Жукналистика

Или работа господина Крапоткина

У него замечательные зубы. А также очень милый галстук. Он любит дрочить на жуков: он одевает их в миниатюрные трусики и вспоминает свою бывшую жену – Герту, которая чем-то напоминала жука. На её жопе росли курчавые, так называемые, сорниковые волосики, которые напоминали крылышки эдакой саранчи.

Однажды ко мне в комнату залетела саранча. Такая вроде бы маленькая, но противная, как фекалии, а главное – бессловесная, но страстно бьющаяся о ночную лампу. Я взял тапок и раздавил её, а потом её скушал мой пёс – Оскар Песториус. Но так как её маленькие усики щекотливые, гортань Оскара не выдержала, и он выблевал саранчу, покрытую зеленоватой вонючей слизью.

Так вот, о чём я? Герта напоминала саранчу. Или жука. Или матку муравьёв, из которой, если её раздавить вылезают маленькие-маленькие летучие твари, которые разлетаются по всей комнате, покрывают стены, лампы чёрным мхом. И хочется блевать. И хочется сдохнуть.

Её жопа, подобно этой матке, извергала из себя волосы. На некоторых из них красовалось слипшееся доисторическое говно и не смытая сперма Крапоткина.

В общем, она напоминала жука. Поэтому он и дрочил на жуков. Жуки этого не заслуживали. Как никак, они выше нас, они в небе. И мухи в небе. Даром, что им иногда приходится опускаться в говно, чтобы размножиться или покушать. Но кто из нас не упирается рылом в дерьмо, что бы только не достать кусок хлеба, который тоже, по сути, говно?

Крапоткин получал свой кусок говна. От каждого. От пассажиров пригородной электрички, с чьим пОтом он мешался каждое утро, чей пердёж он вдыхал в метро, чьи ботинки пачкали его ботинки, чьи микробы убивали его лёгкие. Крапоткин любил мигрень, так как мигрень была его единственным другом, который сопровождал его во все солнечные или ненастные дни. Крапоткин любил ссать, потому что только когда ты ссышь, можно подёргать член посреди рабочего дня. Крапоткин даже хотел заняться йогой только для того, чтобы научится отсасывать у самого себя. А Крапоткин любил свой х**. Так же как и любил ссать. Жаль, что любовь его была невзаимной. Иногда х** дулся и плакал, особенно когда он очень часто его дёргал и слишком сильно сжимал в своём маленьком жилистом кулачке. Иногда он, поникнув головой, выблёвывал какую-то жуткую смесь из недозревшей спермы, ссанья и крови. Крапоткин называл это критическими днями. В эти дни ему приходилось носить прокладку. Но он всё равно протекал, как протекает старая стиральная машина, и в такие дни за ним верным другом следовал ужасающий, отвратный кровяносно-спермовый след. Когда Крапоткина встречали на улице дворовые собаки, вшивые, покрытые ворохом блох, экзем, чесучие от лишая, обваренные м*******-садистами, с вырванными глазами, с лужёными хриплыми глотками и разодранными пастями, эти собаки любили слизывать его выделения с этой бренной земли, а после высирать их посреди дороги, чтобы потом несчастные клерки наступали в это обработанное гнилым желудком дворовой собаки дерьмо и разносили порождение Крапоткина по всем офисным центрам.

Я видел, как уборщицы, вытирая собачье говно тряпками, после этого вытирали этими тряпками всё – ручки, полы, раковину, и весь город пах спермой, гнилью, говном и кровью. Я знал, что это пахнет Крапоткин.

Крапоткин работал корреспондентом. Волос у него было немного, но у него была чёлка, которая спадала на его потный, изборождённый прыщами лоб. Крапоткин никогда не отличался естественным человеческим стеснением. Не думаю, что это был протест, это был просто вопиющий, возведённый в третью степень ультраидиотизм и блевотная непосредственность – он давил огромные фурумкулы на глазах на глазах у всех, и иногда гной попадал прямо на волосы прохожим, прямо в их глаза, на их губы. Крапоткин любил, когда он мог оставить след не только в душе прохожих и на мокром, обоссанном асфальте, но и на их лицах. В этом плане Крапоткин был садистом. Но что вы хотите от человека, который дрочил на жуков?!

Крапоткин работал корреспондентом. Вы можете его увидеть в утреннем, дневном, вечернем эфире. Иногда он напяливает на себя вагину и становится сорокалетней бабой, рекомендующей вам истолочь член носорога в бутылку из-под пива и выпить, смешав с вашей собственной малафьёй. Иногда он становился евреем, обрезав себе, а потом снова приклеивал свою залупу на место и становился папой Римским, ссущим на головы ультраконфессиональных уродов.

Крапоткин был всем. Он был в кадре и за кадром. Его голос лился фальцетным хрипом из колонок миллиарда телезрителей. Глотка Крапоткина была установлена в каждой комнате, из каждого толчка высирались его слова, люди жрали, ссали, срали, трахались и умирали, а он продолжал орать своим гнилым ртом, также изборождённым прыщами.

Я никогда не был ему другом, хотя мне приходилось работать на него. Я не выдержал и тридцатой доли секунды, рвотные позывы подступили так близко к горлу, что я почувствовал вкус собственной блевотины, но я сдержался, проглотил свою блевотню, потому что знал, что стоит моему желудку опорожниться на прекрасный галстук Крапоткина – и моя песенка спета, я буду обрызган гноем из его фурункулов и отдан на съедение псам, которые высрут меня на следующее же утро. Я сдержался, я проглотил свою блевотину. Но от этого мне стало ещё хуже. Я захотел блевать с двойной силой. Я вышел из офиса Крапоткина и выблевал всё на секретаршу, хотя и это было рискованно.

И я до сих пор не знаю, что со мной будет. Но я надеюсь, что я слишком жалок для Крапоткина, что я не более чем жук, на которого он дрочит, и что он не захочет меня давить. Но я уже чувствую подошву его ботинков, испачканных его собственными выделениями. Я будто бы слизываю их и проглатываю. Но я готов сделать это на самом деле, лишь бы жить. Ведь я люблю эту жизнь. Так же как Крапоткин любит жуков. Так же как когда-то он любил Герту. Так же как он любит выдавливать прыщи и фурункулы.