Глава 2. Жестокий молочник

ДОЛЖЕН сказать, что Дженкинс проводил большинство дней в безделье. Ему нужно было отправляться очень рано утром, чтобы снабдить покупателей молоком к завтраку. О, как мерзок он был, когда заходил в хлев холодными зимними утрами до восхода солнца.
Он вешал фонарь на крюк, брал стул для дойки и если коровы не становились в сторону, как ему надо было, он хватал метлу или вилы и зверски их избивал.
Мама и я спали на куче соломы в углу хлева, и когда утром она слышала его шаги, то всегда будила меня, чтобы мы могли выбежать наружу, как только он откроет дверь хлева. Он всегда норовил ударить нас, когда мы пробегали, но мама научила меня уворачиваться.
Когда он заканчивал доить, то относил ведра молока домой, чтобы миссис Дженкинс процедила его и слила в бидоны, возвращался и запрягал лошадь в телегу. Его коня звали Тоби, и жалким, несчастным, надломленным существом он был. Он был слаб в коленях и слаб спиной и слаб везде, и Дженкинс бил его все время, чтобы заставить идти. Он был экипажной лошадью, и его рот дергали, скручивали и рвали, пока он не стал казаться бесчувственным; я все еще вижу его дрожащие и сморщенные губы, когда Дженкинс тягал его в мороз зимним утром.
Бедный старый Тоби! Порой я лежал на своей соломе и удивлялся, как он не кричал от такой боли. Замерзшим и полуголодным был он всегда зимой и часто с мокнущими язвами, которые Дженкинс старался скрыть, подкладывая  куски ткани под сбрую. Но Тоби никогда не роптал и никогда не пытался лягаться или кусаться, и его волновало малейшее слово Дженкинса, и если тот ругался на него Тоби отшатывался, либо ускорялся, так он был озабочен угодить ему.
После того как Дженкинс впрягал его в телегу и брал бидоны, он выезжал на свой маршрут. Моя мать, чье имя было Джесс, всегда шла с ним. Я спрашивал, зачем он следует за этим бесчувственным, и она поднимала голову и говорила, что порой ей перепадает кость из домов, где они останавливаются. Но это была не вся причина. Она любила Дженкинса так сильно, что хотела быть с ним.
У меня не было ее мягкого и терпеливого характера, и я не ходил с ней. Я наблюдал как она скрывалась из поля зрения, а потом бежал в дом проверить есть ли у миссис Дженкинс объедки для меня. Почти всегда мне что-то перепадало, потому что она жалела меня и часто одаривала добрым словом или взглядом наряду с кусками еды, которые она бросала мне.
Когда Дженкинс приходил домой, я часто уговаривал маму пробежаться и повидать соседских собак вместе со мной. Но она никогда не соглашалась, а я не оставлял ее. Так что с утра до ночи мы бродили украдкой, сторонясь Дженкинса, так умело как могли и старались не попасться ему на глаза. Он вечно шатался с трубкой в зубах, засунув руки в карманы, рыкая сперва на жену и детей, а потом на своих немых животных.
Я не рассказывал, что стало с моими братьями и сестрами. Одним дождливым днем, когда нам было восемь недель отроду, Дженкинс, ведомый двойкой-тройкой своих нечесаных, немытых детей, вошел в хлев и посмотрел на нас. Затем начал ругаться за то, что мы были такими гадкими, и сказал, будь мы хорошенькими, он смог бы продать кого-нибудь из нас. Мама обеспокоенно наблюдала за ним, опасаясь грозящей ее детенышам опасности, бегала и прыгала вокруг нас и умоляюще глядела на него.
От этого он только стал ругаться еще больше. Он хватал одного щенка за другим и прямо там, перед своими детьми и моей несчастной обезумевшей матерью, подводил к концу их жизни. Некоторых хватал за лапы и бил о стойла пока не разлетались их мозги, других закалывал вилами. Это было ужасно. Мама носилась по хлеву, визжа от боли, а я лежал от слабости и дрожал, в любой момент ожидая своей очереди. Не знаю, почему он пощадил меня. Я оказался единственным выжившим.
Его дети кричали, он отослал их из хлева и вышел сам. Мама собрала всех щенят, отнесла в наше гнездо в соломе и вылизывала их, и надеялась вернуть к жизни; но бесполезно, они были мертвы. Несколько дней они лежали у нас в углу хлева пока их не нашел Дженкинс и, ужасно бранясь, своими вилами вышвырнул их в сад и забросал землей.
Мама так и не оправилась от этого. Она была обессилевшей и печальной и, хоть ей было всего четыре года, казалась старухой. Это было на счету плохой еды, которой ее кормили. Она больше не могла бежать за Дженкинсом и лежала на нашей куче соломы, лишь перебирая носом куски пищи, что я приносил. Однажды она ласково лизнула меня, вильнула хвостом и умерла.
Я сидел возле, чувствуя себя несчастным и одиноким. Дженкинс зашел в хлев. Я не мог смотреть на него. Он убил мою мать. Вот она лежит, маленькое, изможденное, создание в рубцах, изморенное голодом и замученное до смерти. Ее рот был полуоткрыт, глаза пристально смотрели. Она больше не взглянет нежно на меня и не свернется ночью вокруг, чтобы согреть. О, как я ненавидел ее убийцу! Но я сидел тихо, даже когда он подошел и перевернул ее носком, убедиться, действительно ли она мертва. Думаю, ему было немного жаль, потому что он презрительно повернулся ко мне и сказал: «Она стоила двух таких; почему не ты вместо нее?»
Тем не менее я молчал, пока он не подошел ко мне и ударил. Мое сердце было почти разбито, я больше не мог терпеть. Я налетел на него и яростно вцепился в лодыжку.
«Ого», сказал он, «так ты собираешься драться, да? Я подправлю тебя за это». Лицо его было красным и неистовым. Он схватил меня за шкирку и потащил в сад, где на земле лежало бревно. «Билл», позвал он одного из детей, «принеси мне топор».
Он положил мою голову на бревно и прижал рукой мое неподдающееся тело. Я уже был годовалой собакой нормального размера. То была острая, страшная боль, когда он отрезал мое ухо, не как подрезают уши щенятам, а близко к голове, так близко, что он отрезал немного кожи за ушами. Потом отрезал другое ухо и, быстро перевернув меня, отрезал хвост совсем близко к телу.
Потом он отпустил меня и стоял, наблюдая, как я катаюсь по земле и визжу от боли. Он был так увлечен этим, что не думал о прохожих на дороге, могущих услышать меня.