Главы 19, 20 и 21 - конец 2 части и книги первой

                Глава девятнадцатая
               
                1

       Лев-великан (появляясь перед Историей): Что, История? Опять примешься за своё? Кровью – с трёхэтажным матом в придачу – будешь перекраивать карту мира?
       История (задрожав в коленках): Да... то есть нет... то есть...
       Лев-великан (гробовым голосом): То-о-гда-а  бе-ре-ги-и-и-сь! При-и-и-дёт к тебе Радзи-и-и-нский (при упоминании имени Радзинского, непревзойдённого рассказчика о великих и ужасных действиях и сценах минувших эпох, у Истории душа в пятки ушла), да с Каменным Гостем, да я на тебя ещё  ка-а-а-к  за-а-р-ры-чу-у! (Издаёт невообразимо страшный рёв.)
       История (едва не дав стрекача на миллиарды лет назад, жалобно и пискливо): П-поняла...
       Лев-великан: То-о-то  же!
               
                2

       А дальше – за гагаринской весною следовало лето, а за летом – следующее лето... Год за годом, десятилетие за десятилетием. Старые чёрно-белые фотографии в старых толстых альбомах смешивались с более поздними, цветными... Жизнь продолжалась.
       А потом:
       Перед моей мамой, ещё совсем маленькой, когда плохо ела, Изя появлялся в овчинном тулупе, который перед тем как надеть, выворачивал наизнанку – мехом наружу, отчего, становясь в нём на четвереньки, и вправду производил впечатление лесного зверя. Мама от удивления тут же раскрывала рот – а с ложкой у её рта Лёле (или Юле) только того и надо было. А много-много лет спустя – уже мне маленькому – Изя однажды что-то откуда-то вытащил показать: это оказался крохотный ботиночек, им бережно сохранённый на память, – из пары туфелек, самых первых, которые мама носила ещё крошкой.
       А потом:
       – Выступает народный артист СССР Сергей Попов! – это Изя, как в советские времена на концертах объявляли знаменитых артистов, приглашал выступить перед публикой в лице хозяев и гостей квартиры 12-й или 13-й пятилетнего Серёжу, моего двоюродного брата (о нём уже упоминал). Серёже усердно помогали взойти на «сцену», то есть взобраться на стул. Со стула он мог выдать что-то очень-очень интересное: прочесть наизусть детские стишки Самуила Маршака, Агнии Барто, других поэтов; спеть что-нибудь популярное в советские годы, подражая исполнителям и взрослым, и юным. Наконец, завершая выступление, кланялся под громкие аплодисменты.

       Ушли шестидесятые – пришли семидесятые.
       В 1977-м (год Красной Шапочки, год Веснухина [31]) – родился ваш покорный слуга.
       И – по странному совпадению – ранней весной того же года в Одессе случится землетрясение: до нашего города оно докатится от Румынии; в городе оно ничего не разрушит, никто не пострадает...
       Если в Одессе происходили землетрясения и раньше, то не при жизни моих родителей, и могли остаться лишь в воспоминаниях старожилов. Тогда как это – которое вошло в историю как Бухарестское, и отголоски которого достигли даже Москвы – к тому времени было самым страшным и разрушительным землетрясением в Европе за последние сто лет.

       ...Голос ТОГО, страшного, мартовского вечера 1977-го: ...ВЕСНУ-у-у-хин!!!.. Красная Ша-а-а-почка!!!..                .                .
                __________

       ...В 1983-м (год Мери Поппинс [32]) моя душевная болезнь резко обострилась...
       ...Была бы рядом Мери Поппинс!..               
________________
31 В 1977-м году были сняты фильмы «Про Красную Шапочку» и «Фантазии Веснухина».               
32 В 1983-м году был снят фильм «Мери Поппинс, до свидания!».

                Глава двадцатая

                1

       Голос моего Неизвестного Друга: А помнишь, Слава, как тебя дома фотографировал Михаил Глед?
       Я: Да, брат известного в Одессе чечёточника Эмиля Гледа (им обоим я приходился внучатым племянником). Когда-то и он был чечёточником... Уже потом – стал профессиональным фотографом.
       Голос моего Неизвестного Друга: На сделанных им больших цветных снимках, которые в рамах во всю величину представали перед тобой со стен вашей квартиры, ты видел долгие годы, каким был малышом...
       Я: Всё это я помню!
       Голос моего Неизвестного Друга: А ведь происходило то ещё в конце 70-х! Тебе было всего два годика. Ты ещё сам не знал ни того, кто тебя, стоявшего на стуле и поддерживаемого мамой, а также – и на Лёлином пуховом диване – фотографирует, ни сколько тебе лет...
       Я: А потом, за 70-ми, пришли 80-е... Помню, по телевизору показывали нашего олимпийского мишку... А что там было, какие страсти разгорелись перед летней Московской олимпиадой, которую многие страны бойкотировали, – ничего этого я не знал по молодости лет. Знал только, что он – мишка! – взлетает на воздушных шарах в звёздное небо...

                2

       ...Крутится, крутится плёнка...
       Это у нас дома, в комнате на столе, работает проектор «Русь»; с его ярким лучом, направленным на светлые обои – они как бы служат нам «экраном» – папа мне, маме, другим нашим близким показывает кино без звука – то, что снял на любительскую кинокамеру. Смотрю и вижу:
       Вот я с родителями на даче в Черноморке, – что-то о том времени и сейчас сохранилось в неясных «кадрах» моей памяти, – мне ещё не было и двух лет. Вот, будучи в гостях у бабушки с дедушкой (папиных родителей), я, маленький, гуляю с ними возле их дома и... вдруг убегаю – в сторону дороги! – Живчик-дедушка за мной несётся во весь опор, быстро догоняет... А вот открывается дверь парадного – это Юля и Изя со мной возвращаются домой: быть может, из парка «Шевченко», куда раз в два года на целое лето приезжал чехословацкий луна-парк и где я, то с родителями, то с Лёлей или Юлей (иногда Изя в стороне лишь наблюдал за нами) катался на аттракционах. Вот мы вдвоём с Изей в скверике, недалеко от нашего дома, сидим на скамеечке, хлебом кормим голубей. Ещё вижу, как я от папы и мамы ловлю подушки в своей детской кроватке, сижу на горшке... А вот я, пятилетний, с родителями провожу лето на другой даче в Черноморке, уже более памятной мне. Дружу там со Славой, мальчиком моего возраста, играю с ним, бегаю, падаю, коленки бью. (Тогда нас – двух Слав вместе – запечатлеет во весь рост на огромной чёрно-белой фотографии дядя Петя, сын Эмиля Гледа.) Также папа снимал кинокамерой наше семейное путешествие по крымско-кавказскому туру на теплоходе «Адмирал Нахимов»: на том «Нахимове», который два года спустя, столкнувшись с сухогрузом «Пётр Васёв», затонет в Цемесской бухте, недалеко от берегов Новороссийска... Во время нашего круиза море было спокойное; разве что под тем самым Новороссийском – и когда корабль из Одессы направлялся к другим городам, и когда, делая те же остановки, совершал обратный путь в Одессу, – слегка штормило. В часы шторма я стоял с папой на палубе, у самого борта; волны с шумом неслись в открытом море – я на них глядел не отрывая глаз... Ещё папа запечатлел кинокамерой, как во время этого тура мы дважды побывали в Сочи. Когда судно первый раз там причалило, – мы с друзьями (которые по морю путешествовали с нами) на двух такси отправились на гору Ахун. А когда во второй раз остановились в Сочи, – на тех же такси с теми же водителями из города поехали снова в горы. Побывали у привольно раскинувшегося в горах озера Рица. Весь путь, пока мчались по шоссе, крутыми виражами поднимались и спускались по горным дорогам, в такси играл магнитофон (правда, этого нельзя было услышать во время домашнего кинопросмотра) и пел нам Вилли Токарев...
               
                Глава двадцать первая

       Больной: Доктор, если я сумею дочитать толстовскую эпопею «Война и мир» до конца, я буду жить?
       Доктор: Уж не тяжесть ли писательского стиля этой книги (и длинные предложения, и раскрутка событий романа тоже длиннее некуда) привела вас ко мне на приём? Признаться, это первый такой случай в моей медицинской практике. И всё-таки, надеюсь, жить вы будете.
       Больной: Правда?..
       Доктор: Правда. Хоть как доктор, а не просто как читатель, я вам скажу: если такая книга вам болезненно трудна, отложите её в сторону... Лев Николаевич не обидится. «Война и мир» могут подождать...
       Больной: А есть ли у вас, доктор, лекарство от частых головных болей? 
       Доктор: Есть. Роман Сервантеса «Дон Кихот». Лекарство для людей всех возрастов. Продаётся без рецепта.
                __________

       ...Я говорил Юле и Изе о своей Мечте о Вечной Юности; но для них это была Мечта, не более. Я, бывало, подходил к сидящей в кресле Юле; напевал ей столь полюбившиеся и созвучные моим желаниям мелодии, прикасался к ней, чтобы осязаемо передать «своё»... Юля принимала всё это настолько близко, насколько был ей близок человек, того желавший, – единственное, чем могли окупиться мгновенья моей душевной открытости.      
       Я стоял и напевал.
       Юля сидела и слушала, тихо, молча.
       Рядом со мной...
       Если бы это молчание было не просто безнадёжным, беспомощным сочувствием всему, что казалось невозможным... Если бы оно говорило столько же, сколько вкладывал я в задушевные напевы... Если бы ему передались пленительные таинства оттуда, где ничто не беспомощно, ничто не безнадёжно...
 
       Голос моего Неизвестного Друга: Чем больше ощущаешь в чём-то «своё», и чем больше «своего» вкладываешь во что-то ради осуществления заветной цели, тем менее заоблачной она кажется, и тем отчётливее в ней проступает такое, которое уже не перепутаешь ни с чем!..

       Нынче передо мной мысленно предстаёт картина зимнего вечера, который я проводил у Юли с Изей, а они – были рядом, были со мной. 
       Юля сидит на стуле у телеэкрана, смотрит кино; я – позади в кресле – присоединился к ней; Изя – в этой же комнате – спит на диване... Как короток зимний день! С его сумерками так рано и быстро темнеет... Тогда никакие посторонние звуки не мешают Изе спать. Не дива ли дивные, бедной старости утехи, снятся ему?   
       Возле меня мерно тикают с полки шкафа маленькие кругленькие часики, им также вторят настенные часы с маятником в другой комнате.
       А в это время герои фильма «Война и мир» живут и умирают, плачут и смеются... Вот Наташа Ростова танцует на балу с князем Андреем Болконским... Вот она вдохновенно пляшет под балалайку... Но мир, казалось, такой хрупкий, ещё не думая о том, не ощущая своей хрупкости, уже близится к войне... Война (как и другая отечественная – через сто с лишним лет) случится тёплым летом, в нежном месяце июне, когда всё будет цвести... Её роковой предвестницей – в звёздном небе уже надвигалась комета Великая – «комета 1812-го года»...   
       Война (а Бородинское сражение в фильме воссоздавалось грандиознейшими по масштабам батальными съёмками!) – она, под залпы орудий и ржание и топот коней, вперёд, на всём скаку прямиком в мясорубку несла солдат в противостоянии двух вражеских кавалерий, российской и французской. Все громы войны как прогремят, так и, успокоившись... на сон грядущий словно улетучатся... А мир, всё такой же хрупкий, пробуждающий и убаюкивающий; мир, в цвете запечатлённый в этой – при несметном количестве героев, участников стольких событий – эпопее: Мир! – после Войны он наступит снова... Душе дано отдохнуть, насладиться временным затишьем. Но все затишья – перед бурями, а бури – перед очередными затишьями. Война и Мир – уже не толстовские – на старушке-земле продолжение следует!.. Пока, наконец, последняя из бурь когда-нибудь не стушуется – в РАССЕИВАЮЩЕМСЯ «дыму столетий»...

                Эпилог к книге первой

                И НИКАКИХ ГВОЗДЕЙ!

       Пан-Иван: Ты посмотри, Иванушка-недурачок! Бабка Ёжка...
       Иванушка-недурачок: ...сделалась девицей красной?!!.. Да!.. – Моей Любушкой-голубушкой!..
       Любушка-голубушка: А всё благодаря тебе, Иванушка-недурачок, – любимый мой!..
       Пан-Иван: О-ба-а-лдеть!!!.. Ну, и сколько тебе, Иванушка-недурачок, с твоей Бабки... пардон, Любушки, причитается за...
       Иванушка-недурачок: Ах, Ваня, иди ты в баню! На себя посмотри: ты сам похож на Бабу-Ягу! (Оборачивается.) А вы, красны девицы, а вы, добры молодцы! Хотите узнать правду? Кроме меня, никто на свете её не знает. Ведь это Кащей Любушку-голубушку заколдовал! Превратил красну девицу – в Бабку Ёжку!..
       Красны девицы и добры молодцы (в один голос): Не может быть!..
       Иванушка-недурачок: Да, не было и не будет никогда более страшного колдовства... Но недаром говорят: любовь творит чудеса! А с добрыми людьми – сила любви моей стала чудодейственнее во сто крат! Хотите узнать, как Кащей был мною побеждён? Как развеялись Кащеевы чары? Как Любушка-голубушка вновь сделалась самою собой – моею судьбой?
       Красны девицы и добры молодцы (радостным хором): Хотим!
       Иванушка-недурачок: Мне, Иванушке-недурачку, люди – из посвящённых – открыли тайну: где находится смерть Кащея! Вот тогда-то я и понял: как глубоко его смерть живая спрятана, как мудрено её отыскать. В каком тихеньком месте она боялась себя выдать:
       НА КОНЦЕ ИГЛЫ (а-га-а-а, Ка-а-щей, – пр-р-рокололся?!..); ТА ИГЛА В ЯЙЦЕ (а ну-ка, иголочка, из яйца шагом марш!); ТО ЯЙЦО В УТКЕ (сгинет Кащей – её утёночек-сыночек родится!); ТА УТКА В ЗАЙЦЕ («И кто меня такую в него засунул?»); ТОТ ЗАЯЦ СИДИТ В КАМЕННОМ СУНДУКЕ (сгинет Кащей – из сундука, как из темницы каменной, зайчоночек освободится!); А СУНДУК СТОИТ НА ВЫСОКОМ ДУБУ («Снимите же скорее этот сундук с моих ветвей!» – воскликнул дуб высокий).
       Красное солнышко (напутствует всех влюблённых): «ДАРОМ ПОЛУЧИЛИ – ДАРОМ ОТДАВАЙТЕ [33]»! И никаких гвоздей!
               
_______________________________________               
33 Евангелист Матфей, «Радостная Весть», гл. 10, стих 8. (Цитируемые из Библии слова выделены мной.)