О мате

С тех пор как вышел закон о запрете мата в СМИ и художественных произведениях, интернет захлестнула волна ханжества и тошнотворной цензурщины. Кто-то начал прибегать к постыдным эвфемизмам, кто-то и вовсе исключил из языка всю грубо-экспрессивную лексику и теперь ограничивается словами “попа”, “какашки”, “фигня”, а секс называет исключительно занятиями любовью. Мне кажется, я редкий человек, который своими действиями, а теперь и словами пытается доказать, что КОРОЛЬ-ТО ГОЛЫЙ, мат в интернете никто не запрещал, а грубо-экспрессивную лексику и подавно.

Я не буду обсуждать бредовость закона о запрете мата в СМИ и публикующихся художественных произведениях. Меня никто публиковать не собирается и вряд ли кто-нибудь когда-нибудь опубликует, что, конечно, печально, но одновременно позволяет мне говорить то, что я хочу, и то, как я хочу. Законы законами, но нашего собственного мнения никто не отменял. И даже если бы нам всем запретили материться, то это вовсе не значит, что мы должны становиться защитниками этого запрета. А я в интернете всё чаще слышу обвинения в нецензурщине и непотребщине в литературе – это касается моего творчества и творчества многих других начинающих авторов. Обратите внимание, в ход идут уже такие слова, как непотребщина, похабщина, грязь, а это выходит далеко за рамки нецензурной лексики и официальных запретов. Тут уж я вообще не знаю, как отвечать. Отвечать здесь нечего, надо показывать и показывать то, что уже стало классикой. И непотребщину и похабщину мы видим и у Кортасара, и у Маркеса, и у Джойса, и у Ерофеева, и у Фолкнера, и у Бродского, и у Набокова и даже у Булгакова Маргарита ходит, простите меня, голая. И по улицам Москвы! Сейчас бы писателя обвинили в жестокости и цинизме, раз он женщину (этим бы возмутились феминистки) пустили голой (этим бы возмутились все моралисты) по улицам Москвы (этим бы возмутились представители урбанистической журналистики, а также те, кто имеют отношение к городской администрации). Действительно, похабщина жуткая!

Когда меня били на поэтическом конкурсе и говорили, что я, мол, зачитал стихотворение, состоящее сплошь из ненормативной лексики, я возражал, что матерных слов в стихотворении и не было, на что мне совершенно серьёзно, без доли иронии отвечали: “Ненормативная лексика – это всё, что может оскорбить человеческий слух!”. Ишь до чего дошли! Тогда первым надо сжечь Достоевского и Горького за то, что от натурализма некоторых их пассажей субтильные дамочки могут упасть в обморок. А если меня оскорбляет сатира Гоголя, Салтыкова-Щедрина, Ильфа и Петрова, Зощенко? Они, значит, тоже становятся ненормативными?

Мне говорят, что мат и вся эта похабщина – это ребячество! Великие, взрослые писатели решают вечные вопросы и пишут исключительно о митингах и монастырях. Ну и пусть! Даже если я когда-нибудь приду к тому, что мат и Высокая Литература несовместимы, то это вовсе не значит, что это так. Просто придёт возраст и я переключусь на что-то другое. Но зачем что-либо отметать? Всякой литературе - свой язык. Есть та литература, где матершине нет места, есть та, где без неё не обойтись. Отметая мат, мы будем вынуждены сжечь матерные стихи Пушкина, Лермонтова, Есенина, Маяковского, я уж не говорю о романах того же Венедикта Ерофеева.

Мне говорят, что правильные мысли должны быть выражены правильным языком. Да плевал я на эту правильность! Нет правильных и неправильных мыслей. Равно как и нет правильного и неправильного выражения. Мои мысли настолько же правильны, насколько я их и выразил. И если я матерюсь, значит у меня были такие мысли, требующие такого выражения.

Да, кому-то такая литература, которую представляю я и ещё очень много молодых, начинающих писателей, покажется грубой. Но это исключительно вопрос вкуса, и я никого не заставляю это читать и не призываю отметать литературу без мата. В Испании есть поговорка - el amigo de todos es el amigo de nadie. Друг всем - не друг никому. Каждого захватывают свои слова, а написать литературу для всех невозможно.

Язык - материя чрезвычайно гибкая. И мат не всегда неуместен и не всегда уместен. Равно как не везде уместна поэзия и лингвистическое красование. Единых рецептов нет. Каждому времени, каждому поколению, каждому произведению - свой язык. Поэтому литературе так трудно учить. Поэтому писать научить невозможно. А когда запрещают мат, мне кажется, будто меня пытаются ткнуть носом в ссаки, мол, смотри, как нагадил. А ведь я не собачонка и не гадил я вовсе. И я не понимаю, почему в Аргентине можно писать о лобковых волосах, в Америке можно писать о е***, а мы до сих пор пишем о том, как ветер по полям весной гуляет и как это грустно, когда любимая к другому уходит. На дворе XXI век, а мы стараемся вернуться в XVIII, и даже Пушкин бы плюнул на нас и сказал: “Фу, старичьё! Пойду в бордель пое****!”.