Первый бунт

А  затем   была  подготовительная   группа   в  садике.  И   тогда  же   приключилось   еще   одно  яркое  событие.
На   обед   нам   часто   давали   кисель.   Я   его  не  любил,  как   не   любила   и   Оленька.  Мы  не  были   исключением,  многие  ребята  не   хотели   пить  эту  густо-розовую  муть.  Но  нас  заставляли   все   доедать-допивать,   кто   уговорами,  кто   угрозами... Правда,   именно   нас   не  особо  трогали, - благодаря   тете   Марине.  Но   однажды   ее   не  было,   и   заменявшая   ее  женщина   самым  лучшим   доводом   посчитала  угрозу  -    тех,   кто   отказался   от   киселя,   отвести   на  час   в  подвал. 
А   надо   сказать,   что   садик  находился   в   здании,   бывшем   когда-то   домом   священника,   повесившегося   с   приходом   советской   власти.  И  с  тех  пор,   по  рассказам,   его  привидение  часто   блуждало   по  подвалу     и   чердаку   своего   дома.   Все  это   было  намеренно  громко  рассказано  при  нас,  и  страх  холодной   струйкой   заполз  в сознание.  Многие  из  ребят  выпили  свой  кисель   после  этого  «милого»  рассказа.  Но  я  не  мог  себе   позволить  сделать   это  -    ведь   только  что  убеждал  Оленьку    не   подчиняться  принуждению.
   Ох,   как  хорошо  помню  эту  ярость,   когда  меня  пытаются  сломать,   а  я   мало   чем   могу   ответить! 
Таких,  что  не  выпили   кисель,   оказалось  человек  десять.  И  нас   действительно   повели  в  подвал,  хотя,  помню,  молоденькая  воспитательница  пыталась  отговорить  старшую  от  «исполнения  приговора».  Но  у  той  был  железный  довод:  « Я   не  одного   уже  воспитала,  знаю,  как  надо  с  ними  обращаться!».
 И   вот   нас ,   как   заключенных,   заводят  в  этот  подвал  -  там  сыро, как   и  положено  в   подземелье.  Дверь   за   нами   закрылась   с   отвратительным   лязгом.   Стало   совсем   темно. 
Я   держал  Олю   за   руку  -  и  совершенно   не   знал,   что   делать.   Совсем   скоро   послышался   плач -  кто-то  не   выдержал.  Я  очень  хорошо   помню   эту  смесь   страха,   ярости,   ненависти  и   решительности.   А   еще  больше   помню,  что  думал,  даже  не  думал,   а  ощущал   всей  своей   сущностью   ответственность   за   сестру.
 Когда   глаза   привыкли   к  темноте,   я   заметил   слабый   свет  -  и   пошел  на   него.  Как-то  мгновенно   вспомнилась   пробоина   в  фундаменте   с  той  стороны,   откуда  просачивался    свет  -   я  видел  её  не  раз,  но  никогда  не  придавал  ей  значения.  Скорее  всего,  она  была   сделана   для  вентиляции   подвала.
 Оля   шла   рядом.   Вместе   мы   скоро   нашли   это   отверстие.   Оно   оказалось   достаточным,   чтобы   в  него   пролезли  дети  -   и  мы   полезли.   Я   подозвал   остальных,   и   друг  за  дружкой   мы   осторожно  проскользнули   в  пробоину   -  навстречу   свободе!    Мы   с   сестрой   уходили   последними.   Я   помог   Оле   подтянуться   к   отверстию,   она   подала   мне   руку   с   той   стороны   -  и   вот   мы   уже   на  свежем   воздухе,  счастливые   от   того,    что   выбрались   из   «каземата» .   
При   этом   не  надо  было  никому   особо   объяснять,   что   следует   тихонько   сматываться   домой,   дабы   нас   не   поймали.   Это   решение,   казалось,   пришло   ко   всем   одновременно   -   уж   больно   страшно   было   в   том    темном    подвале,   где   в   любой   момент   могло   появиться   привидение   священника   с   петлей   на   шее. 
Дальше  -  дело   за   малым  :   незаметно   пробраться   к   лазу   в   ограде   садика.   Был   тихий   час,   пустынно   и   спокойно   во    дворе.  Детский   садик   окружал   забор   из   рабицы,   проросшей   буком   и   боярышником   так,   что   ограда   казалась   совершенно   неприступной.    Но   это  только   казалась ,    а   на   самом   деле   мы   знали   несколько  лазеек,   где   сквозь   дыру   в   рабице   спокойно   можно   было   пролезть  любому   ребенку.   
Именно  таким   путем   убегали   наши   «соратники»   по  неподчинению. )  И  мы   убежали   следом   за   ними.  А  дальше,   миновав   опасную   зону   видимости,   пошли   домой,  с  упоением   обговаривая   ситуацию.    Перебивая   друг   друга,    мы   придумывали,   что   и   как   расскажем   родителям,    и   пытались  предугадать,    как   они    поступят.   
Жили   мы   в   то   время    у   бабушки   -  все   в   одном   дворе,   хоть   и   в   разных   частях   дома.  И  мои  родители,   и  родители  сестры    строили   собственные   дома,   но   пока   мы   все  еще  жили   вместе   -  и  это   был   самый   классный   период   для   нас.   Тетя   Поля  -   мама   Оленьки  -    была   дома.   И   когда   мы,   все  так   же   перебивая   друг   друга,   рассказали   ей,   почему   пришли   и   что   случилось,   ее   реакция   была   подобна   взрыву.  Негодованию   не   было   предела.   Немедленно   она   отправилась   в   садик,   и   настроение  её  было  очень  далёким  от  мирного.
  А  вечером,   когда   после   неоднократного   повторения   рассказа    мы   прикорнули   за   столом,   тетя   Поля   в   красочных   подробностях   изложила  родственникам,   как   примчались   родители   остальных   детей,   как   набросились   они   на  «воспитательницу»,   как   угрожали  написать   заявление   в   райком,   как  плакала,   просила  прощения   та   женщина....  А   ещё  -  когда  тетя   Поля   только   зашла   во  двор   садика,   она  встретила   там    жуткий   переполох,  потому   что   все   искали   пропавших    детей. 
 Мы   стали   героями   дня,   и   это   было   приятно. 
Больше   я   той   воспитательницы   не   видел.  По  крайней  мере,   в   детском   саду.   Но   позже   я   столкнулся   еще   с   ней,   правда,   опосредованно. А  главное -  кисель-то  пить  никого   больше   не   заставляли!  Вскоре   его   вовсе   заменили   компотом.
Вот  такое  маленькое  достижение  первого  бунта)