Несправедливость

Маме

Нет справедливости. Одним — все, другим — ничего. Одни бьются всю жизнь впустую, а другим с неба все валится. Например, Лизе. Всегда везло. А я, что мне причиталось, — горбом, зубами, ногтями и еще черт знает чем. Как я устала, как намучилась! А она — пташкой по жизни. Теперь угомонилась, сердешная. Спи спокойно, Лизок, а мы еще посуетимся. И я, и твой муж, и твои дети, и все мы — оставшиеся. Мы — здесь, а ты там. Мы — в настоящем и впереди у нас — будущее, а ты — в прошлом, ни будущего, ни настоящего у тебя нет, и все, что с тобой связано, — было, и ты — была, была, была... Порвалась связочка. Ты хочешь мне возразить? Ах, — дети! Они ни капельки на тебя не похожи: сын — копия мужа, а дочка — ни в мать, ни в отца... дурнушка... Впрочем, ты тоже в детстве ходила гадким утенком, а в кого сейчас превратилась... Что я говорю, сейчас ты — прах, ничто...
Ты что-то еще хочешь сказать?
Муж твой — он уже не твой муж. Но еще вполне. Не засидится. Мало ли желающих разделить скорбь вдовца с таким метражом и окладом? И внешность впридачу. Нет незаменимых, Лиза, нет.
А твоих детей мне жалко. Единственный случай, когда замена не заменяет. А если с мачехой им сильно не повезет... Я же говорю, мне их жалко. Только не думай, что они сохранят в своих сердцах светлую память о тебе — все это надписи на могильных плитах, заросших бурьяном. Дочь еще слишком мала, о тебе она вспомнит, когда ей одной придется тащить эту баржу — ячейку общества плюс общественно полезный труд. Бурлакам и не снилось. Вот тогда она тебя вспомнит, когда некому будет подменить ее хоть ненадолго, и только потому-то и вспомнит. А сын... У мужчин, тем более молодых, в голове такое не задерживается (как и почти все остальное). Институт, друзья, подружки, подружка, жена, дети... И — работа, работа, работа... Через десяток лет накрепко забудет. Так ты второй раз будешь похоронена, Лизок.
Что еще? Твои больные? Твои статьи-монографии, диссертация? Насчет печатной продукции — положа руку на сердце, кому она нужна, кто ее читает? Никто, кроме автора (и то не всегда — сама писала, знаю) и корректора — ему, бедняге, все равно над чем терять зрение и получать геморрой. Диссертацию и оппоненты, что там оппоненты — и руководитель не всегда имеет терпение дочитать до конца. Больные твои — так они или вылечились и забыли о тебе (на что ты им, здоровым, теперь), а кто не вылечился — те умерли, и их тоже нет, как нет и тебя. Вот так, Лиза, как ни ищи, никаких следов.
А как же тебе хотелось, чтоб остались! С самых детских лет. Может, и с пеленок. Ну, в пеленках я тебя не застала, а с девяти лет отлично запомнила.
* * *
Неритмичный звук (скакалка по асфальту) режет ухо. Не получается, хоть все меня учили — там, на старом дворе. А эти, чужие (мы сюда только переехали из коммуналки), стоят, смотрят и ехидно ухмыляются. Плакать хочется. Зря я согласилась на мамины уговоры («Иди-иди, скоро в школу, насидишься дома за уроками»). Не умею я знакомиться, а им это не нужно. Они тут все свои, для них я — чужая.
Вдруг какая-то девочка с желтыми крысиными хвостиками — прямо ко мне. Она так хочет научить меня, как будто от этого зависит ее жизнь («Во дает!»). И когда я наконец одолеваю проклятую скакалку, она радуется больше меня («Ненормальная!»), и я сразу забываю о ней, я уже своя среди них, мне не до нее. Вскоре она исчезает. «У нее мама больна, она надолго не выходит», — говорят мне. «Она из другого двора, но мы дружим».
Она — это Лиза.
Через неделю мы бежим в соседний двор смотреть похороны. Похороны я вижу первый раз в жизни. Второй раз в жизни я вижу Лизу. Хоронят Лизину маму.
Следующий день — первое сентября. Кроме меня в классе еще одна новенькая — Лиза. Мы садимся вместе. Лиза одна в черном переднике.
— Ты — Черная? — спрашивает учительница.
— Да, — кивает Лиза.
— Поэтому ты надела черный передник в такой торжественный для всех нас день? — острит учительница, и все весело хохочут.
Я вижу, как Лиза изо всех сил сжимает побелевшими пальцами крышку парты, как дрожат у нее губы, и думаю, что сейчас она разревется, но она вдруг задирает подбородок к потолку — короткие желтые хвосты достают до лопаток, и звонко, даже с каким-то веселым вызовом выпаливает:
— Поэтому!
Я одна знаю, отчего Лиза в черном. Но не буду же я выдавать ее секреты — может, она не хочет, чтоб об этом знали. Сказать учительнице после урока один на один? Но Лиза же не просит меня. Да она и сама могла бы.
Инцидент не отразился на ее оценках. Она — первая ученица. Я — вторая. Совсем мне не нравится быть второй, хоть я, конечно, рада за подругу. Я занимаюсь как проклятая, — страницы учебников так и мелькают. Сиднем сижу, не вставая. И днем, и вечером, и ночами. Сил моих больше нет. Тошнит от книжек. Как может Лиза заниматься больше меня? Как она высиживает еще дольше? Она что — сутки растянула часов на пять?
Я уже задыхаюсь, а Лиза все впереди. Я хочу знать, что за методы такие, что за скорость. Напроситься позаниматься с ней вместе? Это — запросто. Сегодня же попрошусь, скажу, что задачу решить не могу. Она не откажет. Она никому отказать не может.
На площадке, выходя из квартиры, сталкиваюсь с Лизой.
— Мы теперь здесь живем, — говорит Лиза и показывает на соседнюю дверь. — Обменялись.
По поводу этого странного обмена у нас дома было много разговоров.
— И зачем менять квартиру на худшую? — пожимает плечами мама. — И метраж меньше, и планировка хуже. А район один.
— Там у них мать умерла, — говорит папа.
— Ну и что?
Вот именно — «Ну и что?»
Лиза словно знала, что на нее квадратные метры польются золотым дождем, и она швырялась ими направо и налево. Хуже — так хуже, меньше — так меньше.
У меня сейчас тоже квартирка вполне: одну стенку (от коридора) мы перенесли, на кухню два года стояли, а стенку (югославскую) нам достали, словом, покрутились, но квартирка даже очень, не хуже, чем у людей, не стыдно кого-то в гости пригласить (лучше, конечно, не приглашать, мясо — восемь ре на базаре, что я — миллионерша?). Но это — сейчас. А как мы начинали! Я на этих обменах, разменах, доплатах, ремонтах, переездах не собаку съела, а слона, может, и не одного. А Лизе — все само в руки плыло. И не только квартиры.
А к ним я в тот же день пошла. Ну-ка, посмотрим, как вы живете, Лизок. Принюхаемся получше... Чем у вас тут пахнет?.. А? А пахнет-то — борщом! Вот это да... Лиза борщ варит. Не как я, понарошку, под маминым присмотром куклам варю, а по-всамделишному.
— Ты что, борщ варишь?
— Не борщ, а томатный суп. Доставай тарелки, будем обедать.
Ну что ж, попробуем твою стряпню, хоть я дома и ела, отсутствием аппетита не страдаю.
— Всегда сама готовишь?
— Нет. По выходным — папа. А иногда не успеваю, верней, очень не хочется, — тогда всухомятку или как придется. Еще добавить? Второго нет.
— Не надо, спасибо, Лиза.
Готовишь ты вкусно, но ты что думаешь, я — резиновая?
Ну вот, Лиза домывает посуду, сейчас пойдем заниматься. Засядем по-мертвому. Но Лиза предлагает мне остаться и поразвлекаться самой или пойти с ней забрать белье из прачечной и в магазин.
— Обычно — папа, но сегодня у них собрание, а у нас хлеба нет и полотенца чистые нужны.
Ну и денек! Весь вечер мотаемся по магазинам, прачечным, и когда затемно приходим домой, я вымотана совсем, а Лиза — ничего, веселенькая — ее любимые тянучки купили, и расставляет посуду — пить чай.
— А уроки?
— А на завтра почти ничего не надо. — Беспечный голос, сама потрошит коробку с тянучками. — Бери.
— Как — не надо? Русский, история, а задач и примеров сколько, — кладу в рот тянучку.
— Задачки — с утра, на свежую голову, русский — последний, я его на большой переменке сделаю, а историю я и так знаю, я об этом читала.
Тянучка застревает где-то между глоткой и пищеводом и стоит там, а я кашляю, пока Лиза не начинает хлопать меня по спине.
— Не хватай сразу много, — поучительно, как маленькой, говорит мне она. — Правда, вкусные?
— Ты всегда так уроки делаешь?
— Как — так?
— По утрам.
Лиза думает. Старательно вспоминает.
— Нет, не всегда.
Наконец-то!
— Иногда с вечера. Зато утром можно поспать подольше.
Лизино признание падает на меня, как самая тяжелая из ее сковородок. По сей день помню свои ощущения. Я — корплю день и ночь над осточертевшими учебниками, я — решаю наперед задачи, чтоб в классе сделать вид, что первая их решила, устаю, недосыпаю, а она бездельничает. Я видела, как она что-то пишет на переменках, но думала, что она тоже переписывает с домашних шпаргалок, чтобы показать свою гениальность. А она, оказывается, и полутора часов не занимается. За что ей только пятерки ставят. Конечно, меня радуют успехи подруги (из класса в класс они все лучше), но должна же быть хоть какая-то справедливость? Почему все ей?
У меня не ладится с иностранным, и мама нашла немку (сын бы сказал — репетиторшу). Нет, она денег не берет, просто мама (она завателье) устраивает ее к лучшей портнихе без очереди. Репетиторша живет этажом выше, и каждый раз, поднимаясь к ней, я дрожу — что скажу Лизе, если ее встречу, что будет, если Лиза проведает. Долблю немецкий, а хвалят Лизу, которая в лучшем случае читает текст один раз перед уроком.
— Кто с тобой занимается? — спрашивает Лизу учительница.
— Никто.
— Не может быть! Такое произношение, не говоря уж об остальном. Наверно, все-таки кто-то занимается, а?
— Я по самоучителю, — краснеет Лиза (ни капельки врать не умела, за всю жизнь так и не научилась).
Никакого самоучителя у нее не было. Я знала Лизины книги, и не только книги — платья, куклы (в восьмом-то классе!), тетрадки, белье, обувь — наперечет, лучше, чем свои. Сколько раз я к ним заходила, все осмотрела и запомнила. Лизе стыдно было признаться, что ей легко все дается. Она совсем не трудилась, а только и слышалось — Лиза да Лиза. Я занималась, как... даже сравнить не с чем... а лавры — ей. А мне даже занижали оценки. По русскому текущие у нас были одинаковые, но четверку в четверти ставили мне, не ей. Я хотела порадовать Лизу ее пятеркой и позвала в туалет, где никто не мешал смотреть журнал. Случайно у меня вырвалось: «Надо же! Текущие одинаковые, а четвертные — разные».
Лиза загорелась бежать за объяснениями. Я отговаривала подругу, как могла, но если Лиза что-то задумала...
— Тебе (значит, мне) двойки было много за последнее сочинение. Слово в слово списала. Не хотелось табель портить. А вообще училась бы ты лучше радоваться успехам других. Если не радоваться, то хотя бы не воспринимать их как личную трагедию.
Не зря я отговаривала Лизу. У каждого свои любимчики. А Лиза уставилась на меня странным взглядом, смотрела, пока не пришли к ней домой. Я часто у нее бывала. Мне очень хотелось докопаться до правды. Уже не один год я до нее добиралась. Может, она по ночам не спит, а занимается? Может, отец сам все по дому делает или кто-то по найму, а она разыгрывает передо мной комедию с тряпками и кастрюлями? Я всегда старалась под каким-нибудь предлогом взглянуть на ее письменный стол — вдруг я увижу решенные наперед задачи. Улики не находились. Или она ловко их скрывала.
Если она знает, что я зайду, она может все припрятать. А если — внезапно? Попрошу помочь решить задачу, книжку дать почитать (когда их читать, уроки едва успеваешь). Обычно Лиза торчала на кухне. Я старалась пореже отрывать ее от хозяйства, но мне и впрямь все чаще нужна была ее помощь.
А если — ночью? Тут ей отступать некуда, ночных бдений над учебниками не скрыть.
Вечером Лиза оттаивала, начинала трепаться по пустякам или сентиментально ударялась в воспоминания детства (в десятом-то классе!). Странно было и непонятно — Лиза днем и Лиза ночью. Днем — ничем ее не прошибешь, ничего из нее не вышибешь. А тут, в темноте (она не любила включать свет, сидели впотьмах, только луна в окно, а ей нравилось — «И так светло»), сворачивалась с ногами в задрипанном кресле (мебель у них — одна рухлядь), даже не сидела, а полулежала: заброшенный одичалый зверек, бывший когда-то домашним, потихоньку опять им и становился. Один раз она совсем разболталась и часа два молола мне все подряд о своей покойной матери — она для нее вроде как живая, каждый вечер она с ней говорит, как с живой...
Видишь, Лиза, история повторяется. Твою дочь тоже ждут ночные беседы со своей несуществующей матерью...
Я установила, что Лиза и вправду мало занималась. Тогда мы проговорили всю ночь, вместе позавтракали и пошли в школу, и она на географии решила алгебру, я у нее списала.
Отец был не в восторге от моих ночевок у Черных. «Чем вы занимаетесь? Только не говори, что ночи напролет сидите над тетрадками. На Лизу это не похоже. У тебя есть свой дом, пусть и она к нам приходит».
Я деликатно, как всегда, попыталась ему объяснить. Тогда я не понимала, что и очень умному мужчине (как мой отец), бесполезно объяснять что-либо из жизни женщины — он все равно ничего не поймет, даже если очень захочет (он понимает одно — свою дурацкую работу, впрочем, это уже не об отце).
— Я что-то не понимаю, — честно признался отец. — Твои поиски истины в чужой квартире... Как-то это, знаешь, похоже на...
Ах, ну что с них взять!
Лиза ни о чем не догадывалась. Она вообще где-то была простушкой, ее легко было обвести вокруг пальца. Но я никогда себе этого не позволяла. Ведь она — моя подруга.
А она меня предала.
Мы дежурили и остались мыть полы. Я побежала купить чего-нибудь пожевать, а Лиза пошла за водой. Когда я вернулась... Этот Лизин хохот до сих пор у меня в ушах — ни до, ни после такого не слышала. А из глаз — слезы... Еще минута, и я бы убежала — так она меня испугала. Она перестала.
— Кажется, истерика.
Она сама же мне и сказала, я тут ни при чем. Тогда я лишь читала в каком-то романе о женской истерике. Сейчас... Впрочем, не о том речь.
— Ты не представляешь, как я устала...
(Почему же, представляю, все мы устаем.)
— И часто с тобой?
— Первый раз. Пусть это будет между нами, ладно? — сказала Лиза.
Первый раз она меня о чем-то попросила. Она вообще редко просила. Я ужасно жалела подругу, но было приятно, что Лиза из заумной превратилась в обыкновенную (вот так превращение, почище, чем Лиза днем и ночью).
Перед самым выпуском, во время замены (вместо заболевшего биолога прислали учительницу русского из параллельного) мы развивали в себе высокое чувство — любовь к матери посредством чтения вслух соответствующих отрывков из соответствующих произведений (это не я, нам сказали, мне запомнилось). Читать велели Лизе. Лиза отказалась. Учительница настаивала, хотя читать выучились все, и Лизу мог заменить любой. Педагог возмущенно заговорила о безобразном поведении старшеклассниц, которые красятся, курят, а на переменках, прямо в школе... (уж Лиза-то с ее жутковатой внешностью была явно ни при чем). А потом логично заключила, что ученица, которая отказывается прочесть такие высокие строки, никогда не сможет по-настоящему любить мать, родину и школу. («И вообще — любить по-настоящему», — дополнил кто-то).
Я увидела, что у Лизы начинается... Увидели и другие. Поднявшийся было смешок утих. Учительница засуетилась, нашарила в сумке таблетки и дрожащей рукой протянула их Лизе. Но Лиза отстранилась от руки с таблетками. Я испугалась за подругу. Я должна была ей как-то помочь.
— Лиза, возьми таблетки, а то у тебя опять начнется истерика, как тогда.
Я прошептала только Лизе, но из-за тишины мои слова услышали все. От Лизиного взгляда мне захотелось спрятаться в чернильницу. Вдруг Лиза задрала кверху подбородок, слезы куда-то делись, отвела руку с таблетками («Спасибо, не нужно») и очень спокойно — ей же: «Не вам судить о моих чувствах». Прямо как в кино.
После урока (он был последним) Лиза молча побросала книги в сумку и пошла к выходу.
— Лиз, ты чего? Как себя чувствуешь?
— С завтрашнего дня мы сидим за разными партами, — сказала она и странно на меня посмотрела.
А как сказала-то! Нос — кверху, подбородок — вперед, губы кривит и еще этот странный взгляд, который я так не любила.
И из-за чего? Я же хотела ей помочь. Она пересела на свободное место к Любичу, в которого поочередно в одиночку или группами влюблялись девочки нашего — и не только — класса. Это тоже было — гром средь ясного неба! Вот так запросто сесть с Любичем. Правда, Лиза — самая невзрачная, никому и в голову не пришло, что за этим что-то кроется (а кто его знает, может, и крылось?). Впрочем, Лизу уже тогда мало интересовало, что подумают другие. На других ей было наплевать. Отсела, предав меня. Если б не Лиза, я бы тоже получила «золото», а не «серебро» — она, конечно, помогла бы мне на письменном по математике, и мне не поставили бы «четыре».
Лиза подала в медицинский. Когда я узнала об этом, забрала как во сне документы из института легкой промышленности и, несмотря на мамины уговоры, отнесла в мединститут. Какая разница!
Это Лиза виновата, что я до сегодняшнего дня работаю врачом и до сих пор не знаю — почему именно им. Тебе, Лиза, этого не понять. Ты всегда эгоистично следовала только своим желаниям.
И в том, что я так сдуру вышла замуж, ты тоже виновата. На первом курсе мы помирились (нет, я с тобой помирилась, извинялась еще, неизвестно за что, но надо прощать друзьям и всегда идти им навстречу), однако пик интереса к Лизе был в прошлом. У меня появились другие интересы. У меня словно глаза раскрылись — мне их раскрыла мужская часть нашей группы. Не во всем Лизе идти впереди меня. Как я раньше не видела! Я была поглощена тобой, Лиза, из-за тебя у меня ничего ни с кем не было! Даже ты и то, кажется... (не знаю, тут ты и со мной не откровенничала). И мне не наверстать, хотя уж теперь я не упускаю... Но это — другое, а что могло быть — потеряно, и ты во всем виновата, ты. Ладно, грех сердиться на покойников...
Если бы не Лиза... Никогда б я замуж не вышла за первого же увлекшегося мной. Год я была счастлива, а потом... Поздно менять, да и боязно — кто знает, что меня ждет. Ну что ж, так живут все — чуть лучше, чуть хуже. Рано или поздно это становится привычкой, райские кущи — тесной квартирой с недоделками еще при сдаче, идеал — заурядностью, которую надо постоянно кормить (желательно мясом — восемь ре на базаре) и сносить ее убогие комплименты как безвкусную приправу к надоевшей близости. Ничего я не стала менять. Просто время от времени, при подходящем случае, я, как всякая нормальная интересная женщина (если она действительно женщина), позволяю себе... Впрочем, не важно. Я же не о себе...
Я о Лизе. Я мало знаю о ее студенческой жизни — повышенная стипендия, студкружок при кафедре патанатомии... Пожалуй, все. На третьем курсе я вышла замуж, родители мужа разменяли квартиру, и я переехала. Через год родился сын, и хотя мама ушла на время с работы и «академку» я не брала, но Лизу из виду потеряла. Мы учились в разных группах, общих знакомых — почти никого...
Лиза тускнела и расплывалась. Доходили слухи: «красный» диплом, хотели оставить в аспирантуре, но почему-то не оставили (что значит «почему-то» — есть более достойные); субординатура на кафедре патанатомии, три года врачом — где-то в селе; вернулась, вся в работе — где-то в больнице, не то пишет диссертацию, не то собирается; не замужем.
Конечно, что еще делать незамужней с некрасивой внешностью, но с неглупой головой? Лишь корпеть над диссертацией или лезть из кожи вон на работе. Я вспоминала о подруге с жалостью. У меня при всех минусах было больше плюсов. Я не рвалась в науку. С меня хватало семьи и работы — патологоанатомом. Нет, ты, Лиза, ни при чем. Мой выбор (он и не выбор вовсе, выбор — право сильнейших) не связан с твоим влиянием. Больница — близко к дому, согласны на полставки — не хотелось мне отдавать сына в садик даже на год (да я ж и не лошадь, мужчина в доме есть), а мама решила заработать пенсию, вот я, пройдя специализацию, и сидела по вечерам над препаратами. Как-то ко мне по работе зашла сокурсница. Поболтали. Она хорошо знала Лизу.
— Как у нее с наукой?
— Не до нее. Разрывается между работой и больным отцом. И никакой отдушины. С ее внешностью — и одна.
С ее внешностью? С ее внешностью одной и быть. Одни жидкие волосы цвета яичного желтка чего стоят. Как мне было жалко Лизу! Бедная Лиза. Никакого просвета. После работы — больной (и, наверное, капризный) отец, матери нет, помочь некому, времени куда-то пойти (глядишь, кого-нибудь и...) — нет, на работе тоже особенно не познакомишься — одни юбки. Да и знакомства эти... Им лишь бы поразвлечься. А потом сама расхлебывай. Кто, уцелевший от брака, рвется жениться в такие годы. Наоборот, женатые думают, как бы вырваться. Чтобы женить на себе нормального тридцатилетнего, надо иметь не Лизину хватку, конечно, хорошо скрытую, если он не совсем дурак (если совсем, то можно и не скрывать), и не иметь Лизиной щепетильности.
Я очень грустила, что у моей подруги так не сложилась жизнь. А какое было начало... Я вернулась домой, приняла душ, сделала маску (к тридцати у меня наметились «гусиные лапки», но я не собиралась сдаваться), помыла черешни, прилегла на кушетку и, отключив телефон, с головой ушла в грустные мысли о Лизе. Муж, придя с работы, с грубостью, свойственной всем мужчинам, нарушил мое уединение (ребенка я оставила пожить у родителей, я и так очень уставала). В мужнину голову ничего не пришло умнее, чем задать, прямо с порога, сто вопросов сразу — почему выдернут телефонный шнур, когда ему должны звонить по архиважному делу («Тебе — всегда по делу, а мне — почесать язык»), почему сын опять шатается так поздно неизвестно где («Ты — отец, сам должен знать, где твой сын»), почему самая ценная из всех тарелок («Тоже мне — ценность»), которые его друг выкопал из какого-то кургана и подарил ему на юбилей («Додумался!»), валяется, приспособленная под мусорное ведро («Только на это они и годятся!») на полу («Не в стенку ж я их поставлю!»), почему я сама полуголая валяюсь посреди нашего свинарника («Пылесос на месте, возьми убери!»), с блаженной физиономией, вымазанной розовой жирной дрянью (?!!)...
Он никогда не понимал моих чувств. Они для него слишком...
Я бы, наверно, забыла о Лизе, если бы однажды, навещая родителей, не засиделась у них. Как я люблю бывать у родителей — одна, обязательно одна! Присутствие мужа и ребенка смазывает впечатление.
— Разогреть? Не остыло? Хлеб — маслом? Постой, твое любимое, вишневое... для тебя припрятала баночку, сейчас...
Все — для меня. Дома — как на иголках, дома я — для всех. Подать, убрать, включить, выключить, вытереть... Не семейная трапеза, а прыжки на табуретке. Уже и зарядка не нужна (нужна, я, кажется, полнею, непонятно от какой такой хорошей жизни).
— Чай, как всегда, покрепче? Сахар — как обычно? С лимоном? — Мама размешивает сахар, бросает в чашку желтый кружок (темная жидкость светлеет) и протягивает ее мне. — Да, знаешь, у Лизы... Ты помнишь Лизу? У Лизы отец умер... Бери варенье, я по особому рецепту...
«Отец умер»...
— ...для тебя...
«Жалко, конечно. Одна...»
— ...вместо косточек — орехи...
«...ухаживать не за кем, свободного времени много... Теперь можно позволить и за собой поухаживать. Конечно, если есть кому позволять...»
— Ой, чуть не столкнулись!
— Простите... задумалась...
«О чем я?.. О том...»
— Ну какая же ты черная, ты же золотая...
«Странная фразочка... Что сейчас делает Лиза?»
Что она делает сейчас, до меня дошло, когда я приехала домой.
«Ну какая же ты Черная...» — вот что сказал мужчина. Мужчина, которого она повела к себе в пустую квартиру, ночью, сразу после смерти отца, как какая-нибудь...
Как я сразу не поняла! Мы в ответе за своих друзей. Скорее, к ней, уберечь, помочь, пока не поздно. Вдруг он — алкоголик, жулик, проходимец, имеет виды на чужие прописку и жилье — одна ведь осталась, в двухкомнатной квартире, в центре...
Срываю повешенный плащ, начинаю надевать, никак не могу попасть в рукава...
— Ты куда собралась? — муж стоит в дверях и смотрит на мои попытки. — По-моему, у тебя температура («Конечно, как и у тебя и у всех, я ж не мертвец»).
Он подходит, трогает мой лоб, забирает плащ, как игрушку у ребенка, которому пора спать, заставляет измерить температуру. Тридцать восемь и два. Он почти насильно укладывает меня в постель, накрывает пледом поверх одеяла и приносит чай с малиной. Приторно-сладкий (столько малины на такую чашечку, они ничего не смыслят) чай кажется мне горче английской соли.
— Мне надо... Мне срочно надо...
— Завтра, завтра пойдешь.
— Мне надо сейчас, сегодня...
— Завтра... завтра...
Ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю. Десять дней я лежу пластом. Похоже, серьезно — пришла мама, может, живет у нас — все время вижу ее лицо сквозь пелену. Чуть реже — растерянное лицо мужа... Лицо сына — совсем редко, его не пускают, в его глазках — страх и удивление... Не хочу я их никого видеть. Я должна видеть Лизу. Лиза, где же Лиза...
Едва выздоровев, еду к ней. Стою под дверью, вслушиваюсь. Минуту, две, пять, десять. За черным дерматином ни звука. Зайду сначала к себе.
— Мам, а где Лиза?
— Лиза-а-а? — Мамины брови ползут под самую прическу. — Ты б хоть спросила, как мы тут... Всех перепугала... Я почти неделю не спала... пока у вас жила... Отец извелся...
— А что с Лизой?
— Ты что, в самом деле? Далась тебе эта Лиза... Что ей сделается? Вышла твоя Лиза замуж пару дней назад и переехала к нему.
— К кому?
— К мужу, конечно.
— Кто он?
— Да почем я знаю! Лиза... Лиза... Ты посмотри, на кого ты похожа...
— Я ж болела (мама права, надо больше собой заниматься).
— А по мне — ты и сейчас больна.
За кого же Лиза вышла замуж?
Он — кандидат (кажется, биологических), старший преподаватель, мастер спорта. Титулов прибавилось, а внешность та же. Пожалуй, лучше. Не заматерел, а возмужал. Совсем вполне. Даже в этой троллейбусной давке выделишь из примятой толпы. Я его сразу узнала — Любича.
И что он в ней нашел?
Может, не мог не жениться? Когда у них родился сын, я сопоставила даты — не раньше, чем через одиннадцать месяцев. Может, он вынужден был жениться, хотя они еще не знали, будет ли ребенок. Мне вообще-то все равно, просто я желала ей счастья, а эти вынужденные браки обречены с самого начала, даже если не оканчиваются разводом. Я незаметно выяснила у мамы, как Лиза проводила время после смерти отца. Оказалось, с ней жила подруга. По моим подсчетам выходило, что она жила у Лизы до ее замужества. Но ведь она могла ночевать у Лизы не каждую ночь? Какие у них были отношения до регистрации? Кроме Любича никто мне не ответит. Конечно, я не так воспитана, чтобы его спрашивать.
Мне опять захотелось увидеть Лизу. Я позвонила ей (телефон я предусмотрительно взяла у Любича), поздравила с рождением первенца и попросила ее помощи. Мне надоело прозябать в моей дыре, я хотела устроиться в онкоинститут, куда перешла работать Лиза. Я уговорила ее поговорить не по телефону.
Лиза?!
Чужая, хотя и очень знакомая женщина. Перед ней по осыпавшимся листьям катилась высокая импортная коляска — Лиза, казалось, не прилагает никаких усилий, и сама она будто не шла, а ветер нес ее из глубины парка. Что-то во всем этом было — Лиза с летящими за ней волосами, коляска, желтые листья вокруг...
Лиза остановилась, ветер утих, листья перестали падать, я встряхнулась и разглядела ее повнимательнее. Дорогой, не наш плащ. Здорово потолстела, но ей идет — не утрата стройности, а красивая фигура без прежней худобы и угловатости. Волосы из противно-желтых — золотистые (чем красится?). Не видно, что жидкие (начес? не сами ж погустели? после родов у меня клочьями лезли). Отдохнувшая (от детского крика, что ли?). Измученная, издерганная мамаша? Не вписывается Лиза в образ. Или это она так за своим ребенком смотрит?
Что? Ах, ты торопишься... Да-да... кормить ребенка. Да-да, материнское молоко — феномен (полгода кормления и в свой плащ ты не влезешь). Кто-нибудь помогает? Ну да, муж, свекровь. А потом ребеночка — в ясельки? Опять свекровь?
Уж со свекровью ей повезло. Ради этого стоило сидеть в девках до тридцати. И с квартирой — тоже. Они жили втроем (до ребенка) в трехкомнатной, а еще за Лизой — двухкомнатная в нашем доме (мама сказала, что в ней жили не то друзья, не то родственники, у которых не было своего угла). Вот так вдруг заполучить сразу две квартиры. И это, когда у нас на счету каждый метр, когда многие не имеют никакого жилья!
А ребенок! Как я устала с ним! Ей детей вынянчила свекровь. Уж конечно, можно пописывать диссертацию... В таких условиях можно такое написать... Сразу на Нобелевскую... А ведь как тяжело пожилой больной (наверно, свекровь не молоденькая, а раз так, наверно, и не совсем здорова) женщине смотреть за маленьким ребенком. Мне б такую свекровь и такого мужа, который бегал бы вокруг на задних лапках, я б тоже много чего написала. Но не всем же так везет. Я всегда старалась напомнить тебе и окружающим, что ты всем обязана своей свекрови. Всегда, пока ты мне очень резко не сказала: «Успокойся, я о своих долгах помню, лучше свои посчитай». Да, тебе плевать было на других. О мертвых — ничего, кроме хорошего, но я хочу говорить правду, хоть ты и моя подруга. Должны же мы когда-то начать говорить правду!
Да, ты устроила меня к себе в отдел, я ценю и помню, но как ты держалась, как вела себя со мной! Даже о своей защите не сообщила и не пригласила. Но я все равно пришла и все внимательно слушала, я же волновалась за тебя. И здесь ты оригинальничала — ни отзывы, ни вопросы себе не готовила. Вот, мол, мы какие, мы и с экспромта...
А хвалили тебя... Ну что — диссертация как диссертация, и слова те же — «не только теоретическую, но и практическую значимость», «чрезвычайно ценно», «продемонстрировала незаурядные способности». А вот и новенькое:
— ...впервые на защите кандидатской, когда соискателю можно присудить ученую степень доктора...
Доктора? Хватил через край. Такое — раз в сто лет, тем паче — у нас. Не будешь же ты исключением.
Да, ты ж им стала!!!
И как только в ВАКе утвердили? Правда, ты пару раз ездила в Москву, возможно, что-то утрясала. Ты совсем перестала со мной делиться. Конечно, с твоей послеродовой внешностью все, что угодно можно было утрясти, особенно с мужчинами. А вообще все эти диссертации никому не нужны, кроме тех, кто их пишет. Развелось ученых... Гораздо честнее просто хорошо работать, не помышляя об ученых степенях и званиях.
А Лиза в тридцать с хвостиком — доктор наук. Вторая в отделе после нашего профессора (он не в счет). А я — третья. А могла бы быть второй (первой — профессор не в счет). У нас все без опыта работы, а двое вообще сангиг окончили. Вечно я — в тени ее славы. Вечно она — выше. Как памятник и пьедестал. Как числитель и знаменатель. Я же тоже и могла, и хотела, и умела, но...
— Препараты на консультацию?
— Черной Елизавете Филипповне.
— На съезд патоморфологов?
— Черную Е. Ф.
— Статья в «Архиве патологии»?
— Черной.
— На международный конгресс в Неаполь по проблемам меланом?
— Чер...
Сам руководитель не поехал (только одного от отдела брали), тебя отрядил (где это видано? сумасшедший!). И статейки помогал тебе пристраивать. И свекровь с мужем исправно вели хозяйство и воспитывали ребенка, иначе разве б сидела ты по два часа после работы? Как будто тебе за это сверхурочные заплатят. А как ты всех мучила! На каждый случай — подайте ей историю болезни, надо сопоставить с биопсией; блок — по два, по три раза посылала дорезать; есть сомнения (а они у нее есть почти всегда) — копается в архиве, читает литературу, консультируется с руководителем. Видите ли — только профессорские консультации ей нужны. Никого нет, а они вдвоем сидят, консульт... Никого нет, а они... И никого нет.
Не потому ли он и возит тебя с собой на съезды и симпозиумы? Отправляет в Неаполь? Не потому ли ты успеваешь смотреть еще и в зеркало, а не только в микроскоп? Для кого тебе быть такой ухоженной в нашем сплошь женском отделе? И не для своего же мужа.
Да, я виновата. Я так разволновалась за твою семейную жизнь, что не сумела скрыть тревоги от лаборантки, в которой никакая информация не оседала, обрушивалась лавиной на всех, кто оказался вблизи. Жаль, что подвернулась она, но никого другого рядом не было.
— Да вы что... Да вы видели их с мужем? У них — любовь... — протянула, как пропела.
Ну да, любовь. Знаем мы ее, сама... Этим девочкам она всюду мерещится. Сомневаюсь, способны ли они хоть изредка думать о чем-то кроме нее (точнее, кроме замужества). Похоже, их это волнует даже во время цитовки1.

---------------
1  Цитовка  -  срочное гистологическое исследование.


Но она-то не ошиблась...
Море. Песок. Пляж почти пуст. (Впрочем, им это безразлично). Они выходят из воды. Лиза снимает купальную шапочку, и ветер отводит назад ее волосы. Желтые волосы, желтое солнце, желтый песок... Они проходят мимо, не замечая меня. Я смотрю вслед.
После стольких лет брака?! Хорошее браком не назовут. Нет этого в жизни, нет, а Лиза, опять, — исключение. Вечное исключение из правил. Ошибка природы, не исправленная в самом начале, пошла разгуливать, всюду искажая четкость правил.
Я недоотдыхала в институтском пансионате пять дней и уехала, увезя с собой ничего не понимающего мужа. Разве объяснишь...
Любич... Даже когда разразилась повальная эпидемия (пожалуй, пандемия) влюбленности в него, я устояла. А теперь... Так ли уж Лиза была проста, пересаживаясь к нему? Или — дальновидный расчет? Хотя в расчетливости ее заподозрить трудно. Иначе бы она не ошарашила весь отдел уходом в декретный (оказалось, Лиза — из немногих, кто не сильно дурнеет во время беременности). В декретный — когда заладилось с карьерой, в возрасте — очень за тридцать, имея уже одного (приемлемый для нас минимум и максимум одновременно, если не хочешь записаться в домохозяйки).
Год ее не было (продлили отпуск, ей и здесь повезло). Наконец-то я почувствовала себя человеком. Я стала заведующей. Может, она и не выйдет на работу — ясельки и садики она не больно жаловала. Впрочем, когда есть на кого бросить детей... И где она такую свекровь откопала. Вот моя...
Лиза ничуть не изменилась. Должна была располнеть— родить второго в такие годы, но она влазила во все прежние платья. Она что — делает какие-то упражнения, сидит на диете? Всегда ей на пользу, что для других плохо. Потому я так и поступала. Для ее же пользы.
Пусть она и доктор наук, но работала в моем отделе — хотя официально научники мне не подчинялись, только практики, но на самом-то деле, в моем! Лизиного покровителя взяли в Москву. Руководитель пришел толковый, но робкий. Людей не знал, и узнать не стремился. Оргвопросов боялся. Руководить не мог.
Я ему помогала. А он и рад, только виду не подавал. Пришлось взять на себя немало. Конечно, везде подпись — его, но он не сильно вникал. Расставлял автографы на всем, что я давала, а сам глядел в микроскоп и радовался, что не мешают.
Да, Лиза — моя подруга, но я решила: нельзя на этом основании давать ей поблажки. Мы должны быть объективны и беспристрастны и не идти на поводу своих симпатий и антипатий. С подруги я спрошу еще строже. Премий она получила предостаточно и на конгрессы поездила. Для коллектива лучше, если Лиза будет работать в отделе (начальник согласился со мной). И о Лизе я думала — семья, двое детей, к чему ей сейчас эти поездки. Лиза перестала разъезжать, даже если пригласительные приходили ей. Каждый должен иметь возможность поехать за границу и купить все, что нужно, а не только избранные.
Парторгом тогда была моя приятельница, которая понимала, что нельзя раздавать характеристики направо и налево всем желающим (Лизин муж пошел в гору, не то, что мой — и так ездил в загранкомандировки, навез ей импорта, которым она себя обтягивала, каждый день — новое! И это — когда остальные уродуют себя отечественным кошмаром!). Из-за характеристики оформление документов затягивалось. Лиза не умела ничего выбивать, все бросала (и зря, побегай она побольше — добилась бы, а не добивалась, значит, не так уж нужно было) и усаживалась за микроскоп. Здесь она приносила больше пользы обществу. И своей семье.
Но ей не угодишь! Несправедливо — график работы, нагрузка; одним — сходят с рук их ошибки, других — делают виновными, когда они правы. Для этого я будто бы уничтожаю архив, чтоб концы в воду. Ты все напирала на случай с тем хирургом, с которым зачастила на работу в его машине. Всегда ли из своей квартиры ты выходила? Я понимаю, ты защищала его, как могла, но там вправду была дисплазия и хватило бы иссечь конус, а он настоял на операции, и больная умерла. Ты — озлокачествление, операция — единственный выход; макропрепараты в архиве уничтожены заведующей, правду не восстановишь.
А если я и выбросила? Мы же не автоматы — только по инструкции. Я думала о людях — там и так нечем дышать из-за формалина, и места нет, теснота... У меня не было сомнений в своей правоте. Ему — ничего не было. Такое случается и со светилами. Возможно, он чувствовал себя не вполне... Ну, мало ли. Тебя или его мои чувства волнуют?
А ты опять за свое — подтасовка диагнозов в угоду главврачу. Да, мне незачем портить с ним отношения — не тебе же, Лиза, получать автоматы для проводки, спирт (сколько требуется, а не в два раза меньше)... Но позволила б я ему диктовать! Он знал мои принципы. Он тоже не хотел враждовать со мной. Он делал все, что я хотела. Чтобы слушались или хотя бы прислушивались, надо, чтоб слегка боялись... То же и с архивом... А мелочи в диагнозах... Они уже не для кого не важны. Чтя мертвых, нужно думать о живых, а не устанавливать с дотошными подробностями, вороша старье, какой оттенок имела истина. Истина всегда относительна. У нас истина — смерть, и зачем ломать копья? Все равно никого не воскресишь.
И все же «Отличника здравоохранения» я тебе дала, разрешила взять. Не лучшее ли это доказательство, как непредвзято я к тебе относилась. Начальник предложил меня, но директор не утвердил (знал, что уходит, напоследок всем портил жизнь). «В отделе склоки. У родственников покойных вымогают деньги. Не все ясно с излишками спирта» — передал мне шеф. У меня всегда был образцовый порядок. Кто смел жаловаться? Не Лиза. Она совсем не соображала, хоть и со степенью, кому что можно говорить, жаловалась не в обход, а прямиком мне все вываливала. Очень ты была в чем-то примитивна, Лизок.
И несмотря на это — какой успех! Лучший патоморфолог республики, а в последнее время (оно и вправду стало последним для тебя) и за ее пределами. Откуда только не возили тебе препараты... Говорят, даже из Москвы наш бывший передавал. Стеклышек на столе — гора, записок с просьбами — ворох, очередь в коридоре — как в универмаге за дефицитом, сама — нарасхват.
— Елизавета Филипповна! Елизавета Филипповна! Пожалуйста, вы!
Стоит толпа, и все просят, хватают за руки, останавливают, молят, на все готовы, все зависимы — жизнь! — своя или близких. Молят — тебя. Зависят — от тебя! А ты уж как захочешь. Захочешь — да, а не захочешь — идите, гуляйте, ждите, пока освобожусь, пока будет настроение. Или вообще: уходите — не хочу! А она, дурочка, и не понимала, металась, как девочка на побегушках. У нее в комнате вечно была толкучка — полно людей, и без официальных направлений, с улицы, можно сказать, а самой никогда нет на месте, бегает — кого-то к маммологу, кого-то к проктологу, кого-то на рентген, кого-то навестить. Левый шкафчик и нижний ящик письменного стола у нее были забиты банками с апельсиновым соком, который она скупала, не заботясь, чтоб хватило другим, когда он появлялся в буфете. Она перетащила не один десяток банок в больничное отделение, навещая людей, о которых не имела ни малейшего представления — знакомая знакомых знакомого. А к телефону по десять раз в день бегала.
Мне пришлось сделать ей замечание.
Задранная голова, волосы без седины по плечам, хохочет:
— Дорвалась до власти, а ее-то нет!
Опять — рот до ушей, он закрыт, разве только когда она в микроскоп смотрит.
— Своей работой занимайся, а я сама справлюсь.
Пошла к выходу — режет волосами черный коридор, прямая, длинная, как секционный нож. Ушла, не взглянула.
Власть не была для меня самоцелью. Я думала обо всех и о Лизе, в первую очередь. Я давно поняла — трудности только помогали ей. Я дала Лизе еще один консультативный день, поручила готовить обзорные лекции (через шефа, конечно) — это способствовало ее профессиональному росту. Я хотела мобилизовать ее силы, максимально высвободить творческий потенциал. Чтоб создать ей оптимальный режим, я ежедневно проверяла в заведенной мной книге прихода и расх...ухода, не теряет ли она времени понапрасну, опаздывая на работу или уходя раньше. Я думала о тебе. Но ты не понимала. Ты почти перестала говорить со мной, только смотрела насмешливым прищуром, как на ряженую, как на дурочку, вроде я не вполне, вроде насмехалась: «Ну давай, давай, а мы поглядим, посмеемся...» Лишь таким взглядом, от которого у меня путались мысли и слова, ты меня удостаивала. А чаще не замечала, будто я не завотделом, а фикус в кадке, репродукция с «Апофеоза войны», которую какой-то шутник прицепил на стенку (я так и не выяснила — кто). Проходя мимо (я еще не успела сказать, чтоб сняли), ты покосилась, усмехнулась: «Это то, что нам сейчас нужно». Что ты имела в виду?
Сейчас нужно хорошо и много работать. Лизе — прежде всех. Некоторые в отделе, как, наверно, и сама Лиза, думали, что я к ней придираюсь. Кое с кем пришлось расстаться. Одним — дать премии (они замолчали). Другим — не дать (стали говорить тише). И разные мелочи — льготные путевки, график дежурств и отпусков, спирт... Да, и спирт. Он почему-то всякий раз оставался. Никаких выпивок, хотя тогда еще не объявляли тотальную войну с пьянством, но спирт в доме нужен — то компресс, то примочка, ну, а кому и... Я выделяла работницам понемногу. Только ты, Лиза, у меня никогда не просила спирт, как будто не нуждалась в нем. Да еще этот молодой научник, которого ты чему-то там подолгу учила в своей комнате. Он стоял горой за тебя, впрочем, он был очень молод, ему не надо было тянуть на пенсию в сто тридцать два, у него не было семьи, с которой где-то надо отдыхать, детей, которые часто болеют, жены, которая хочет... которая много чего хочет... А, по-моему, ты влюбила его в себя, Лиза. Ни работа, ни дети, ни муж, даже годы не портили твою внешность. Где ты спряталась от времени? Как умудрялась сохраняться — как макропрепарат по Кайзерлингу. И фигура — при двух детях в возрасте за сорок — и такая вызывающая стройность шестнадцатилетней девочки. Стройность до неприличия. Я не раз нарочно спускалась за тобой в буфет и наблюдала, что ты ела. Вроде обычно, не изнуряла себя ни вегетарианством, ни сыроедением и от сладкого не отказывалась. А у меня — голливудская диета, по вторникам и четвергам — бассейн, по средам и субботам — массажист, но платья все сильнее собирались сзади поперечными складками, и мама шила новые, а они опять начинали морщить...
На время пришлось все забросить — бассейн, массажиста... У меня начались неприятности с сыном и продолжаются по сей день. Попытка угона. Зачем?! Мы б ему не то что на мотоцикл, на машину бы наскребли, попроси он нас. Сын был не один, я не сомневаюсь, что дружки его подбили. Ему дали условно (только благодаря моим хлопотам).
Как у меня хватило сил вынести! Как несправедливо, что Лиза, которая за своей работой забыла, как выглядят ее дети, не знает моих страданий, а я, которая столько лет работала из-за ребенка на полставки, горло готова была перегрызть его учителям, когда они занижали оценки, я, которая ценой своего здоровья устроила его в институт, — почему я все это терплю?
За своими хлопотами начало Лизиной болезни я проглядела. И неудивительно — внешне она не изменилась, только взгляд у нее появился какой-то странный, будто она что-то высматривала вдалеке, чего никто не видел. Она пыталась все скрыть — биопсию делала не у нас, а в горонко, анализы сдавала под чужой фамилией, но круг патоморфологов тесен, потому что узок, а главное — я уже нащупала ниточку и не собиралась ее выпускать, пока не размотаю весь клубочек.
Так у нас с ней все переплелось. Все, что с ней, — все, как мое... Потому я сразу и поняла, что это — ее препараты. Хотя на них указывались другие фамилия, возраст, но по тому, как они лежали на столе лаборантов — отдельно, не сливаясь, хоть и не Лиза их положила, и по тому, как была написана фамилия — наспех, неразборчиво, я поняла — там Лизина жизнь или ее смерть. Что там?
Небывалый случай. Лиза ушла на двадцать минут раньше. Наверное, впервые в жизни. Допекло, Лизок, а?
— Очень жаль, что вы ее не застали. Положите препараты ко мне в кабинет. Она просила только ей в руки? Договаривались на завтра, но вы...
— Не знаю, что посоветовать...
— Да, пожалуйста... Нет, здесь вы ничего не услышите — такой галдеж у этих лаборанток. Пойдемте, позвоните из моего кабинета.
Незнакомка кладет препараты на стол (на мой). Снимает перчатки. Набирает номер. Я ненароком касаюсь бумаги. Трогаю рукой. Но огласить не могу — не прочесть. Еще раз провожу пальцами, может — на ощупь... Нет, не прочитать, тут иная азбука... Что же она принесла? Незаметно рассматриваю ее. Черный немодный плащ (сегодня — первый холодный день, промозглая осенняя сырость). Очень уставшее лицо, черные волосы... Что она мне говорит?
— Ключ? От ее комнаты? Нет, зачем же я буду ей перезванивать (я еще на работе, а она уже дома, и даже не скрывает; опять ее подвозил, теперь — и с работы?). Мы должны верить друг другу.
Мы спускаемся, я беру у вахтера ключ (я — заведующая, мне можно), поднимаемся, открываю, она кладет препараты на Лизин стол, я закрываю дверь и вместе с ней вновь спускаюсь. Провожаю до выхода.
— Конечно, конечно, если она так хочет... Нет, что вы, какое тут беспокойство...
Беспокоюсь я только о Лизе, о ее здоровье. Все ушли, а я сижу. Опять открываю дверь, разворачиваю бумагу. Сажусь за микроскоп. Я не палач, не судья, я лишь оглашаю приговор. Все свершилось до меня. И без меня. Уже известно. Я — еще не знаю.

Больше года с этим не живут.
А я останусь и увижу, как ты побледнеешь, иссохнешь, или, наоборот, как тебя разнесет от гормональных лекарств, как начнут лезть волосы... Я буду вслух жалеть тебя и громко сочувствовать. До сих пор ты не давала возможности мне это сделать.
А пока я хочу быть рядом. Когда ты узнаешь — завтра утром, я хочу видеть тебя — не веселой, спокойной, насмешливой и насмехающейся, другой — растерянной, испуганной, жалкой... Я спокойно зайду, встану здесь, у двери, и буду стоять и смотреть. Всю жизнь я страдала из-за тебя. Теперь я увижу, как страдаешь ты.
А вдруг она придет очень рано, и я опоздаю? Я звоню домой — ночую у родителей. Муж не проверит — у них сейчас не работает телефон, да он и проверять не будет, ему не впервой. Лизин ключ отдаю вахтеру.
Сижу в своем кабинете. Какая длинная, черная ночь. Темно. Ни звезд, ни луны. Ничего. Никого. Что это? Луна взошла, торчит в окне, прямо напротив, уставилась — круглая, желтая, яркая, аж глаза слепит. Очень круглая, наверно, полнолуние... Ну вот и спряталась. Опять темно.

Светает.
Когда же?
Тихо. Никого. Или нет, вот... Или послышалось? Нет. Тихо отворяется дверь за стенкой. Ее дверь. Скрип. Она еще ничего не знает. Она любит правду, пусть ее и получит.
Даю ей пятнадцать минут. Случай — таблица умножения, первый столбик, верхняя строка. Она — звезда, умница, красавица. Ей это — как орешки. Жду целых двадцать. Вхожу.
Голова — на столе, лицо — вниз, закрыто волосами, рука, как неживая, — пальцами до пола. Ни глаз, ни рта, ни голоса, ни движенья.
Тишина. Упала капля — вода из крана.
Медленно запрокидывается голова. Ползут назад желтые пряди. Синие до черноты глаза, черные круги под ними. Слабая улыбка.
— Бедняжка...
Это я-то?!
Ты — умрешь, гений, светоч, красавица, а я — буду! Слышишь — я, я, а не ты!
— Ты же не живешь... У тебя же не жизнь...
Ну, это уж слишком!

Я проводила тебя в последний путь, Лиза. Как хорошо о тебе говорили. На таких, мол, земля держится (такие раньше в нее и уходят). Впрочем, о мертвых сразу плохо не говорят. На похоронах так уж точно.
Тебя давным-давно нет. А я — есть. Но я не видела тебя ни тощей, ни толстой, ни облысевшей. И тут ты стала исключением. Вечное исключение. Но сама-то ты — не вечная. Природа исправила свою ошибку. Хоть и не сразу. Ты — прах, ничто. Я тебя почти забыла. А если случайно и вспомню, то вижу, как тогда, — без взгляда, без улыбки, безмолвную, неподвижную — такую, как ты сейчас сидишь в кресле, свернувшись с ногами, даже не сидишь, а полулежишь... Да что я... Тебя давно нет! Ты — прах, ничто... Это я платье не убрала. В комнате — темно, только луна в окно... Свет — яркий, а все равно плохо видно (я без очков)...
Но это я тебя забыла, а если кто-то запомнил? Не сгорбленной, немощной, никому не нужной старухой, выжившей из ума, а... А меня это ждет. Не каждый умирает молодым и красивым.
Я же говорю:
— Нет на свете справедливости...


Рецензии
ЛЮБОВЬ, ВЕРНОСТЬ СЕБЕ И ДРУГИМ -- ОСНОВЫ ЕЕ ПРОЗЫ
Газета «Арагац» предлагает вниманию читателей знакомство с молодым интересным писателем и прекрасной женщиной Еленой Сибиренко-Ставрояни.
Её дебют состоялся еще в 1990г. в журнале «Радуга» – повесть «Несправедливость». Сотрудники редакции, которые прочли эту повесть, были уверены в том, что её автор – человек немолодой, умудренный многолетним опытом, настолько точно были прорисованы характеры и переживания героев. В редакцию же пришла совсем молодая, застенчивая женщина, весьма скептически оценивающая свои литературные способности. Теперь, по прошествии стольких лет, можно сказать, что её писательский талант набирает обороты. Её последующие произведения совсем не похожи друг на друга и их всегда объединяет тонкий психологизм и проникновение: как в самые обычные, так и в самые нереальные обстоятельства жизни. Её проза удивительно разнообразна: от сугубо реалистичной до фантастической и почти всегда с оттенком мистики.
Хочется немного рассказать о её прекрасной семье, которую она очень любит и гордится, как старшим поколением, так и младшим. Её мама – Эмишьян Назелия, папа – Сибиренко Владимир. Дедушка Елены родился на территории Турецкой Армении, чудом выжил во время резни 1915 года (из 2млн. армян осталось 80 тыс.), но потерял тогда всю свою семью. Он знал много языков, был очень добрым человеком и никогда не отзывался плохо ни о каком народе.
Книги Елены - «Я - манекен», «Fecit», «Чернила доктора Метца» (распроданы), «Свет и тени», «Испанская партия»; рассказы и повести часто печатаются в журнале «Радуга».
Книгу «Испанская партия» Елена посвятила памяти своего отца – морского офицера, командира военного корабля; он окончил Севастопольское Высшее Военно-Морское Инженерное Училище, служба – Северный Флот, Балтийский Флот, поэтому семья и дети жили, учились и работали в Северодвинске, Балтийске, Москве, хотя все родились и большую часть жизни прожили в нашем прекрасном городе. Елена очень дружелюбна и скромна. А её обаяние притягивает к ней много друзей из разных городов Украины и России. Сама Елена считает, что ей везет на хороших отзывчивых людей в Эстонии, России, Армении, Украине. Наверно, это их семейное кредо – кто бы человек ни был по национальности и на каком языке они бы ни общались – главное для них, чтобы понимали друг друга.
Книга «Я – манекен» была отмечена Международной премией им. Юрия Долгорукого, «Чернила доктора Метца» - Премией журнала «Радуга».
В литературных отзывах критики писали: проза Е.Сибиренко-Ставрояни способна удовлетворить не только эстетические запросы рядовых читателей русской прозы, созданной в Украине, но и запросы литературных гурманов. Её утонченная интеллектуально-насыщенная и на первый взгляд совсем непретенциозная проза на самом деле обращается к проблемам актуальным, непреходящим, вечным. Любовь и преданность, верность себе и другим, стремление к самоидентичности в бездуховном мире, который врывается в личный мир человека, чтобы размыть и привести его индивидуальность к общему безликому знаменателю,а также рефлекторная зависть и общепринятая суетность и изменчивость жизни - вот с виду не очень широкая,но тем не менее духоопределяющая первооснова человеческого бытия то в реальном, то в иллюзорном, однако таком узнаваемом мире,который предстает в книгах Елены Сибиренко-Ставрояни.
Признание жизни как высшего дара, стоицизм в преодолении бытовых трудностей и духовный выбор моральной позиции героев, а также удивительно легкий стиль интеллектуального и динамичного письма делают её тексты привлекательными и очень полезными для души современного читателя.
Если читателям газеты «Арагац» захочется прочитать её книги, они могут обратиться в библиотеку им. И.Кудри Печерского района, где произошла наша первая встреча с этим удивительным автором, подарившей нам свои книги.

Марина Аллахвердова

Декабрь 2015г.

Елена Сибиренко-Ставрояни   14.04.2016 09:50     Заявить о нарушении