Холод

У него были костные мозоли под коленями – выпирающие бугры, довольно чувствительные. Когда нужно было встать коленом на пол, они начинали ныть, и приходилось подкладывать что-то мягкое. Заработал он их в детстве, когда безо всякой защиты играл во дворе в хоккей и, стоя на воротах, без колебаний падал коленями прямо на твердый лед, подобно Третьяку, чтобы поймать, не пропустить, отстоять. Никогда не мог обмануть надежды, ничего не мог делать плохо или вполсилы.

Если было бы возможно тайно опросить всех его личных знакомых, дальних и близких, то одним из прилагательных, которым они бы его описали, непременно было бы «худой». Его плоть жалась к тонкостенному скелету, руки напоминали изящные женские, с поэтически выпирающими декадентскими костяшками, и как только в ноябрьском воздухе возникал еле слышный запах зимы, он покрывался гусиной кожей и надевал толстый бороздчатый свитер под шерстяной офисный пиджак. Безнадежная темень с пяти вечера и токсичный московский снег выворачивали его душу. Он становился как будто еще меньше, кутаясь в шарф, натягивая глубже шапку, глаза приобретали затравленное выражение, кожа вокруг них трескалась от сухости, и жестокая экзема на сгибах пальцев, на ребрах, на лодыжках создавала немилосердный, неутихающий зуд.

Как-то раз на занятии йогой ему рассказали, что один из ментальных образов, принятых в Индии для Шавасаны (состояния тотального расслабления, близкого к исчезновению) – мысленно замораживать тело и ум, замедляя пульсацию сосудов и беспорядочные рикошеты мыслей. От одной этой конструкции по его телу прошла долгая надрывная судорога. Потом он справедливо рассудил, что для нашего климата такая картинка не подходит, и придумал для себя другую, противоположную. Теперь, лежа на резиновом коврике и накрывшись по самый рот одеялом, прикрыв глаза от водянистого зимнего рассвета, проникающего в окна зала, он представлял себя казненным по дикому обычаю кочевников. Он был связан и брошен в пустыне, вкопан в огнедышащий песок и развернут лицом к востоку. Веки его были срезаны, и в незакрывающиеся глаза рвалась живая плазма солнца, оплавляя мозг, и плоть лица, и кости черепа, и уже не было проблемы расслабить глаза, потому, что не было более глаз, и от этого мысленного выжигания своей оболочки ему становилось легче и спокойнее.

Окончательно от нее освободившись, он лежал и думал, как было бы здорово, если бы в жизни его происходило как можно меньше событий, а те, что происходили, были бы одними и теми же, каждый день. Если бы жил он не в неряшливой непредсказуемой хамоватой Москве, а в теплом, безымянном, но очень упорядоченном городке где-нибудь в южной Калифорнии, где светло с 5 утра и до 11 ночи, в квартире-студии на первом этаже с собственным выходом на улицу. И работал бы в пиццерии мойщиком противней. Их было бы двенадцать, широких, размером с квадратный метр, и они обращались бы по кругу весь день, все 14 часов, что открыта пиццерия: испеклась пицца – помыли противень – отдали обратно печь новую. Он узнавал бы их в лицо по зазубринам и погнутостям. Он, не отвлекаясь и ни о чем не раздумывая, стоял бы на своем индивидуальном конвейере без устали, а с неким даже тихим остервенением, и (о, невозможное в Москве чудо!) с мелкой испариной на костистом лице. В его уши, закупоренные силиконовыми наушниками, весь день била бы громкая, парализующей мозг музыка, и его шеф должен был бы похлопать его по плечу, чтобы что-то ему сказать. Он за весь год не взял бы ни одного выходного. Он каждый вечер, пешком приходя домой и едва смыв с себя многочасовой жар и чад горячим душем, рушился бы замертво спать на матрац, лежащий прямо на полу. А утром съедал бы один из семи совершенно одинаковых йогуртов, закупленных в начале недели , и отправлялся бы снова на работу. У него не было бы телефона, и ни одна живая душа не знала бы, где он живет и чем наполнена его жизнь.

В этом месте обычно заканчивалось занятие, и пора было возвращаться в зубастую московскую жизнь. Собрав под себя вытянутые, худые, как у кузнечика, ноги и медленно поднявшись, он шел в раздевалку, единственный из всех в теплых вельветовых тапках. Прогретое тело было ему благодарно, а дорогущий новенький автомобиль был тих и плавен в движениях. Незримым со стороны усилием он брал себя в руки, становясь реактивным, общительным, дружелюбным, и вообще социально-приемлемым. Даже будучи внутренне съеженным и усохшим, он умел всколыхнуть в себе настоящий деятельный энтузиазм на весь длиннющий рабочий день. Без любви на войне ничего нельзя сделать, говорил незабвенный атаман Хлудов. И он помнил об этом каждый день. Помнил, что сотни людей так или иначе зависят от того, в какой он форме, и никак не мог их подвести, не настроившись на любовь к тому, что делал.