Заложники замкнутого круга

Пролог

Солнце залило мрачную плоскость сырых холмов, озаряя округу своими лучами. Где-то высоко неслись угрюмые облака и, время от времени, не могу предположить точно — то ли из-за невнимательности, а, может, из-за усталости, — натыкались друг на друга и тихо ругались по этому поводу жадно летящими вниз на сухую траву прозрачными слезами-каплями.
Было тихо и красиво. Будто всё находилось под чарами забвения и покоя. «Не смерть ли это?» — возможно, подумали бы растения, камни, пруды... Если бы, конечно, люди не были убеждены в том, что лишь они, ничтожные, испорченные дети придуманного в древности божества-творца, имеют привилегию сознания и мысли. Но, к моей великой скорби, двуногие-двурукие ведут войну с собственными разумом и душою! Мне искренне жаль души таких низких существ, которые, будучи заключёнными в тела-темницы, медленно тлеют из-за чрезмерных пороков и желаний. И, будучи узниками, души стремятся обрести свободу. Свободу Жизни, свободу от иллюзорного земного мира человеков. И свободу эту может дать лишь Её Величество Смерть. Впрочем, Рождение, являясь хуже Смерти, возвращает в оковы плоти бедные души вновь и вновь в новых земных циклах жизнедеятельности, до тех пор, пока носители этих великих духовных созданий, тешащие себя лицемерием, себялюбием и поддельной добродетелью, не образумятся и не станут готовы к переходу в иные, высшие миры в иерархии Жизни.
Но вернёмся к начатой истории, так как рассуждать о людях можно до бесконечности, и не будет от этого никакого проку, пока каждый сам не найдёт себя.
Утро выпроводило ночь с глаз долой до следующего вечера. Но это для нас, обладающих сознанием племени человеческого, эти две явных противоположности — день и ночь — разыгрывают спектакль относительной враждебности и непримирения друг к другу! На самом же деле это не так! Ибо то, что противоречиво, — то и взаимосвязано. В доказательство сему утверждению могу привести в пример случай, недавно произошедший со мной.


I

Я, находясь в астральном путешествии, случайно сбился со своего маршрута. Не понимаю, как это возможно, но факт остаётся фактом. Пытаясь вернуться на нужную мне траекторию, я петлял тёмными коридорами какого-то мерцающего лабиринта. Видимо, я попал в некий, неизведанный ранее, иной слой астрала. Пока я думал так, прошло неизвестно сколько времени (ведь в зеркальном отражении миров нет времени! И часы здесь абсолютно бесполезная штука), и внезапно я заметил щель в несуществующей стене мысленной материи. Мне стало любопытно и, поддавшись этой могучей силе (с ней, право, сложно бороться!), заглянул в то единственное отверстие, которое, как мне показалось, было окутано неким подобием туманного эфира. О, Небо, что увидели жалкие глаза мои! К моему безмерному удивлению, День и Ночь сидели друг против друга за одним столиком межгалактической закусочной (хотя, правильнее было бы сказать, заправочной станции, ведь все известные и неизвестные нам явления не принимают пищу подобно нам, несовершенным человеческим животным, —  о н и  подпитываются энергией непосредственно всем своим духовным бесплотным естеством). Тьма и Свет любезно осыпали друг друга комплиментами и обсуждали, какие ещё шутки можно проделать над людьми!
В это время их подопечные — тёмные и, соответственно, светлые цвета и оттенки дурачились около своих покровителей, то отступая по разные стороны фронтов, то с огромной скоростью несясь один на другого, заполняя исчезающую перед ними пустоту бытия. Сливаясь, цвета-дети издавали, думалось мне, то, что людьми принимается за беззаботный смех и счастливое веселье.
Признаться, я был поражён! Люди, по собственной глупости не ведающие счастия самого своего низкого существования, казались ничем перед счастьем этих, окружающих их всегда, творений!
И тут, ясно осознавая грубое вторжение моего взора, День и Ночь одновременно прервали телепатическую беседу и вся их энергия была обращена на меня; они как бы смотрели на меня, если бы, опять-таки, по земным понятиям, имели глаза. От неожиданного этого воздействия я мигом очутился в своём бедном теле в холодном поту и с чувством неизвестного, гнетущего ужаса, пытаясь переварить увиденное. «ОНИ ЗАМЕТИЛИ МЕНЯ!» — пронеслось молнией в моём сознании. Эта мысль ни на мгновенье не покидала меня. и в перманентном беспокойстве я вышел на улицу и побрёл, куда вели меня непослушные с этого момента ноги, в непроглядном сыром тумане, опустившемся на знакомый город. Шёл я, сам того не ведая, и при этом не сопротивляясь.

* * *

Покидать тело в виде астрального двойника я больше не мог, поскольку — я был уверен в этом — меня там ждали и неизвестно какая участь была мне приготовлена! Скорее всего, там поднялась тревога, а моя личность стала объектом повышенного интереса какой-то астральной полиции, если таковая имеется, конечно. Я чувствовал себя преступником! Гнетущее странное чувство пожирало меня изнутри, и я сожалел о своём любопытстве, стоившим потерей покоя и свободного выхода из тела. Что ж, теперь, вопреки искушению хоть на миг уйти из этой  а н т и р е а л ь н о с т и,  я должен был удерживать себя оставаться на грешной матушке-земле. С этим заключением и, немного успокоившись, решил зайти в таверну «Доппельгангер»  , что на углу Первой и Девятой Фаз Луны (не удивляйтесь, я сам принимал участие в планировании и присуждении названий улиц и районов города; по сути, я им владел).
Сразу я не обратил внимания на ту мелкую подробность, что я был совершенно один! Ни единое живое существо не встретилось мне, ни единого звука не издал сумрачный город, опоясанный сном.
И вот я уже, не без отвращения, протягиваю руку к влажной ручке двери таверны. Как обычно, споткнувшись о высокий порог, вежливо выругавшись и горячо поблагодарив создателя этого злополучного порога, который, видимо, покушался на меня, я проник внутрь ярко залитого переломными лучами от вездесущих зеркал подвального помещения. Я никогда не утруждался вопросом, чья это была дурацкая идея — наставить десятки зеркал, но сейчас мне стало противно, когда в каждом из них отражалась моя собственная физиономия, на которой красовалось беспокойство и ожидание чего-то ужасного. Я оглянулся по сторонам. «Уж больно тихо здесь!»
— Куда все попрятались, довольно играть, выходите! — крикнул я, но остался без ответа и единого движения.
Я снял шляпу, из под которой тут же вылетело облачко приютившегося там уличного тумана, и повесил её на крючок. Подойдя к барной стойке, я негромко прокашлял, тем самым давая знать о своём присутствии.
Странно: никто не отреагировал. Тогда я, уже полукрича, стал звать бармена. Снова ничего. Это уже меня явно разозлило! Пробормотав что-то себе под нос, я встал с высокого табурета и потянулся сам наполнить себе стаканчик-другой крепкого домашнего грога. Осушив содержимое гранёного стеклянного предмета одним залпом, не моргнув, я наполнил его вновь горячительной жидкостью. Пил спиртное я впервые в жизни! И, поднеся стакан к устам, я сделал первый глоток, как тотчас, поперхнувшись, сплюнул пойло на пол. Дверь распахнулась с такой силой, что всё вокруг задрожало и завибрировало, и я удивился тому, что она при этом оставалась на своём месте. Та комната, которая скрывалась за ней, была погружена во мрак, хоть глаз выколи. Следом за этим, там, внутри, послышался шорох перелистывания страниц довольно старой книги, готовой вот-вот рассыпаться в прах. Не знаю, что заставило меня взять свечу и пройти в тёмное помещение, но я повиновался без колебаний.
Как только я оказался один на один в зловещей комнате с тьмой, дубовая дверь с тяжёлым скрипом захлопнулась за мной, едва не потушив и без того тусклое пламя свечи, двигающееся в больных конвульсиях, сменяющихся трепетными балетными па. Я не попытался даже повернуться и открыть дверь. Сейчас мне стало не до этого! Какие-то прыгающие вибрации манили меня и я следовал за ними как слепой, семенящий за собакою-поводырём через широкую и опасную дорогу.
В этот момент я завидовал слепцам! Как бы я хотел не видеть того, что мне довелось увидеть! Слепые — поистине счастливые люди, хотя и не осознающие этого. Ведь они не могут творить зло, они всё время остаются сам на сам со своим внутренним миром, они лучше знают цель и смысл своего прихода на землю! Они глубоко копаются в себе, стремятся достичь единения и гармонии. Так, по крайней мере, мне тогда казалось. А я — такое несчастье рядом с ними!
Ударившись плечом о какой-то твёрдый и крупный предмет мебели, я наклонился и осторожно сделал шаг. Опускающаяся правая нога на что-то наступила и, потеряв равновесие, я распластался на сыром и холодном бетонном покрытии. Свеча, чего и следовало ожидать, потеряла свет. Хорошо, что я всегда носил в кармане брюк спички (хотя я не являлся курящим), и похоже они, невзирая на туман и слякоть ноября, оставались дееспособными. Нащупав подле себя короткий и ещё тёплый цилиндр восковой свечи, я зажёг спичку и поднёс её к фитилю. Но внезапно ворвавшийся из открытого настежь окна (что я только что узнал) поток воздуха помешал зажечь свет. Я снова чиркнул тонкой палочкой о шершавое покрытие спичечного коробка. Убедившись, что ветер не повторит свою попытку оставить меня в темноте, я заставил фитиль дымиться, и вот свет, танцуя, начал прорисовывать мне место, в котором я очутился.
А попал я в рабочий кабинет-гостиную владельца таверны. В этом я убедился, заметив его портрет на стене. Вот только естественный вопрос, где же, собственно, находится этот владелец, пока меня не посетил. Проведя вокруг себя светом мерцающего огня, я обнаружил ту самую раскрытую книгу в твёрдом переплёте, чьи шорохи вынудили меня очутиться здесь. Пошарив глазами, я взглянул на её обложку. Удивительно! Она была до средины исписана, но на ней не было названия! Наугад открыв потрёпанную страницу, я принялся читать.
«Не может быть! — всё, что я только и сумел произнести с ужасом, — Ведь здесь описываюсь я! Это розыгрыш? В таком случае должен признать, что он удался. Но кем и — главное — с какой целью?!»
Тут же моё ошарашенное лицо залилось гневом.
«Где этот шутник? А ну-ка, покажись, и ты пожалеешь о своих фокусах!»
Внезапно земля задрожала подо мной и сознание больше не принадлежало мне.
Но душою я чувствовал, что в мой гроб был вколочен последний гвоздь.

II

Когда я пришёл в себя... «Лучше бы не приходил!»
Передо мной во всей красе предстали... «Нет, я боюсь об этом говорить!»
День и Ночь!
«Как?... Я же не в...»
— ...Астрале? — одновременно передали мне завершение моей мысли Тьма и Свет.
Я запнулся. «Неужели это возможно? Я брежу? Я хочу бредить!»
— Мой Друг, — начала Ночь (признаюсь, Она дьявольски очаровательна!), — Ты лицезрел  т о,  что ни одному смертному не дозволено! И, честно, Я не знаю, как  т а к о е  могло произойти... Впрочем, это уже и неважно!
— Теперь  м ы  не покинем  Т е б я.  Отныне Ты  н а ш!
— Но чего вы хотите от меня?! — я явно был выбит из колеи. — Что меня ожидает? Какая кара? О, не томите меня ожиданием!..
— К а р а? — удивлённо переглянулись Брат и Сестра и, не дав мне времени о чём-либо подумать, продолжили разговор мыслями:
— Нет, о, что Ты? Отныне Ты зависишь от Нас так же, как Мы от Тебя. Но не волнуйся. Ты всё узнаешь,  к а к  Тебе угораздило изменить своё неприметное существование! — и Оба лукаво усмехнулись.

После этого так называемого разговора мой рассудок поплыл в калейдоскопе звёзд и галактик, приятная карусель мыслей отняла сознание и я окунулся в  в е ч н о е  беспамятство...


III

Жизнь в округе текла мирно и скучно. Всё было прикреплено на своих местах и ничто не могло нарушить тот поросший плесенью существовавший покой, царивший здесь. В небе, перекрикиваясь, летела стая журавлей, которые с наступлением осени покидали эти края и устремлялись в долгий и трудный перелёт.
Гуго Харен выглянул в окно. Его пронизывала мелкая и неприятная лихорадочная дрожь. Отпив из стальной кружки пересоленного супу он, поморщившись, проглотил остывавший обед. Звук шагов и стук в дверь заставили его оторваться и, набросив пальто, пройти в прихожую. Открыв, он увидел почтальона.
«Распишитесь вот здесь, мистер Харен», молвил почтовый служащий, протягивая тому бланк и карандаш. Получив их обратно, он вытащил из синей сумки пухлый коричневатый свёрток и вручил его адресату. После этого, пожелав благополучия, развернулся и весело зашагал дальше, потирая остывшие обветренные руки. День и вправду сегодня был необычно морозным, хотя лето только закончилось.
В недоумении постояв с минуту на крыльце, стараясь понять, от кого и по какому поводу он получил послание, издававшее странный запах, Гуго оглядел унылые окрестности.
В это полуденное время на улицах было практически пусто. Деревья начали мало-помалу перекрашивать свои листья в тон смело наступавшей осени, земля остывала и приобретала влажность, собирая пыль и мелкий мусор. Речушка, бурлившая недалеко отсюда, к востоку, казалось, теперь тихо всхлипывала. Ветер, словно небесный пастух, нагонял пудовые, налитые свинцом тучи, формируя из них мрачное стадо. А стадо, в свою очередь, так и грозило оросить всех и вся прохладным душем.
От булочной вкусно пахло свежеиспечённым хлебом (который здесь выпекают дважды в день), а через дорогу на зарешеченных окнах кирпичного старого здания наклеенными золотистыми буквами красовалась крупная надпись «Ювелирная лавка Феликса». На перекрёстке у столба пошатывался нагрузившийся монах, прискорбно жалующийся на свои непослушные ноги, протягивая при этом кверху руки и делая молящееся выражение круглого лица. И как ему ещё удаётся при этом сохранять равновесие! Не стерпев, ветер ответил на его мольбы, сбив с ног. Служитель монастыря упал в лужу, запачкав и промочив помятую рясу. Гуго невольно усмехнулся этому зрелищу. Видимо, у старика была весомая причина на то, чтобы вот так напиться элем, хе! Истратил всё подаяние прихожан на выпивку, спятивший ворчун.
Мимо как раз проходил патрульный, направлявшийся в отделение, и, узрев забавную картину, поспешил к чудаку-комедианту, нарушителю общественного порядка. С трудом подняв грузного монаха, он поволок его за собой, так как времени не было (да и желания!) тащить на собственном горбу его, как непослушное животное, в монастырь. Сыпля тихими проклятиями, полицейский подгонял вперёд изумлённого и возмущённого батюшку.
Харен, забыв, что стоит на холодном воздухе слабо одетым, ещё раз быстро окинул взглядом удаляющуюся парочку и угрюмые кирпичные постройки, зашёл в тёмный одинокий дом стиля чопорной викторианской эпохи. Удобно устроившись в кресле у камина, он ножом разрезал края свёртка и извлёк, в первую очередь, белый, аккуратно сложенный лист с красивым мелким почерком.

«Уважаемый господин Г. Р-м. Харен!
Вы, должно быть, удивлены, получив эту скромную посылку. Не думаю, что Вы можете знать меня (впрочем, как и я — Вас), да это, собственно, и не важно. Я пишу Вам от своих  П о к р о в и т е л е й.  Уж с Ними Вы ТОЧНО знакомы! Мне дано было распоряжение — я его исполняю (и, между нами, у меня нет другого выбора). Помимо письма, Вы также обнаружите  _т_о_,  что должно кое о чем Вам напомнить. На этом мои полномочия подходят к завершению.
Удачного и скорейшего Вам  в о з в р а щ е н и я!»

Сердце Гуго застучало, как паровой молот, руки затряслись, а дыхание участилось. Один взгляд на него теперь — и можно было смело судить о том, что смертельный ужас постиг его. Седые волосы (хотя ему едва перевалило за тридцать) намагнитились и по ним будто прошёлся ток. Лицо застыло, мышцы напряглись. Так он замер и простоял пять-шесть минут. Наконец преодолев оцепенение, он осторожно протянулся к пакету и вынул Предмет... Теперь потоки мыслей и вопросов брали приступом его мозг.
«Это... это невоз.. невозможно! Неужели... ОНИ НАШЛИ МЕНЯ!»
В горле стоял ком. Теперь бросило в жар. Он ещё раз пристально посмотрел на Предмет, повергший его в бездну тревоги и страха.
Бежать было некуда. Всё рухнуло. Десять месяцев он скрывался от Них, но Они всегда находились рядом: День прятался в его тени, Ночь — в свете.
Они поместили его в кошмарную Иллюзию... Но такую реальную! Как этот мир — сплошная Иллюзия, ничего нет, всё вокруг — лишь сплошной Обман. И мы сами обманываемся! Ведь это мы живём в нём, полные неведения, мы сами, люди, и создали его! А он ничего не мог даже заподозрить и спокойно себе коротал дни в одиночестве...
В этот вечер он не мог уснуть, странная дымка окутала его мысли, и всё время чудились какие-то зловещие образы, фигуры во тьме и, ему казалось, они отзывались о нём с насмешкой...

* * *

Следующей ночью, погружая чемоданы с вещами и различными непонятными приборами в багажник такси, он указывал водителю адрес. Сейчас его ожидало около двадцати минут езды. Гуго, делая тщетные попытки гнать назойливые мыслеформы прочь, пытаясь через отражающее стекло автомобиля разглядеть знакомые пейзажи. Тряска утомила его. Стёртые покрышки колёс неуклюже прыгали на кочках, отбрасываемые ими мелкие камни и пыль разлетались по разные стороны от просёлочной дороги. Мотор ворчал и кряхтел, будто старик, больной туберкулёзом и астмой.
Добравшись до железнодорожной станции и расплатившись с сонным водителем, Гуго Харен с опаской взглянул на светящийся циферблат часов, установленных под кривым шпилем старой деревянной кассы. Убедившись, что всё спокойно, поплёлся за билетом.
«Ну вот, теперь нить Прошлого окончательно связала меня» — вздохнув, отметил он про себя.
Не прошло и четверти часа, как к перрону со свистом и тяжело двигаясь, подходил громоздкой состав. Гуго насчитал восемь вагонов.
«Странная, однако, цифра! Уж больно  э т о  мне что-то напоминает...»
Это число он наблюдал отовсюду с самого первого момента приезда сюда, не обращая, впрочем, на это внимания.
Звонок, предупреждавший об отправлении поезда, прервал его думы. Заскочив с необычайной ловкостью в тамбур, он прошёл к своему месту в вагоне и рассовал свой багаж под скамьёй; сам незаметно для себя погрузился в глубокий сон, едва ушёл кондуктор, проверяя дальше пассажиров.

Но господин Харен и не подозревал о том, что забыл взять с собой Предмет, представлявший собой что-то схожее с ключом, разделённым вдоль надвое чёрным и белым цветом. Что это значило, было известно лишь ему (имея в виду людей). Предмет этот являлся не просто символом или сувениром — то было его Сознание...


IV

Пытаясь убежать, оторваться от такой близкой и ужасной участи, которая выпала Гуго, он сменял адреса, имена, почерк, привычки... Но ведь от себя, как и от судьбы, не скроешься! Да и что такое Судьба? Она у всех непоколебима, её нельзя изменить — можно лишь влиять на неё, но концовка — то, что нею предначертано — всегда будет выполнена в точности. Ведь мы сами себе выбираем путь ещё до рождения в облике и плоти человеческой!
Но как бы сложилась жизнь господина Харена, не произойди  т о г д а  столь мистических и непонятных, зловещих событий, последовавших за случайной ошибкой (?), нелепостью (?) путешествий в Астрале? В Милгарде   Гуго довелось увидеть запретное, немыслимое. То, что не входило в Программу Человечества. И с того самого момента, сам того не осознавая, он стал заложником. Заложником Астрального Плана. Таким же, как и День, таким же, что и Ночь... Он теперь принадлежал Им, Они — ему.
Обманом питал себя Гуго, тешился хрупким миром иллюзий. На него были наброшены невидимые оковы — ни один Гудини не смог бы от них освободиться, проживи он хоть сотню жизней. Оковы сии отправили заключённого в мир загадочных созданий, мифических существ, фантазий и ожидающих своего часа идей... Он был всё это время там, куда исчезают без следа жертвы (?) Бермудского треугольника и некоторых подобных областей сей весьма дьявольской планеты — в этих местах наш мир пересекается с Зеркальным миром, он такой же, но угрюмый, мрачный и безжизненный (с точки зрения людей). Мы не можем видеть и ощущать Зеркальный мир, так как у него иные вибрации и частоты — точно так же радиоприёмник ловит радиоволны, но не может поймать телевизионные частоты, но мы ведь знаем, что они существуют! Либо это могут быть всяческие параллельные реальности, рукотворные и спонтанные переходы, червоточины и бог весть что ещё; а опросить тех, кому довелось столкнуться с подобного рода явлениями нам, как правило, не представляется возможным.
Сознание с момента первого обмена мыслями с Тьмой и Светом больше не принадлежало Гуго Харену. На мнимом поезде плыл теперь его доппельгангер в лабиринты Космоса, в коридоры Пустоты... Туда, откуда не возвращаются по собственной воле, кто зависит там от ощутимой и видимой воли Вечности — Создателя Жизни, Жизни — а не человеческого несуществования.
Гуго был там, где Ночь равна Дню, в прекрасном и коварном месте, где Хаос и Порядок ведут извечную борьбу, породившую бесконечность миров, явлений и созданий...
И все они — фигуры на шахматной доске Сверхсознательного — Высшего разума. Разума, который и сам не может ответить на вопрос: А зачем  в с ё  было сотворено Им, зачем и как Он сотворил Себя?.. Зачем появилась Жизнь?..


октябрь 2007