Книга 1. Странное путешествие. Глава 1

               
   Глава 1. Конан Чедвик, студент из Праги
               
Не стоит поддаваться случайным порывам настроения и следовать  советам тех, кто внезапно, без всякого предупреждения, вторгается в вашу жизнь... Право слово, ведь не следует. Хотя, порой, так хочется им поддаться. Этим самым порывам. Несмотря на то, что при этом абсолютно все ваши планы норовят полететь к Свету, сыграть в ящик - или, как говорят американцы, «пнуть ведро».  И потому, если вы, конечно, намеренно не ищете приключений на пятую точку, никогда не поддавайтесь на провокации друзей, которые внезапно приходят в гости и при этом спешат нарушить ваш унылый, как им кажется, быт своей бутылкой пива или походом в кино... Или, на крайний случай, внезапно предлагают вам изменить траекторию и вдруг невзначай посетить лекцию по гештальтпсихологии.

  Какую такую лекцию? Не в курсе? Ну, студент Конан Чедвик тоже абсолютно не был в курсе лекционных программ, хотя краем уха где-то и когда-то зацепил в университете имя Карла Циммера, ожидаемого там знаменитого профессора.
И, быть может, именно такой совет, о незыблемом неизменении любых собственных жизненных установок и планов, именно этот несчастный студент и смог бы дать, если бы только он мог заявиться к самому себе некоторое время спустя. Конечно же, уже после того момента, когда его привычный быт был разбит вдребезги - а сам он,  будто  уносимый ветром, полетел навстречу своей судьбе, вместе со всеми своими жизненными планами, которые, как говорится, рухнули в тартарары, полетели псу под хвост, или же накрылись медным тазом. Ибо, очень и очень странная и непредсказуемая тётка, эта самая Судьба...

     Итак, что, как вы предполагаете, нужно было ему делать, если он являлся вполне успешным студентом? Должно быть, продолжать грызть гранит науки, и так изо дня в день, год за годом, при этом становясь всё умнее и всё начитаннее. И не отклоняться даже на постороннюю литературу, друзей и выпивку. К тому же, и его идеалы  должны были при этом всегда быть спокойными и размеренными.
Вот, например, Кант... Гигант философской мысли, и вполне достойный пример для студенческого подражания. Говорят, что кенигсбергский профессор вставал в пять часов утра, выпивал чашечку чая, выкуривал трубку – вот и были все его удовольствия. А потом он сочинял трактаты. В то время, когда все нормальные люди только встают, сонно потягиваясь, Кант не спеша, прогулочным шагом, уже - быстренько или же неспешно, кто его знает - но шёл преподавать. А после лекций и дружеских бесед он непременно, никуда при этом не сворачивая, возвращался домой, снова писал и размышлял, и так до десяти вечера. Строго до десяти! Местные по нему с утра часы сверяли: мол, ага, смотрите, Кант идёт...

Ну, а Конан Чедвик, будучи студентом, поначалу наверняка не прочь был бы повторить подвиг Канта.  В том смысле, что он уже смолоду  намеревался посвятить всю свою жизнь исключительно науке. А потому, при том при сём заниматься приключениями ему было бы абсолютно некогда. Хотя, вне сомнений, неспешные прогулки по городу или же утренние пробежки по ближайшему к общежитию стадиону он любил, но разве же это есть настоящие приключения?

Тем более, что учился Чедвик уже на втором курсе Пражского Университета, и потому давно уже успел и ознакомиться с узкими улочками и магазинчиками Старой Праги, и полюбоваться готическими церквями, и даже посидеть в её маленьких кафе или пивных. Ведь он любил этот город, и каждый раз во время прогулок непременно открывал здесь что-нибудь ещё: то не замеченную раньше статую, то незнакомый переулок, по которому так и не прошёл ещё ни разу, то водяную мельницу, пляшущий дом или старинную резную дверь. Так, порою Конан то стихийно забредёт на Малостранскую площадь, то выйдет на Злату улочку. А чаще всего, оказывался он, шагая и задумавшись, где-нибудь на Вацлавской или же Староместской площади, близ крепости Пражский град, на живописных берегах Влтавы - и, конечно же, он любил навещать Карлов мост.

   Но сегодня, в тёплый субботний день ранней осени, когда небеса чисты и пронзительно-печальны, Конан ни за что не оторвался бы кощунственно от учебника по общей биологии: поскольку, на этот выходной он запланировал только учёбу.

   Однако, поскольку нам не дано предугадать, сегодня утром кто припрётся... С утра пораньше к нему уже заявился его друг - впрочем, скорее, приятель, Янек. Он проживал совсем неподалёку,  учился на пару курсов старше, а при знакомстве посоветовал снять именно эту комнату, с которой в те времена только что съехал окончивший вуз и знакомый ему выпускник. И с тех пор вообще, и как-то незаметно, Янек взял над Конаном полное шефство, что началось ещё во времена сдачи Чедвиком его вступительных экзаменов. «Не тусуйся, Абитура! Поступишь», - чуть сощурив  один глаз, заявил ему тогда новый старший приятель.

- Что учишь, простейших? А потом вытянешь билет, глядь – а там сине-зелёные водоросли! - заскочив ещё через пару часов, и приглашая выпить с ним пива, ляпнул Янек.

 Конан был суеверным. И потому, тут же бросился повторять и читать всё о сине-зелёных водорослях… Вот они-то ему и действительно попались на экзамене, да ещё первым же вопросом. Ну, а пива он  с Янеком, впрочем, тоже выпил: для рывка к началу новой, взрослой жизни. Но только, он был благоразумным абитуриентом, и случилось это только после его зачисления в студенты. Вот тогда он и познакомился с первым в своей жизни, уютным пражским кафе в средневековом стиле, под простеньким названием «Погребок», а также и с его завсегдатаями – сплошь студентами. Расположен этот «Погребок» был не слишком далеко от дома, в котором Конан снял уютную комнату в мансарде, и с тех пор он любил забегать туда по пути за колбасками с горчицей или же за копчёной скумбрией, она же мокрель, да с печёной картошкой.

   В целом, его новый и внезапный друг Янек был очень странным типом. Ну, из таких редких среди студентов уникумов,  которые могли с лёгкостью совмещать серьёзную учёбу, доклады и конференции - с  посиделками с друзьями и пивом, и перемежать шумные студенческие застолья и запрещённые преподами рукопашные бои на задворках -  с походами на классический балет, в оперу или в театр. Казалось, Янек успевал бывать везде, где только можно. И где нельзя - тоже. Но, ему всё и всегда сходило с рук: он был, как говорится, «умён и очень мил». Для всех.
Ну, а сегодня этот знакомый и вполне преуспевающий во всём старшекурсник завалился к Конану, который уже с утра пораньше судорожно листал учебник: с желанием обнаружить конец того параграфа, который ему надобно было сегодня одолеть. Не стучась, Янек без приглашения уже ввалился в незапертую дверь, поскольку сосед Конана, занимающий  такую же комнатку этажом ниже, уже впустил его при входе на общую лестницу. И, почти как всегда по выходным, приятель был весёлым и хмельным.

   - Знаешь, собственно, зачем я к тебе пришёл? – спросил Янек, сперва листанув попавшийся ему в руки многострадальный и политый слезами нескольких поколений студентов учебник по общей анатомии и физиологии организмов, а потом навскидку обсудив несколько животрепещущих проблем общей биологии. Когда ответом ему было задумчивое молчание, старшекурсник продолжил:

 - Вот, у меня пригласительный билет пропадает. Хотел сам пойти, но моя подружка сегодня приедет, хотя раньше не собиралась; а это в корне меняет все мои планы. В общем, вот, держи. Дарю.

  - Куда билет? – спросил Чедвик. – В театр?

  - Нет. Не в театр. Лучше! Ты знаешь Карла Циммера, профессора?

  - Что-то слышал, немного. Кажется, он - гештальтпсихолог?

     В психологии вообще, Чедвик разбирался слабо, она пока что не входила в курс его интересов. Ну, а в гештальтпсихологии - совсем никак. К тому же, уже только при слове «психология» у него начинала болеть голова или дёргаться глаз: пару раз в детстве ему пришлось появиться на глаза школьному психологу, как и абсолютно всем из его класса. С тех пор, он понял только одно: с психологами, как и с полицейскими, лучше ни о чём и никогда не шутить, и отвечать только с логикой автомата по выпечки пирожков. Иначе - замучают тестированием и всё более странными вопросами. Это, как перед медкомиссией: никогда не говорить, что у тебя в принципе и иногда может хоть что-то болеть. В общем, Конан не любил и не уважал психологов, и даже волен был бы согласиться с теми, кто считал психологию лженаукой, если бы его об этом спросили.

 Но… Имя профессора Карла Циммера действительно гремело в институте, как имя знаменитого и всеми признанного учёного. Он являлся тем редким человеком, который имел большой авторитет в своей области. Это как среди тысячи экстрасенсов все были шарлатанами, но вот тысяча первый... Врождённая гениальность - есть исключение, но исключение блестящее. Вдобавок, лекции Карла Циммера давно уже являлись большой редкостью, так как профессор уже отошёл от учебных дел и теперь являлся почётным членом академии, получая солидный гонорар за статьи и книги.

   - Знаменитый Карл Циммер даёт частную лекцию. Это - редкое явления. А приглашают туда отнюдь не всех желающих, зазывая их с улицы. Пойди, да полюбуйся на старика, - предложил Янек. – Я сам как-то побывал на паре его лекций. Ещё застал конец того факультативного курса, что он вёл, по практической психологии. Профессор - пиятный человек. Очень необычный. И объясняет даже очень  сложные вещи весьма доходчиво. При этом, что называется, держит аудиторию... Да, что там - дело даже не в содержании его лекций, а в харизме. На него интересно даже просто посмотреть. Старая профессорская школа! В нагрудном карманчике пиджака – чистый, отглаженный носовой платок. Старый интеллигент даже сморкается с каким-то непередаваемым шармом... В общем, через несколько лет, когда ты окончишь учёбу, будешь всем хвастаться, что видел своими глазами самого Карла Циммера.

   И Конан, что называется, клюнул... Его учебник по общей анатомии и физиологии с тех пор остался одиноко лежать на том письменном столе, что являлся также и кухонным. Лежать в закрытом виде, где-то между недопитой чашкой кофе и конспектом по ботанике. Ну, а Конан, получив от Янека его билет и уже после ухода друга уже не мог больше думать ни о чём другом, как только о предстоящей лекции. Он принялся судорожно искать в тех научных журналах,  которые лежали у него на полках, хоть какую-нибудь информацию о гештальтпсихологии. Так он и провёл всё оставшееся время, в ожидании того часа, когда уже нужно будет выходить и спешить на приём.

   Именно: на приём... Ведь лекция профессора намечалась в частном порядке, и должна была состояться в одном из богатых особняков старых кварталов Малой Страны. Времени до этого события оставалась ещё уйма, когда Конан всё же уже покинул дом. Поскольку, всё равно ничего другое не шло ему в голову, и даже домашние дела не спорились, то как бы это не было далеко от дома, он направился по нужному адресу именно пешком, да ещё не самой прямой дорогой.

   Вскоре он добрался до Карлова моста, намереваясь перейти на другую сторону Влтавы. Осенние виды старинных зданий были сейчас особенно притягательны и романтичны, отражаясь в кристально холодной воде. Конан не любил летнюю жару среди городских стен, но вот осень в Праге всегда была замечательной. А на мосту, как всегда, было многолюдно. Здесь толпились туристы, художники, музыканты; сновали торговцы сувенирами. Отсюда открывался прекрасный вид на старую Прагу, с её статуями, замками и башенками вдали, с экскурсионными парусниками и яхтами, украшающими широкую Влтаву, что простиралась от Староместской башни на этом берегу до Малостранской, украшающей берег противоположный.

   И невдомёк было Конану, который так беспечно отправился на лекцию по совершенно незнакомой ему тематике, что именно в этот «один прекрасный день» его судьба совершит настолько неожиданный кульбит, или иной гимнастический трюк, что мир после этого, хотя и не рухнет, но всё вокруг понесётся кувырком. Вроде бы, ничего не предвещало неприятностей, и не было никаких знамений, и чёрные кошки не спешили пересечь его дорожку, а уютно нежились на солнышке. И когда он, спокойно пройдя по ближайшим любимым улочкам, не спеша ступил на Карлов мост, то поначалу всё ещё опрометчиво размышлял о том немногом, что только что прочитал в нескольких общих научных журналах о странном предмете гештальтпсихологии...
А начиная с моста, с которого отчётливо просматривалась живописная панорама города и вся многослойность Праги, мысли и вовсе покинули его, и он предался созерцанию пейзажа, на первом плане которого шёл сам мост с фигурками статуй на нём, в числе которых - гордый и несломленный Ян Непомуцкий.  К нему, к этому памятнику, непременно прикасались все туристы, загадывая при этом желания: даже выстроилась небольшая, но не иссякающая очередь… Далее, уже на другом берегу, в обозримом пейзаже обозначились средневековые башенки и шпили. А вот сверху, над ними, почти повсеместно обретались поздние, ультрасовременные деяния рук человеческих (если, конечно, действительно человеческих, а то шепотком поговаривали всякое): преодолевая гравитацию, там парили странные конструкции, нависая аккурат над крышами старых домов.

   Ходили слухи, что эта новая архитектура появилась почти в одночасье, с десятилетие назад. Конан не мог бы ни подтвердить, ни опровергнуть их, поскольку он не жил тогда в Праге и приехал сюда только для поступления в Университет, и никогда не бывал здесь никогда раньше, в детстве. Слухи эти, что появлялись изредка, тут же пресекались: а начинающему что-либо говорить на этот счёт, тут же, со всех сторон, советовали замолчать. Конан, как приезжий и непривычный к подобным сооружениям надземного яруса, нередко замечал, что на землю те сооружения-громадины выпускают некие тонкие и странные конструкции. То ли это были трубочки-щупальца подъёмников, внешних лифтов, запаянных в металл или пластмассы, то ли это, как поговаривали некоторые, усики антенн так называемых «гравиоэнергетов» - приспособлений, черпающих энергию земли для преобразования её в отрицательную гравитацию. Но, и то и другое предположение являлось лишь разновидностями городских шепотков и рыночных слухов, и никто не мог чётко Конану об этом сказать, что же это было такое. И не писали об этом нигде. А горожане - старожилы никогда не давали комментариев на его робкие вопросы - и тут же сразу отворачивались и уходили прочь.

Вдобавок, многие, кажется, и вовсе не замечали в городе ничего необычного, в том числе, совсем не обращали на надземный ярус города никакого внимания. Быть может, они просто настолько привыкли к нему, как к повседневному антуражу. А Конан до сих пор не привык. Но приставать ко всем с расспросами после многих неудачных попыток услышать на них хоть какой-нибудь ответ, он уже перестал.

   Сейчас, когда солнце давно уже прошло зенит, повернув к горизонту, пейзаж становился всё мягче и менее сочным, приобретая при этом всё более таинственную неотразимость. Вот ветер, безумствуя в высших эмпиреях, закручивая и срывая плотные облака, нагнал где-то там, высоко, тёмно-синие тучи. Конструкции верхних ярусов казались теперь похожими на крупных улиток, крабов, осьминогов и других речных и морских животных, связанных между собою в одну гигантскую иллюзию. В то же время, сами они состояли, в свою очередь, из более мелких механических деталей: прозрачных пузырей-помещений, шестерёнок, лестниц с огромными ступенями, всевозможных трубок, колёсиков… Все это безостановочно двигалось, то шумно, то плавно, и жило своей, весьма активной, жизнью. Вроде бы, совершенно не мешая людям, которые по-мышиному сновали внизу, озабоченные своими будничными делами.

    Но, нашего студента-биолога некоторые из модернистских деталей, да и в целом сами приподнятые днищем над землёй сооружения всё же зловеще пугали. Во-первых, они полностью нарушали его представления о традиционной геометрии, представляя собой нечто странноватое и вовсе не поддающееся описанию и даже вмещению рассудком. Не заикаясь уже о попрании ими законов физики… А к тому же, при его приближении к явно, можно сказать, наземным, только иногда спускающимся вниз, деталям странных сооружений, Конану нередко казалось, что некоторые из них явно изучали его – и при этом издавали странные шелестящие и вибрирующие звуки…Будто пели друг другу свои непонятные песни.

    И все же, даже все эти странности в общем пейзаже, сейчас не портили старый город. В который раз Конан шёл по Карлову мосту – и снова находил, что он безумно, фантастически красив, приукрашенный мягкими лучами осеннего солнца… С башней и аркой на берегу, со шпилями вдали, с нависшими над крышами полупрозрачными медузоподобными «тарелочками», чьи края волнообразно шевелились, как у гигантских морских скатов, и при этом их цвета переходили от фиолетовой сердцевины к розово-перламутровым окончаниям. А надо всем этим сейчас нависали тяжёлые свинцовые тучи, хотя солнце, опустившись пониже к горизонту, всё же освещало и здания, и статуи, и людей... Невероятное зрелище!

   Но вот Конан уже на другом берегу. Миновав арку, а потом – площадь, он всё дальше уходил, погружаясь в глубину всё более и более узких улочек. Там, в тесных проходах, ему всё чаще и чаще  попадались и гигантские плесневые грибы, норовящие залезть под одежду тоненькими тычинками-присосками, агрессивные и крупные слепые тараканы, тактильно изучающие окружающее пространство своими многочленными усами и склизкая зелёная грязь, создававшая вокруг себя плотный, зеленоватый, наполненный зловонием туман... И, конечно же, оборванные, беззубые, голодные нищие: то ли люди, то ли какие-то сказочные орки. Они всегда выползали на улицы только ближе к вечеру. Появляясь непонятно откуда.

  «Многие делают вид, что ничего в мире не изменилось, что он вечен и неизменен, - зябко поёжившись и слегка поперхав неожиданным кашлем, подумал здесь Конан. -  Но я-то помню его совсем другим. И пресловутый «день икс», когда все проснулись утром совсем в другой стране и в другом мире... я помню тоже. Наш мир не постепенно, а внезапно стал таким. С нищими и убогими, с нависающими сверху диковинными приборами и строениями, с боязнью всех и каждого выйти поздно вечером на улицу или пуститься в дальний путь, и с какой-то внутренней пустотой внутри и безысходностью во всём…

   Да, я был ещё ребёнком, когда всё это произошло, но помню, что произошло всё просто в одночасье. Разве такое забудешь? Некоторые тайно шепчутся между собой, что, дескать, тогда произошёл «Переход»…

Будто, это слово хоть что-нибудь объясняет. Ну… Это – как рассуждения о множественности Вселенных или так называемой «тёмной материи»: о них можно прочитать в толстых научных журналах. Неужели, всё должно стать ясно и понятно относительно такой сложной вещи, как устройство мира, если кто-нибудь создаст новую научную теорию или гипотезу? Навесит на невероятное свой ярлык? И не далеки ли все эти теории от истины настолько же, насколько геоцентрическая система мира далека от современных научных представлений?

Вот, и так называемый «Переход»... Подумаешь, придумали новый термин! Ведь всё равно никто не знает, что тогда в действительности произошло. И потому, чтобы разум не отключился, для его сохранности, многие вообще утверждают, что всё идёт, как шло всегда. И не было никогда никакого такого «Перехода». Его выдумали учёные и для учёных».

Внезапно, краем глаза, он заметил в щели ближайшего к нему здания зелёную многоножку. Она уже вылезла из самой тёмной глубины, но пока всё ещё укрывалась в щели между камнями - и, возможно, готовилась к нападению. Поскольку, передняя половина её, со множеством когтистых лапок и сморщенной передней частью, отдалённо напоминающей бледное и плоское человечье лицо, приподнялась и повернулась в сторону Конана. Поговаривали, что такие твари ядовиты. Студент не стал искушать судьбу, и шарахнулся на другую сторону улицы. Исследовательский азарт зоолога был у него вполне умеренным, а более сильное чувство самосохранения всё же доминировало.

Таких многоножек он сам ещё не встречал, но не раз о них слышал. Вроде бы, ранее они охотились только по ночам. Вероятно, количество тварей в городе постоянно увеличивалось, и они начинали наглеть. Или же, просто сильно оголодали. Эта вот появилась, хотя и в темноте подворотни, но всё же в светлое время суток.

     Чедвик  с ужасом  подумал о том, что же теперь происходит в городе по ночам, когда тень распространяется повсюду, а страшные твари всё более наглеют. Воображение у студента было неплохое, а согласно бытующему, и, как он считал, небезосновательному мнению, в тёмное время суток на улицах города и раньше лучше было не появляться. Так он и делал: бережёного, как известно, бог бережёт. А слухи о событиях, происходящих ночью, ходили весьма странные, один ужаснее другого. Да  и он сам, находясь дома, нередко слышал  страшный леденящий вой за окном, от которого волосы на загривке становились дыбом. В такие минуты Конан стремился как можно скорей захлопнуть открытую для проветривания форточку и зажать уши. А многие жители Праги даже никогда по ночам не выключали в домах свет… Чтобы ничего такого, что любит мрак, не заползло снаружи.

                *
Впрочем, нельзя сказать, чтобы студент добрался до места, где должна состояться лекция, с какими-то выдающимися происшествиями. И он не был первым: кучку людей, которые уже толпилась у входа в старинный особняк, он заметил ещё издали, близ старого парка. Присоединившись к этой толпе, Конан прислушался к разговорам.

     - Он стал…замкнутым, что ли. Подарил мне вчера несколько совершенно уникальных томов. Сказал, что они ему больше не понадобятся. Мол, на долгую и вечную память, - расслышал он совершенно тихие вкрадчивые слова, обращённые к своему товарищу субтильным субъектом, одетым не по сезону в длинное и по виду довольно тёплое чёрное пальто, в коротковатые серые брюки и ярко-розовые носки с котятами. Лицо у говорящего было вытянутое и безрадостное. А слух у Конана был тонкий, и собеседник чёрного пальто стоял к нему спиной, и находился совсем уж близко. Студент не подслушивал: просто, слушал то, о чём беседовали, не скрываясь.

   Но речь, вероятно, шла о профессоре.

- Вы правда… Были не просто, как сейчас, его коллегой, но сперва – даже пациентом? – спросил собеседник чёрного пальто, тоже весьма худой тип, но гораздо меньшего роста, и по внешнему виду - ортодоксальный еврей, поскольку он был облачён в чёрный костюм, а на его голове   была маленькая чёрная шапочка - кипа.

- Да. Профессор меня действительно спас от моих кошмаров. Но… Пусть это останется между нами. Я ничего не скрываю, но мне не хочется об этом разговаривать ни с кем, кроме Карла Циммера.

   - Здравствуйте, мадам Дюваль! – раздался в это время чей-то голос, за спиной Конана, и многие посмотрели в сторону дверей. Конан тоже посмотрел, развернувшись лицом к зданию. Теперь на его пороге стояла стройная, моложавого вида пожилая женщина. Она отвечала на приветствия всех, кто теперь приближался к ней, лишь лёгким кивком головы и милой улыбкой. Входящие предъявляли ей пригласительные билеты, но она почти не заглядывала в них, поверхностно скользя взглядом по толпе собравшихся. В явном парике неестественного оттенка рыжего цвета и в ярко-розовом платье с кружевным воротничком, мадам Дюваль была похожа на старую выцветшую куклу.
Вмиг вокруг неё и входа образовался затор из всех поспешивших сюда собравшихся в округе людей. Лишь самые первые из них проникли внутрь совершенно беспрепятственно.

Но теперь она медленно, осматривая каждого, пропускала посетителей внутрь, кивая им с уже совершенно застывшей улыбкой абсолютно отрешённого лица. И эта её вымученная улыбка лишь однажды исказилась, как только дама, невзначай скользнув взглядом по толпе, на миг задержала его на некоем гражданине в клетчатом пиджаке. После чего, улыбку она и вовсе потеряла. А клетчатый, однако, и довольно нахальным образом, вскоре протиснулся к двери поближе, и уставился в лицо мадам штопорными, колючими глазками. После чего, совершенно без всякого приветствия спросил:

     - Баронесса Дюваль, почему вы принимаете гостей не через парадный вход, что с улицы, а через собственный сад? Для большей скрытности?

     Та, однако, не удостоила его ответом. Тем временем, клетчатый уже, под натиском  нахлынувшей далее толпы, влился, уносимый этим течением, в дверь, минуя стороной мадам. Следом за ним, как раз притиснутый напором людей вплотную к дорогому клетчатому пиджаку, который пах шерстью и почему-то псиной, проник в помещение и Конан.

   Внутри все, кто туда проник, минуя небольшую прихожую, попадали на парадную лестницу, где было уже попросторнее. Лестница вела наверх, в зал, двери которого были широко раскрыты и занавешены по краям плотными бархатными шторами.

     Карл Циммер уже стоял в другом конце этого зала, около рояля, и картинно ждал, когда все гости рассядутся. Остальную часть зала занимали заранее расставленные мягкие стулья. Аудитория была не слишком большая, а людей собралось довольно много, и стула не слишком расторопному студенту, созерцающему и рояль, и колонны, и окна, и Циммера - как-то не хватило. Тогда, Конан прошёл глубоко вовнутрь и стал, прислонившись спиной к колонне, и почти что  возле окна: с его стороны, хоть свет заходящего солнца не бил ему в лицо. 

Публика ожидала начала лекции, и многие тихонько переговаривались между собой. Пауза затягивалась. Наконец, вернулась хозяйка дома, вероятно решив, что больше не следует никого ждать. Медленно и плавно, мадам Дюваль приблизилась к профессору и с улыбкой окинула зал - а затем, совершенно неожиданным, мяукающим голосом произнесла:

- Дорогие мои друзья!

   Шепотки и небольшой гул сразу же прекратились. Раздались и тут же затихли робкие аплодисменты.

- Я рада представить вам нашего всеми уважаемого психолога, прекрасного человека и душеведа, - так начала званый вечер хозяйка дома. – А также, я рада предоставить этот зал для  встречи с нашим необычным учёным, и тем человеком, который спас многих людей, в том числе и меня, от ночных кошмаров. Итак, душа - это воистину самая странная субстанция нашего мира! Как сказал кто-то из парижских поэтов-акмеистов... Как там? 

   Душа - это только сквозящее хрупкое нечто,
   Непонятная бабочка - крылья трепещут в пространствах миров.
   И, с кошачею нежностью, ляжет пушистая шаль мне на плечи,
   Я зажгу свои свечи - но тьма не отпустит оков.

Неожиданно Конан подумал, что, по всей видимости, такие стихи принадлежали самой Дюваль, и что, по непонятной ему причине, сейчас в моду вновь входило всё то, что было связано с началом двадцатого века: акмеисты, символисты, и... даже дирижабли. И это было не просто банальной ностальгией: казалось, что время поворачивало вспять, и что многими действительно постепенно забывалось всё, что было позже. Или, нами всеми это «позже» хотелось забыться.

 «Похоже, никому уже не нужно это «позже» - будто, где-то в этом «позже», с какой-то безвозвратно потерянной точки, мир  полетел под откос, выбрав не ту дорогу. А теперь мы все пытаемся вернуть нас обратно,- подумал Чедвик. - Снова, человечество строит дирижабли – пускай, теперешний их полёт основан совсем на другом принципе… Они прежние лишь по внешнему виду. А также, мы создаём  паромобили, паровозы на водяном двигателе, солнечные дельтапланы. Мы поём бравурные марши и читаем акмеистов и символистов. И…мы не создаём ничего принципиально нового. Будто бы, мы застряли, что ли…Потерялись во времени».

- Быть может, что я что-то перепутала в этих строках – но мне так захотелось открыть нашу лекцию именно  стихами! Ведь она, как я полагаю, будет посвящена самому таинственному предмету в нашем мире – человеческой душе, поскольку речь у нас с вами пойдёт о психологии. А психэ - это и означает: душа. Итак, поприветствуем профессора стоя, аплодисментами! – сладким кошачьим голоском, продолжала между тем мадам Дюваль.

Когда публика довольно истерически отхлопалась, радуясь окончанию вступления эксцентричной особы, профессор выступил вперёд - и, наконец, начал свою речь. 

- Здравствуйте, дорогие мои студенты, мои коллеги, мои друзья и даже бывшие пациенты! Я не буду делать долгого вступления. Здесь присутствует много умных людей - и потому, я надеюсь, что я буду понят.

Тем временем, впереди себя, на крайнем, самом близком от окна стуле, Конан только сейчас заприметил клетчатого. Он вновь привлёк его внимание, поскольку этот тип, в отличие от остальных слушателей, отнюдь не внимал происходящему в зале, но вертелся на стуле и с нервным ожиданием то и дело поглядывал в окно, из которого открывался вид на улицу и небольшую площадь.
 
   - Моя речь, возможно, станет для вас полной неожиданностью. Мне приходится быть кратким и не вдаваться в подробности. Считается аксиомой, что на нашей планете есть только люди, и никаких иных, достаточно разумных, существ не имеется. Но это не так. Многие скрывают свои видения, многие объясняют происходящее лишь собственной нервной возбудимостью. Можно сказать, нам каждому есть что скрывать, дабы другие не усомнились в нашей вменяемости. В результате, мы все и всегда замалчиваем то, что в действительности случается вокруг.

Но сейчас я с полной уверенностью утверждаю, что наша планета, наш мир, наша Земля, попала в зону интересов весьма многочисленных групп «иных», то есть, неземных существ. Некоторые страны  подтвердили такой взгляд на вещи официально и даже заключили договор с тем или с другим конгломератом различных иных сил. Другие страны, как и наша, к примеру, не высказали официального подтверждения факта иного присутствия… 

   Зал наполнился робким гудением.

   А клетчатый приподнялся - и, чуть пригнувшись: наверное, чтобы казаться как можно незаметнее, - устремился по небольшому открытому проходу между крайними стульями и окнами с колоннами. То есть, он стал потихоньку двигаться в конец зала, наверняка с тем, чтобы там пройти вдоль задней стены и проскользнуть к выходу.

Тем временем, профессор сделал небольшую паузу, осмотрел слушателей, замерших пока что в недоумении, и продолжил:

  - Конечно, наши средства массовой информации играют значительную роль в деле дезинформации и замалчивания многих фактов. Но не знать реального положения вещей становится смертельно опасно. Но почему, и как впервые я пришёл к такому выводу, который только что озвучил?

   В задних рядах уже нарастал не робкий, а довольно отчётливый ропот недовольства. А кто-то даже подскочил и воскликнул: « Да он тронулся! Все психиатры этим заканчивают».

   Карл Циммер поморщился, явно услышав эту реплику, но, не останавливаясь, а даже ускорив свою речь, очень быстро заговорил:

   - Мне, как и большинству граждан нашей страны, не удалось побывать за границей, предвосхищая замечания тех, кто зачислит меня в шпионы. Просто, гештальтпсихология - это такая область знаний, которая  изучает не только психику индивида как единицы, но и коллективную психологию, психологию группы. Изучая людей, я столкнулся с таким явлением, как массовая одержимость. Разные, нисколько не связанные друг с другом люди, и даже не знакомые между собой, не имея общего источника информации - и вдруг начинали вести себя как щупальца одного и того же спрута - простите за странную аллегорию: просто, это очень похожие явления. Например, они травили и удушали одного и того же человека, что обратился ко мне за помощью, абсолютно одинаковыми словами и одним и тем же стереотипом поведения, когда в других местах и с другими людьми вели себя полностью адекватно. Подчеркну, что, тем не менее, они абсолютно не общались и не могли общаться между собой, но были одинаково и абсолютно агрессивны с моим подопечным. И таких случаев было великое множество. От этого наблюдения до полной веры в то, что иные существа не просто сосуществуют с нами бок о бок, но и вторгаются в нашу жизнь и оказывают волновое влияние на нашу психику, оставался один шаг. Впоследствии я стал втайне от нашего правительства переписываться с учёными из других частей света и узнавать о самых разных явлениях, происходящих в мире. На сегодняшний день над нами, всеми людьми, широко производятся эксперименты, и самые разные. Такие, как подсадка нам «трансплантантов» - они наличествуют у  людей, которых подвергали той или иной операции, сделанной под контролем инопланетных представителей. Их вживили для контроля над поведением и сознанием. Нами управляют! Кроме того, в своих тайных целях, на нас воздействуют  различными волновыми устройствами. Я обо всём  этом знаю наверняка! И, поскольку я, так или иначе, вскоре распрощаюсь с вами, то мне хотелось бы до вас донести...

Конан заслушался профессора, который сообщал совершенно невероятные, необычайные вещи, в которые, однако, студент тут же и без малейшего сомнения поверил, от чего его волосы теперь вставали дыбом и мурашки ползли по телу. И потому, он не сразу среагировал на явный шум на улице, но вот не замечать его  стало совершенно невозможно, и он глянул в окно.

 И замер. Было впечатление, что вблизи особняка кто-то быстро и ловко развернул выставку странной и многообразной военной техники.

- Ложись! - проорал Конан. И, ещё не осознавая полностью, что же происходит, он пронёсся вперёд по проходу между рядами стульев и колоннами с окнами между ними, и устремился к лектору. Повалив Карла Циммера на пол, он намеревался прикрыть его своим телом  - но рухнул рядом.

За спиной, со стороны окна, послышался странный скрежет; студент приподнялся на руках и обернулся - и, с замиранием сердца, увидел, как в окно, неподалёку от того места, близ которого он только что находился, уже въехал металлический жвал огромной металлической «стрекозы». А жуткие, равномерно позвякивающие шаги слышались со стороны лестницы.

 Миг - и поверх его головы прошёлся красный луч, целенаправленно раздробив в крошево штукатурку стены, примерно на уровне середины тела, если бы на его пути находился человек. И - ещё вспышка... Ещё один залп огня, выходящий из недр головы странного запрограммированного орудия, после чего механическая «стрекоза», что произвела подобное нападение, предварительно не только разбив окно, но вдобавок к этому разрушив часть здания, убралась отсюда, дав задний ход.

А в дверь уже вбегали военизированные роботы на четырёх хромированных лапках, и стволы их автоматических орудий распыляли прямо в зале какую-то зловонную гадость.

- Не вдыхайте, - невнятно пробормотал лежащий рядом со студентом Карл Циммер, прикрывая нижнюю часть лица ладонями. - Закройте рот и нос отворотом пиджака - и как можно дольше, не вдыхайте...

Стоп-кадр... Новая вспышка яркого света, уже со стороны дверей - и все люди в зале мгновенно замерли. Да и Конан, чуть было приподнявший корпус, так и рухнул снова на пол, да так и застыл, мухой в янтаре, рядом с обезумевшим профессором.