Потерянная нога

Я проснулся от жуткого запаха вони. Он доносился откуда-то поблизости, но я никак не мог определить откуда. Не вставая с постели, свесив голову, я заглянул под кровать, но там не было ничего, что могло бы издавать подобное зловоние – только использованные шприцы, обконченные презервативы и окурки. Я знал, что в холодильнике уже как месяц пусто, и поэтому с кухни вонять не могло. Я давно перестал тратиться на еду, благо организм её особо и не требовал. Мне хватало одного сэндвича в неделю. Остальное чувство голода убивали те химические вещества, которые гуляли по моим венам. И это было прекрасно, а главное – удобно.
Я было подумал, что запах идёт с улицы, но окна были закрыты. На улице лето, но мне всегда п*****ки холодно. К тому же, я всё время боюсь, что меня продует. Ненавижу простуду, нос закладывает и хрен ты чего нюхнёшь, а нюхнуть иногда, знаете, хочется.

Я понял, что запах исходит от меня. Я, конечно, давно не мылся, но бл*** – так даже бомжи не воняют, а уж поверьте мне, воняют они мощно! Я однажды вы**** одну бомжиху, просто потому что она послала меня на х** – я,  мол, пристроился к помойке и нассал на её матрас, который она прислонила к мусоросборнику. Пусть знает, сука, как прерывать мой мочеиспускательный процесс! Потом неделю носил на себе её запах и вшей. Так вот, даже тогда от меня так не несло!

Я засунул палец себе в жопу и, хорошенько испачкав его, поднёс к носу, но засохшее в ней говно пахло так же, как и всегда пахло. Я потёр пальцами яйца, но в их аромате тоже ничего не изменилось – всё тот же сладкий запаха мускуса, который получается при смешении пота и спёкшейся спермы, который так нравится мальчикам и заставляет девочек мокнуть.

И тут какая-то странная, пугающая, но, вместе с тем, подсознательно кажущаяся правдивой мысль закралась в мою голову. Я понял – воняла моя нога. Я уже несколько дней подозревал, что с ней что-то не так. Сначала появились синяки, потом они превратились в язвы. Чтобы заглушить боль, я старался накачивать их всяким дерьмом и боли как бы и не было, но выглядела она жутко. Она уже была, как бы сказать, будто бы не моей что ли. Это было не воспаление, нет. Она была холодного, отталкивающего цвета. Язвы стали чуть глубже и когда они приобрели совсем жуткий вид, я перестал снимать штаны и смотреть на них. Я знал, что такое бывает и что у многих проходит. Тем более, она не воняла! С х***и она начала вонять?

Надо было снять брюки и посмотреть, что с ней, но я боялся. Если она так воняет в брюках, то как же она запоёт, когда я их сниму? Я слышал, что гниющие ноги выделяют какой-то микроб, который, попадая в лёгкие, вызывает пневмонию. Гангрена и пневмония на одного человека – это чересчур много. Не хватало ещё проказы и гонореи для полного комплекта. Хотя гонорея у меня как-то была. Ничего страшного - выжил.

Запах был невыносим, и с ним надо было что-то делать. Надо было хотя бы открыть форточку, может, нога так воняет из-за того, что она вся пропотела. В комнате было уже п*****ки жарко. Стоял июнь, и солнце било прямо в окно, так что нет ничего удивительного в том, что я был потный, как е*****ся техасская шлюха. Но тут я обнаружил, что не могу встать! Только пошевелив ногою, я почувствовал невыносимую боль. Как будто бы её сверлили тысяча дрелей, как будто бы её кости дробил огромный металлический сапог, испещрённый самыми острыми иглами. От боли я блеванул себе на грудь и завнояло ещё больше! Какого х** я блеванул?! Чем я блеванул?! Я же ничего не жрал. Но на моей груди красовалась жёлтовато-красноватая липкая блевотня, хуже которой воняла разве что моя нога.

Слава богу, у меня под жопой был телефон – я всегда кладу телефон под жопу, когда я ложусь спать, иначе я его проё*****. Сложно не про**** телефон в том сральнике, в который превратилась моя квартира.

Я позвонил Майку, районному коновалу. Он ещё никого не вылечил, но он знает толк во всех этих медицинских делах.

- Майк.
- Что, Джонни? Тебе опять нужны таблеточки?
- Нет, Майк. В смысле, и это тоже. Но это не главное.
- Что может быть для тебя главнее таблеточек? Ты что там, совсем что ли с ума сошёл? Или женился?
- Какой на х** женился, Майк? Я не за этим тебе звоню.
- А тогда зачем же? Подрочи и ложись спать. Завтра будет товар. Сегодня всё по нулям.
- Бл***, Джонни! Да выслушай же меня!
- Что?
- У меня… У меня какая-то хе*** с ногой.
- Хахаха! Хе*** с ногой. Этого давно следовало ожидать.
- Ты о чём, Майк?!
- Бл***, да ты долбишь столько же, сколько девственник-подросток теребит свой писюн! Чего ты хочешь от своего организма? Хе*** с ногой – это минимальное, что могло с тобой произойти.
- Что ты несёшь, Майк?!
- А что с ней не так?
- Я не могу встать. И… она воняет.
- Как она выглядит?
- Я не знаю.
- Как это “Я не знаю”. Это же твоя нога!
- Говорю тебе, я не знаю! Я в брюках.
- Ну так сними их!
- Я боюсь!
- Какого х***!
- Майк, мне страшно!

Майк повесил трубку. Эти уё*****е повторяющиеся гудки, которые всегда означают одно – тому, с кем ты говорил, надоело тебя слушать, ты его з****л, и он вешает трубку. Иногда мне кажется, что Господь так же избавляется от людей – ты его заё******, и он роняет на тебя кирпич. Или заставляет твою ногу вонять и гнить, а сам сидит, ржёт и смотрит, как ты будешь с этим со всем существовать.

Я уже проклял Майка и пожелал ему рака простаты, яичек и доброкачественной бл*** опухоли кишечника, как кто-то постучал в дверь.

- Джонни, открой мне!

Это был голос Майка.

- Бл***, как я тебе открою, Майк! Я не могу пошевелиться.
- Твою же мать.

У меня началась паника. Друг честно пришёл мне на помощь, но я даже не могу помочь ему хоть как-то помочь мне. Я был абсолютно беспомощен. Я лежал на этой постели и вонял, потел и гнил. Вдруг, неожиданно Майк оказался прямо передо мной – он просто вбежал в комнату и принялся расстёгивать мне брюки. Сбоку мы походили на двух изголодвавшихся друг по другу п*****ов, которые вот-вот предадутся акту пид****** любви.
- Как ты сюда попал?
- Джонни, ты му***.
- Почему?
- Дверь была не заперта.

Я совсем забыл, что никогда не закрываю дверь, потому что, - а ну-ка догадайтесь!,  – я всё время проё***** ключи, и очень часто были ситуации, когда из-за этого я не мог выбраться из собственной квартиры, а надо было пи**** как.
Майк упорно пытался стянуть с меня штаны. И это у него не очень получалось. К слову, у меня было всего две пары брюк. На ноги я напяливал или свободные льняные брюки а-ля святые семидесятые, или джинсы-яйцеприжемалки, которые на мне сейчас и были, хиповые до неприличия, будь они прокляты, потому что они были такие плотные, что ни*** с моего потного тела не снимались. Я лежал и испытывал адскую боль, стоило мне только пошевелиться, поэтому Майку нужно было стягивать их с моего тела, подобно тому, как фимозник натягивает головку своего х***а – с болью и скрипом. Моя нога была чувствительнее обнажённого х***, поэтому это сравнение весьма уместно. Мне было больно и противно. Каждая складочка этих ё***ых брюк терзала мою плоть. Каждое неловкое движение Майка заставляло меня плакать. Тошнота невольно подбиралась ко рту, и я уже чувствовал  вкус блевотни. Вонять начало ещё больше. От запаха Майк начал кашлять и сам блеванул, а ведь он снял брюки только наполовину!

- Майк, ты что, никогда не видел гниющую ногу?
- Джонни, я стоматолог! Какая на*** гниющая нога!

И тут я понял, в какую же ху*** я попал. У меня гниёт нога, к которой бл*** прилипли эти проклятые хипстерские брюки, меня лапает стоматолог, которого тошнит от моего запаха, и всё ради чего – чтобы бл*** выжить, чтобы продолжить бл*** так же ничтожно существовать! Господа, я отказываюсь признавать эту жизнь со всей её ху*****ью! Зачем она была нам дана? Почему я до сих пор не сдох? В чём смысл моего существования? На эти философские вопросы вам даже Дарвин не ответит, а ведь он был мужик умный. Я всю жизнь предпочитал просто молча гнить и с лёгкой иронией, с интеллигентным безразличием смотреть на весь этот пи****. Но какое бл*** безразличие, когда ты воняешь, как восемь трупов, и тебя блюёт от боли какой-то красновато-жёлтой х****й.

- Майк, почему я блюю?
- Ты-то ладно. Почему я блюю?
- Ты дышишь моей ногой!
- А ты живёшь с этой ногой.
- Ты предлагаешь мне умереть?
- По-моему, умереть тебе предлагает сам Господь Бог.
- Не приплетай его ко всей этой ху***!
- А кто ещё виноват?
- Не знаю, может, тот самый Всемирный Баланс, или Всемирный Разум, Вселенский Разум или как его бл*** называют сайентологи?
- Во всём виноват героин, чувак!
- Возможно, ты прав.

Он ещё раз дёрнул брюки, они поддались, но несильно. По крайней мере, стало видно прогнившую до самых костей кожу, вернее, то, что от неё осталось.

- Джонни.
- Что, Майк?
- Твоей ноге п****ц.
- Твою мать, Майк, это была моя любимая нога!

Это была моя любимая нога. Сколько мы с ней прошли дорог и дорожек! Сколько девочек я ею ласкал и доводил до экстаза. Сколько мячей эта нога пинала в детстве, когда я ещё любил играть в футбол. Страшно вспомнить, а ведь когда-то я танцевал латино-американские танцы и как танцевал! У меня был обтягивающий костюм, обильно покрытые лаком волосы и тонна блёсток на моей коже и вообще, я выглядел как самый последний п****ла в свои 14 лет, но все мамочки были в восторге.

Сколько рож изуродовала эта нога и от скольких расправ она помогала мне съе******! Сколько мужчин завидовало её грациозным, атлетическим формам, её крепким, подтянутым мышцам, а главное, в высшей степени благородным коленкам. В паре с другой ногой она составляла неповторимую гармонию, гармонию моего тела, гармонию моей мужской красоты! О нога, прими мой скромный анафорический панегирик и догнивай с гордым сознанием собственного достоинства!

Тут Майка всё это зае****, он достал ножницы из своей сумочки, в которой он иногда носил медицинские принадлежности, но чаще приносил мне наркоту. Я испугался, его рука начала стремительно опускаться к моей драгоценной гниющей ноге.

- Майк, остановись! Что ты делаешь!
- Я знаю, что делаю! Отвали!
- Неужели ты решил её отрезать!?
- Не этим же!

Он разрезал брюки. Мои любимые брюки, даром что я их проклял. Разрезанные лоскуты он бросил на пол. Больше они уже никогда не будут блистать на хипстерских вечеринках. Хвала им и пусть земля им будет пухом! Но боже мой, какое жалкое, ужасное, пугающее, блевотно-отвратительное, вопиюще-омерзительное зрелище представляла собой моя нога. Это был дочерна сгнивший обрубок, в котором уже с трудом узнавалось присутствие чего-либо человеческого, а тем более чего-либо одушевлённого. Представить, что это могло быть живым, значило представить себе нечто до такой степени страшное, что даже у трупа пойдут мурашки по коже. Нога была мертва. А я был жив. Вот такая у нас с ней была несовместимость. Я уже смутно, неопределённо сознавал, что дальше мы с ней пойдём разными путями, причём свой путь я продолжу на одной ноге.

Майк тут же блеванул на неё и упал в обморок. Я же как назло находился в сознании. Видимо, я уже потерял всякое чувство отвращения и омерзения, потому что я сам был само отвращение и омерзение.

Я не знаю, почему я не умер от интоксикации. По-моему, столько гнили не может вынести ни один человеческий организм. Но, видимо, мой уже был к такому приучен – десятилетний стаж наркомана не может не дать о себе знать. Я закалил свои вены, печень и сердце такой хе****, что какая-то там гангрена ему кажется лёгкой простудой. Я жил и знал, что я буду жить. Но меня это не утешало. Отныне, с этого дня, с этого момента, я – инвалид, я ничтожество, я урод, я жалкое подобие человека. Никакая шлюха, даже больная спидом, сифилисом и герпесом одновременно не ляжет со мной в постель, увидев под самыми яйцами культю. Я понял, что нога будет ампутирована. Я понял, что это неизбежно. Я понял, что ногу я потерял.
Майк пришёл в сознание.

- Джонни, с твоей ногой надо кончать.
- Я знаю, Майк.
- Иначе ты сдохнешь.
- А может, лучше сдохнуть?
- Не знаю, Джонни, тебе решать.

Молчим с минуту оба.

- Нужно вызвать скорую.
- Ни х**! Они отправят меня в лечебку, а я не хочу торчать с этими малолетними суицидниками, которые долбят, чтобы забыть свой вечный недотрах.
- Тогда ты сдохнешь.
- Нет, ТЫ отпилишь мне ногу.

Странно, что Майку сразу не пришла в голову эта идея! Взять пилу и отпилить её на***, по самое бл*** бедро! А что ещё делать? Это называется инстинкт самосохранения. Ящерица избавляется от хвоста, почему бы и мне не избавиться от ноги?

- Ты сдурел, Джонни?
- Майк, это же просто, как дважды два четыре! Берёшь и пилишь!
- Я не могу взять и отпилить! Нужен наркоз!
- Да намути там качели и вдолби мне их по самое не балуй – вот тебе наркоз не хуже всякого медицинского. Ты будешь пилить, а я буду ох*****ь!
- Джонни, ты ё****й псих!
- Нет, блин, я просто хочу ещё немного посуществовать.

Майк напрягся. На его лбу выступил пот. Он явно что-то пытался решить в своём мозгу, но так и не мог прийти к определённому выводу.

- Ладно, Джонни, твоя взяла! Если ты сдохнешь, я просто съе**** отсюда! Кому какое дело до е****го наркомана!
- Всё верно, Майк! Ты рассуждаешь, как невъе*******й мудрец! Только бл*** отпили мне наконец ногу!
- У тебя есть пила?
- На балконе.

Майк зашуршал и загремел. Балкон был страшно захламлён.  А чего вы хотели от балкона последнего джанки? Наконец послышался лязг металла и шуршание оборвалось.

- Нашёл!

В комнате было безумно жарко. Я обливался потом, меня тошнило, и двоилось в глазах. А ещё жутко болела голова. В ней звенела какая-то песня Ника Кейва. Но так как я не разбирал её слов, а мелодичностью Никки никогда похвастать не мог, то название её было мне неизвестно. Наверное, “We Real Cool”. Как-то чересчур банально для домашней ампутации ноги. В такие минуты и понимаешь, насколько же ты на самом деле бл*** банален. Лучше уж “Finishing Jubilee Street” с того же альбома. Да, она определённо бы подошла.

Hey, little girl,
Where do you hide?

Неожиданно в комнату влетел попугай. Он влетел в окно с видом на церковь. Церковный попугай. Зачем он сюда прилетел? Попугаи не едят падаль, да и я ещё не труп! Но тут он сел на меня и вцепился когтями в мою ногу. Он начал раздирать сгнившую плоть. Вдруг я увидел, как у попугая прорезались зубы волка, огромные клыки, разъярённая пасть хищника. Он вцепился в мою заплесневевшую ляжку, похожую на одну огромную язву, сожрал последние останки кожи и принялся за кость. Глаза попугая были налиты самой отменной яростью, яростью первого сорта, а перья переливались из голубого в пурпурный, да, это был пурпурный, по крайней мере, так мне казалось в свете заходящего солнца. Солнце заходит за церковный крест. А я - Иисус Христос, распятый на кресте собственной порочности. Может, Иисус тоже был джанки? Длинноволосый, бородатый дрищ, поющий всем про любовь и свободу. Чем я не Иисус? Только волосы немного вылезли с возрастом.

Но я совсем забыл про остальных попугаев. Их становилось всё больше. Они покрыли шкаф, подоконник, полуразбитую люстру, комод. Некоторые из них были яркие, некоторые были тенями, мрачными и сгущающимися надо мной. Наконец, как по команде, все попугаи одновременно и в унисон издали разодравший мою душу вопль и бросились на моё лицо. Только не глаза! Только не глаза! О боже мой, они клюют мои глаза! Мои глаза!..

Когда я проснулся, кажется, прошёл целый день. А может, неделя. А может, год. Не знаю, я никогда не следил за временем. Передо мной сидит Майк. Весь в поту и крови. Прямо как школьница, посвящённая в таинства Великой Плотской Любви. Улыбается, сука! Рядом Том и Марта. Поглазеть пришли. Как же хорошо, что я не один. Джанки один не бывает. Что же, сосунки, учитесь! Майк закуривает и дружески хлопает меня по плечу и говорит не своим голосом и не своими словами:

- Ну, счастлив ваш бог, молодой человек! Живы будете. Одну ножку-то мы от вас взяли; ну, да ведь это пустяки. Можете вы говорить?

Я могу говорить и рассказываю им все, что здесь написано. Как же, чёрт побери, хочется пить! И ширнуться.