Книга 1. Странное путешествие. Глава 1

               
   Глава 1. Конан Чедвик, студент из Праги   

               
Быть может, не стоит поддаваться случайным порывам настроения и следовать  советам тех, кто внезапно, без всякого предупреждения, вторгается в нашу жизнь... Не так ли? Хотя, порой так хочется им поддаться. Этим самым порывам. Несмотря на то, что при этом абсолютно все реальные планы норовят полететь к Свету – или, к чёрту? Сыграть в ящик, дать дуба, склеить ласты - или, как говорят американцы, «пнуть ведро».  И потому, если кто-то, конечно, намеренно не ищет приключений на свою пятую точку, всё же не стоит поддаваться на провокации тех друзей, что внезапно приходят в гости и при этом спешат нарушить ваш унылый, как им кажется, быт своей бутылкой пива, походом в бар или в клуб... Или, каким-либо иным способом предлагают вам изменить траекторию движения – например, невзначай посетить лекцию по гештальтпсихологии.

  Какую такую лекцию? По какой ещё такой гештальтпсихологии? Ну, студент Конан Чедвик тоже был абсолютно не в курсе всего этого. Более того, он даже нисколько не интересовался ближайшими, намеченными в его собственном университете дополнительными лекционными программами. Никогда. И не имел совершенно никакого представления об этой самой гештальтпсихологии, хотя краем уха где-то и когда-то всё же зацепил имя Карла Циммера, как знаменитого профессора.

Быть может, самому себе по прошествии дня этот несчастный студент хотел бы дать именно такой совет... О незыблемости собственных планов и о непоколебимости личных жизненных установок. Если бы только он мог заранее заявиться к самому себе с подобным предупреждением, и ещё до того самого момента, когда его привычный быт был разбит вдребезги - а он сам,  будто  уносимый ветром, полетел навстречу иной судьбе, навстречу неизвестности, отправившись в дальний полёт вместе со всеми своими жизненными планами, которые, как говорится, рухнули в тартарары, полетели псу под хвост, или же накрылись медным тазом. Ибо, очень и очень странная и непредсказуемая тётка, эта самая Судьба...

     Как он ранее предполагал, наоборот, что нужно было ему делать? Как образцовому, вполне успешному студенту... Конечно же, далее и впредь продолжать грызть гранит науки, изо дня в день, год за годом, при этом становясь всё умнее и умнее, всё начитаннее и начитаннее. И не отклоняться никогда от этого заданного курса даже на постороннюю литературу, не говоря уже про друзей и выпивку.
Вот, например, Кант... Гигант философской мысли, и вполне достойный пример для студенческого подражания. Говорят, что кенигсбергский профессор вставал в пять часов утра, выпивал чашечку чая, выкуривал трубку – вот и были все его удовольствия. А потом он сочинял трактаты. В то время, когда все нормальные люди только встают, сонно потягиваясь, Кант не спеша, прогулочным шагом, уже - быстренько или же неспешно, кто его знает - но шёл преподавать. А после лекций и дружеских бесед он непременно, никуда при этом не сворачивая, возвращался домой, снова писал и размышлял, и так до десяти вечера. Строго до десяти! Местные по нему с утра часы сверяли: мол, ага, смотрите, Кант идёт...

Ну, а Конан Чедвик, будучи студентом, поначалу наверняка не прочь был бы повторить подвиг Канта.  В том смысле, что он уже смолоду  намеревался посвятить всю свою жизнь исключительно науке. А потому, при том при сём заниматься приключениями ему было бы абсолютно некогда. Хотя, вне сомнений, неспешные прогулки по городу или же утренние пробежки по ближайшему к его университету стадиону он всегда любил. И, увы, не отклонялся и от студенческих попоек – но не слишком, и планируя их всегда заранее, в те дни, когда на следующие не надо было с утра являться на занятия.   Разве же это   приключения?

Учился он уже на втором курсе Пражского университета, и потому давно успел ознакомиться с узкими улочками и магазинчиками Старой Праги, полюбоваться её готическими церквями, посидеть в её маленьких кафе или пивных. Он любил этот город, каждый раз во время прогулок непременно открывая в нём что-нибудь, для себя новое: не замеченную раньше статую, не знакомый ранее переулок, по которому ещё и не проходил ни разу, старую водяную мельницу, «пляшущий» дом или же старинную резную дверь. Порою Конан то стихийно забредал на Малостранскую площадь, то неожиданно выходил на Злату улочку. А чаще всего, он оказывался, шагая, куда глаза глядят и крепко задумавшись, где-нибудь на Вацлавской или же Староместской площади, близ крепости Пражский град или же на живописных берегах Влтавы - и, конечно же, он любил часто навещать Карлов мост.

   Но сегодня, в такой тёплый субботний день ранней осени, когда небеса чисты и пронзительно-печальны, в такое время, которое будто и создано для прогулок - Конан, однако, ни за что не оторвался бы кощунственно от учебника по общей биологии: поскольку, на этот выходной он запланировал только учёбу, а на горизонте маячил первый в году зачёт по этому предмету.

   Однако, поскольку нам не дано предугадать, сегодня утром кто припрётся... С утра пораньше к нему уже заявился его друг - впрочем, скорее, приятель, по имени Янек. Он проживал совсем неподалёку,  учился на пару курсов старше, а при знакомстве посоветовал снять именно эту комнату, с которой в те времена только что съехал окончивший вуз и знакомый ему выпускник. И с тех пор вообще, и как-то незаметно, Янек взял над Конаном полное шефство, что началось ещё во времена сдачи Чедвиком его вступительных экзаменов. «Не тусуйся, Абитура! Поступишь», - чуть сощурив  один глаз, заявил ему тогда новый старший приятель.

- Что учишь, простейших? А потом вытянешь билет, глядь – а там сине-зелёные водоросли! - заскочив ещё через пару часов, и приглашая выпить с ним пива, ляпнул Янек.

 Конан был суеверным. И потому, тут же бросился повторять и читать всё о сине-зелёных водорослях… Вот они-то ему и действительно попались на экзамене, да ещё первым же вопросом. Ну, а пива он  с Янеком, впрочем, тоже выпил: для рывка к началу новой, взрослой жизни. Но только, он был благоразумным абитуриентом, и случилось это только после его зачисления в студенты. Вот тогда он и познакомился с первым в своей жизни, уютным пражским кафе в средневековом стиле, под простеньким названием «Погребок», а также и с его завсегдатаями – сплошь студентами. Расположен был этот «Погребок» не слишком далеко от дома, в котором Конан снял уютную комнату в мансарде, и с тех пор он любил забегать туда по пути домой из университета, за колбасками с горчицей или же за копчёной скумбрией, она же мокрель, да с печёной картошкой.

   В целом, его новый и внезапный друг Янек был очень странным типом. Ну, из таких редких среди студентов уникумов,  которые могли с лёгкостью совмещать серьёзную учёбу, доклады и конференции - с  посиделками с друзьями и пивом, и перемежать шумные студенческие застолья и запрещённые преподами рукопашные бои на задворках -  с походами на классический балет, в оперу или в театр. Казалось, Янек успевал бывать везде, где только можно. И где нельзя - тоже. Но, ему всё и всегда сходило с рук: он был, как говорится, «умён и очень мил». Для всех.
Ну, а сегодня этот знакомый и вполне преуспевающий во всём старшекурсник завалился к Конану в такое время, когда тот уже с утра пораньше судорожно листал учебник: с желанием обнаружить конец того параграфа, который ему надобно было обязательно срочно одолеть. Не стучась, Янек без приглашения уже ввалился в незапертую дверь, поскольку сосед Конана, занимающий  такую же комнатку этажом ниже, уже впустил его при входе на общую лестницу. И, как всегда по выходным, приятель был весёлым и уже с утра немного хмельным.

   - Знаешь, собственно, зачем я к тебе пришёл? – спросил Янек, сперва фривольно листанув попавшийся ему под руки многострадальный и политый слезами нескольких поколений студентов библиотечный учебник по общей анатомии и физиологии организмов, а потом навскидку обсудив несколько животрепещущих проблем по общей биологии. Когда ответом ему было задумчивое молчание, старшекурсник продолжил:

 - Вот, у меня пригласительный билет пропадает. Хотел сам пойти, но моя подружка сегодня срочно приезжает, хотя раньше сюда и не собиралась; а это в корне меняет все мои жизненные планы. В общем, вот, держи. Дарю.

  - Куда билет? – спросил Чедвик. – В театр?

  - Нет. Не в театр. Лучше! Ты знаешь Карла Циммера, профессора?

  - Что-то слышал, совсем немного. Кажется, он - гештальтпсихолог?

     В психологии вообще, Чедвик разбирался слабо, она пока что не входила в курс его интересов. Ну, а в гештальтпсихологии - совсем никак. К тому же, уже только при слове «психология» у него начинала болеть голова или дёргаться левый глаз: пару раз, в детстве, ему пришлось появиться на глаза школьному психологу, впрочем, как и абсолютно всем из его класса. С тех пор, он понял только одно: с психологами, как и с полицейскими, лучше ни о чём и никогда не шутить, и отвечать на все их вопросы только с логикой автомата по выпечки пирожков. Иначе - замучают тестированием, и начнут задавать вопросы всё страньше и страньше, и всё чаще вызывать к себе в кабинет. Нет, диалог с подобными личностями должен быть максимально короток: подобно тому, как перед медкомиссией никогда не следует говорить, что у тебя хоть в принципе, хоть иногда может что-то болеть. В общем, Конан не любил и не уважал психологов, и даже волен был бы согласиться с теми, кто считал психологию лженаукой, если бы его об этом спросили.

 Но… Всё же, имя профессора Карла Циммера действительно гремело в институте, как имя знаменитого и всеми признанного учёного. Он являлся тем редким человеком, который имел большой авторитет в своей области. Это как среди тысячи экстрасенсов все были шарлатанами, но вот тысяча первый... Врождённая гениальность - есть исключение, но исключение блестящее. Вдобавок, лекции Карла Циммера давно уже являлись большой редкостью, так как профессор уже отошёл от учебных дел и теперь являлся почётным членом академии, получая солидный гонорар за статьи и книги.

   - Знаменитый Карл Циммер даёт частную лекцию. Это - редкое явление в наши дни. И приглашают на неё отнюдь не всех желающих, зазывая их с улицы. Пойди, да полюбуйся на старика, - предложил Янек. – Я сам как-то побывал на паре его лекций. Ещё застал конец того факультативного курса, что он вёл, по практической психологии. Профессор – очень приятный, занятный человек. И чрезвычайно необычный. Он объясняет даже очень  сложные вещи вполне и весьма доходчиво. При этом, что называется, держит аудиторию... Да, что там - дело даже не в содержании его лекций, а в его харизме. На него интересно даже просто посмотреть. Старая профессорская школа! В нагрудном карманчике пиджака – чистый, отглаженный носовой платок. Старый интеллигент даже сморкается с каким-то непередаваемым шармом... В общем, через несколько лет, когда ты окончишь учёбу, будешь всем хвастаться, что видел своими глазами самого Карла Циммера.

   И Конан, что называется, клюнул... Его учебник по общей анатомии и физиологии с тех пор остался одиноко лежать на том письменном столе, что являлся также и кухонным. Лежать в закрытом виде, где-то между недопитой чашкой кофе и конспектом по ботанике. На этот конспект по ботанике плюхнулся тут же захлопнутый учебник по общей биологии. Ну, а Конан, получив от Янека билет, даже после ухода своего друга уже не мог больше думать ни о чём другом, как только о предстоящей лекции. Он принялся судорожно искать в тех научных журналах,  которые лежали у него на полках, хоть какую-нибудь информацию о гештальтпсихологии. Так он и провёл всё оставшееся время, в ожидании того часа, когда уже нужно будет выходить и спешить на частный приём по поводу встречи профессора с гостями дома.

   Именно: на приём... Ведь лекция профессора намечалась в частном порядке, и должна была состояться в одном из самых богатых особняков старых кварталов Малой Страны. Времени до этого события оставалась ещё уйма, когда Конан уже покинул свой дом. Поскольку, всё равно ничего другое не шло теперь ему в голову, и даже домашние дела не спорились, не только учёба. Потому, как бы это не было далеко от дома, он направился по нужному адресу именно пешком, да ещё не самой прямой дорогой, чтобы чем-то занять оставшееся до лекции время.

   Вскоре он добрался до Карлова моста, намереваясь перейти на другую сторону Влтавы. Осенние виды старинных зданий были сейчас особенно притягательны и романтичны, отражаясь в кристально холодной воде. Конан не любил летнюю жару среди городских стен, но вот осень в Праге всегда была замечательной.

    На мосту, как всегда, было многолюдно. Здесь толпились туристы, художники, музыканты; сновали торговцы сувенирами. Отсюда открывался прекрасный вид на старую Прагу, с её статуями, замками и башенками вдали, с экскурсионными парусниками и яхтами, украшающими широкую Влтаву, что простиралась от Староместской башни на этом берегу до Малостранской, украшающей берег противоположный.

   И невдомёк было Конану, который так беспечно отправился на лекцию по совершенно незнакомой ему тематике, прогуливаясь по улицам Праги и глазея по сторонам, что именно в этот «один прекрасный день» его судьба совершит настолько неожиданный кульбит. Или выполнит иной гимнастический трюк, так, что весь мир после этого, конечно, не рухнет, но всё же относительно него самого, студента Конана Чедвика, этот самый мир, как и всё вокруг, понесётся просто кувырком. Вроде бы, ничего не предвещало ему неприятностей, как не было никаких предупреждающих, дьявольских знамений, и чёрные кошки не спешили пересечь его дорожку, а уютно нежились на солнышке. И когда он, спокойно пройдя по ближайшим любимым улочкам, не спеша ступил на Карлов мост, то всё вокруг было абсолютно привычным, а он сам всё ещё опрометчиво размышлял о том немногом, что только что прочитал в нескольких общих научных журналах о странном предмете гештальтпсихологии...

А начиная с того моста, с которого отчётливо просматривалась живописная панорама города и вся многослойность Праги, мысли и вовсе покинули студента, и он целиком предался созерцанию того пейзажа, на первом плане которого был сам мост с фигурками статуй на нём, в числе которых - гордый и несломленный Ян Непомуцкий.  К нему, к этому памятнику, непременно прикасались все туристы, загадывая при этом желания: даже выстроилась небольшая, но неиссякаемая очередь… Далее, уже на другом берегу, в обозримом пейзаже обозначились средневековые башенки и шпили. А вот сверху, над ними, почти повсеместно обретались поздние, ультрасовременные деяния рук человеческих (если, конечно, действительно человеческих, а то шепотком поговаривали всякое): там, напрочь преодолевая всяческие законы гравитации, в небе парили странные конструкции, нависая аккурат над крышами старых домов.

   Ходили слухи, что эта новая архитектура появилась почти в одночасье, с десятилетие назад. Конан не мог бы ни подтвердить, ни опровергнуть подобные сплетни, поскольку он не жил тогда в Праге и приехал сюда только для поступления в Университет, и никогда не бывал здесь никогда раньше, в детстве. Слухи эти, что появлялись изредка, тут же странным образом пресекались: а начинающему что-либо говорить на этот счёт, тут же, со всех сторон, советовали замолчать.

  Конан, как приезжий и непривычный к подобным сооружениям надземного яруса, тщательно их рассматривал и нередко замечал, что к земле от тех сооружений-громадин отходят некие тонкие и странные конструкции, чем-то напоминающие щупальца. То ли это были трубы внешних подъёмников, как бы внешних лифтов, запаянных в металл или пластмассы, то ли это, как поговаривали некоторые, были усики антенн так называемых «гравиоэнергетов» - приспособлений, черпающих энергию земли для преобразования её в отрицательную гравитацию. Но, и то и другое предположение являлось лишь разновидностями городских шепотков и рыночных слухов, и никто не мог точно и чётко Конану толком объяснить, что же это всё-таки было такое. Тем более, не писали об этом нигде. И горожане - старожилы никогда не давали комментариев на его робкие вопросы - и тут же сразу расстроенно отворачивались и уходили прочь.

Вдобавок, многие люди, кажется, и вовсе не замечали в городе ничего необычного, в том числе, совсем не обращали на надземный ярус никакого внимания. Быть может, они просто настолько привыкли к нему, как к повседневному антуражу. Но Конан до сих пор к этому не привык. Но приставать ко всем старожилам с расспросами, после многих неудачных попыток услышать от них хоть какой-нибудь вразумительный ответ, он уже перестал.

   Сейчас, когда солнце давно уже прошло зенит, повернув к горизонту, пейзаж становился всё мягче и менее сочным, приобретая при этом пастельные тона и всё более таинственную неотразимость. Но вот ветер, безумствуя где-то в высших эмпиреях, закручивая и сбивая в кучи плотные облака, нагнал где-то там, высоко в небе, тёмно-синие тучи. Здания старой Праги остались при этом ярко освещёнными солнцем, лучи которого проходили ниже туч. Но конструкции верхних ярусов были теперь совершенно тёмными, и стали похожими на крупных улиток, крабов, осьминогов и других речных и морских животных, связанных между собою в одну гигантскую иллюзию. В то же время, и сами они состояли, в свою очередь, из более мелких механических деталей: прозрачных пузырей-помещений, шестерёнок, лестниц с огромными ступенями, всевозможных трубок, колёсиков… Всё это безостановочно двигалось, то шумно, то плавно, и жило своей, весьма активной, жизнью. Вроде бы, при этом совершенно не мешая людям, которые по-мышиному по-прежнему сновали где-то внизу, озабоченные своими будничными делами.

    Но, нашего студента-биолога некоторые из модернистских деталей, да и в целом сами приподнятые днищем над землёй сооружения всё же зловеще пугали, даже после того, как внезапно появившиеся на небе тучи так же внезапно рассеялись, сметённые ветром куда-то гораздо дальше города. Во-первых, те сооружения полностью нарушали его представления о традиционной геометрии, представляя собой нечто странноватое и вовсе не поддающееся ни описанию, ни пониманию, ни представлениям рассудка. Это ещё, даже не заикаясь о попрании ими общих законов физики… А к тому же, при его приближениях к явно, можно сказать, наземным, хотя только иногда спускающимся совсем уж вниз, деталям странных сооружений, которые он ранее иногда совершал, Конану нередко казалось, что некоторые из них явно изучали его – и при этом издавали странные шелестящие и вибрирующие звуки…Будто пели друг другу свои непонятные песни.

    И все же, даже все эти странности в общем пейзаже, именно сейчас совершенно не портили старый город, который, после того, как тучи рассеялись, вновь приобрёл приятные пастельные тона. В который раз, Конан просто реально застрял надолго на Карловом мосту – и снова находил, что город безумно, фантастически красив, приукрашенный мягкими лучами осеннего солнца… С башней и аркой на берегу, со шпилями вдали, и даже с нависающими над крышами домов полупрозрачными медузоподобными «тарелочками», давно ставшими внутригородской реальностью, вписавшись в общий пейзаж, и чьи края волнообразно шевелились, как у гигантских морских скатов, и при этом их цвета переходили от фиолетовой сердцевины к розово-перламутровым окончаниям. Невероятная красота!

   Но вот Конан уже на другом берегу Влтавы. Там, миновав арку, а потом – и старинную площадь, он всё дальше уходил, погружаясь в глубину всё более и более узких улочек. И вляпался в такой квартал, в какие совершенно не стоило заходить, но обходить десятой дорогой. Бывали в городе подобные места... Здесь, в тесных проходах, ему теперь всё чаще и чаще  попадались и гигантские плесневые грибы, норовящие залезть под одежду тоненькими тычинками-присосками, агрессивные и крупные слепые тараканы, тактильно изучающие окружающее пространство своими многочленными усиками и склизкая зелёная грязь, создававшая вокруг себя плотный, зеленоватый, наполненный зловонием туман... И, конечно же, оборванные, беззубые, голодные нищие: то ли люди, то ли какие-то сказочные орки. Они всегда выползали на улицы только ближе к вечеру. Появляясь непонятно откуда.

  «Многие делают вид, что ничего в мире совсем не изменилось, что он вечен и неизменен, - зябко поёжившись и слегка поперхав неожиданным кашлем, подумал, забредая куда-то в самую глубину зловещих строений, Конан. -  Но я-то помню его совсем другим. И пресловутый «день икс» – тоже помню, когда все проснулись утром в совсем другой стране и в другом мире... Наш мир не постепенно, а совершенно внезапно стал вот таким. С пугающими кварталами иной жизни, с их очень странными, нищими и убогими существами, только отдалённо напоминающими людей, и с нависающими сверху диковинными приборами и строениями – наверное, они тоже появились здесь именно с тех самых пор... И с боязнью всех и каждого выйти поздно вечером на улицу - или пуститься в дальний путь, и с какой-то внутренней пустотой внутри и безысходностью во всём…

   Да, я был ещё ребёнком, когда всё это произошло, но помню, что произошло всё просто в одночасье. Разве такое забудешь? Некоторые тайно шепчутся между собой, что, дескать, тогда произошёл «Переход»…

Будто, это слово хоть что-нибудь объясняет. Ну… Это – как рассуждения о множественности Вселенных или о так называемой «тёмной материи»: о них можно прочитать в толстых научных журналах. Неужели, всё должно стать ясно и понятно относительно такой сложной вещи, как устройство мира, если кто-нибудь создаст новую научную теорию или гипотезу? Навесит на невероятное свой новый ярлык? И не далеки ли все эти теории от истины настолько же, насколько геоцентрическая система мира далека от современных научных представлений?

Вот, и так называемый «Переход»... Подумаешь, придумали новый термин! Ведь всё равно никто не знает, что тогда в действительности произошло. И потому, чтобы их собственный разум не отключился, для его сохранности, многие вообще ничего необычного вокруг не видят и утверждают, что всё идёт, как шло всегда. И не было никогда никакого такого «Перехода». Его выдумали учёные и для учёных».

Внезапно, краем глаза, он заметил в щели ближайшего к нему здания зелёную многоножку. Она уже вылезла из самой тёмной глубины, но пока всё ещё укрывалась в узкой щели между камнями строения - и, возможно, готовилась к нападению. Поскольку, передняя половина её, со множеством когтистых лапок и сморщенной передней частью, отдалённо напоминающей бледное и плоское человечье лицо, приподнялась и повернулась в сторону Конана. Поговаривали, что такие твари ядовиты. Студент не стал искушать судьбу, и шарахнулся на другую сторону улицы. Исследовательский азарт зоолога был у него вполне умеренным, а более сильное чувство самосохранения всё же доминировало.

Именно таких многоножек он сам ещё не встречал, но не раз о них слышал. Вроде бы, ранее они охотились только по ночам. Вероятно, количество тварей в городе постоянно увеличивалось, и они начинали наглеть. Или же, просто сильно оголодали. Эта вот появилась, хотя и в темноте подворотни, но всё же в светлое время суток.

     Чедвик  с ужасом  подумал о том, что же теперь происходит в городе по ночам, когда тень распространяется повсюду, а страшные твари выходят на охоту. Воображение у студента было неплохое, а согласно бытующему, и, как он считал, небезосновательному мнению, в тёмное время суток на улицах города и раньше лучше было не появляться. Так он и делал: бережёного, как известно, бог бережёт. А слухи о событиях, происходящих ночью, ходили весьма странные, один ужаснее другого. Да  и он сам, находясь дома, нередко слышал  страшный леденящий вой за окном, от которого волосы на загривке становились дыбом. В такие минуты Конан стремился как можно скорей захлопнуть открытую для проветривания форточку и зажать уши. А многие жители Праги даже никогда по ночам не выключали в домах свет… Чтобы ничего такого, что любит мрак, не заползло снаружи.

                *
Впрочем, нельзя сказать, чтобы студент добрался до места, где должна была состояться лекция, с какими-то выдающимися происшествиями. Миновав опасный район, он снова двинулся по обычным, приветливым улочкам Праги, совсем немного на них заплутал и вышел к нужному ему дому примерно за полчаса до назначенного там приёма.   И он не был первым: кучку людей, которые уже толпилась у входа в старинный особняк, он заметил ещё издали, близ старого парка или внутреннего сада. Присоединившись ко всей этой толпе, Конан прислушался к разговорам.

     - Он стал…замкнутым, что ли. Подарил мне вчера несколько совершенно уникальных томов. Сказал, что они ему больше не понадобятся. Мол, на долгую и вечную память, - расслышал он совершенно тихие вкрадчивые слова, обращённые к своему товарищу неким субтильным субъектом, одетым совершенно не по сезону в длинное и по виду довольно тёплое чёрное пальто, в коротковатые серые брюки и ярко-розовые носки с котятами. Лицо у говорящего было вытянутое и безрадостное. Слух у Конана был тонкий, а собеседник чёрного пальто, мужчина в строгом чёрном костюме, стоял к нему спиной, и находился совсем уж близко. Студент не подслушивал: он просто, слушал то, о чём те беседовали, и слушал совершенно не скрываясь.

   Речь, вероятно, шла о профессоре.

- Вы правда… Были не просто, как и сейчас, его коллегой, но сперва – даже пациентом? – спросил собеседник чёрного пальто, в то время, как Конан и его рассмотрел чуть получше: это был тоже весьма худой тип, но гораздо меньшего роста, и по внешнему виду - ортодоксальный еврей, поскольку он не только был облачён в чёрный костюм, но ещё на его голове также  была маленькая чёрная шапочка - кипа.

- Да. Профессор меня действительно спас от моих кошмаров. Но… Пусть это останется между нами. Я ничего не скрываю, но мне не хочется ни с кем обсуждать подробности. Кроме, как с Карлом Циммером, разумеется.

   - Здравствуйте, мадам Дюваль! – раздался в это время чей-то радостный голос, где-то за спиной Конана, и многие теперь повернулись и посмотрели в сторону дверей. Конан тоже  развернулся лицом к зданию. Теперь на его пороге стояла стройная, моложавого вида пожилая женщина. Она отвечала на приветствия всех, кто теперь приближался к ней, лишь лёгким кивком головы и милой улыбкой. Входящие предъявляли ей пригласительные билеты, но она почти не заглядывала в них, поверхностно скользя взглядом по толпе собравшихся. Явно в парике, во всяком случае, с абсолютно неестественного оттенка рыжего цвета густыми волосами с идеальной стрижкой каре и в ярко-розовом платье с кружевным воротничком, мадам Дюваль была похожа на старую выцветшую куклу.

Вмиг вокруг неё и входа образовался затор из всех подоспевших и только поспевающих сюда со всей округи людей. Лишь самые первые из них проникли внутрь совершенно беспрепятственно.

Теперь здесь стояла большая толпа желающих войти внутрь, а  мадам Дюваль медленно, осматривая приглашение каждого из них, пропускала посетителей, кивая им уже с совершенно застывшей улыбкой абсолютно отрешённого лица. И эта её вымученная улыбка лишь однажды исказилась, как только дама, невзначай скользнув взглядом по толпе, на миг задержала его на некоем гражданине в клетчатом пиджаке. После чего, улыбку она и вовсе потеряла. А клетчатый, однако, довольно нахальным образом оттеснив стоящих впереди него людей, вскоре протиснулся к самой двери, где уставился в лицо мадам штопорными, колючими глазками. После чего, совершенно без всякого приветствия спросил:

     - Баронесса Дюваль, а почему вы принимаете гостей не через парадный вход, что с улицы, а через собственный сад? Для большей скрытности?

     Та, однако, не успела удостоить его ответом. Поскольку, тем временем клетчатый, под натиском  нахлынувшей сзади толпы, влился, уносимый этим течением, в дверь, минуя стороной мадам. Следом за ним, как раз притиснутый напором людей вплотную к его дорогому клетчатому пиджаку, который пах шерстью и почему-то псиной, проник в помещение и Конан.

   Внутри все, кто туда уже проник, минуя небольшую прихожую попадали далее на парадную лестницу, где было уже попросторнее. Лестница вела наверх, в зал, двери которого были широко раскрыты и занавешены по краям плотными бархатными шторами.

     Карл Циммер уже стоял на другом конце этого большого зала, около рояля, и картинно ждал, когда все гости рассядутся. Та часть помещения представляла собой как бы будущую сцену. Остальную часть зала занимали заранее расставленные мягкие стулья. Вскоре, людей сюда ввалилось довольно много, и потому не слишком расторопному студенту, довольно долго созерцавшему и рояль, и колонны, и окна, и профессора - внезапно не хватило стула. Что называется, он прощёлкал момент клювом и упустил своё счастье. Тогда, Конан прошёл глубоко вовнутрь помещения и стал, прислонившись спиной к одной из полуколонн той декоративной коллонады, что шла вдоль  всех окон, и порадовался тому моменту, что с этой стороны здания  свет заходящего солнца хотя бы не бьёт ему прямо в лицо. 

Публика ожидала начала лекции, и многие тихонько переговаривались между собой. Пауза затягивалась. Наконец, вернулась хозяйка дома, вероятно решив, что больше не следует никого ждать. Медленно и плавно, мадам Дюваль приблизилась к профессору и с улыбкой окинула зал - а затем, совершенно неожиданным, мяукающим голосом произнесла:

- Дорогие мои друзья!

   Шепотки и небольшой гул, напоминающий пчелиный улей, сразу же прекратились. Раздались и тут же затихли робкие аплодисменты.

- Я рада представить вам нашего всеми уважаемого психолога, прекрасного человека и душеведа, - так начала званый вечер хозяйка дома. – А также, я рада предоставить вам этот зал для  встречи с нашим необычным учёным, и тем человеком, который спас многих людей, в том числе и меня, от ночных кошмаров. Итак, душа - это воистину самая странная субстанция нашего мира! Как сказал кто-то из парижских поэтов-акмеистов... Как там? 

   Душа - это только сквозящее хрупкое нечто,
   Непонятная бабочка - крылья трепещут в пространствах миров.
   И, с кошачею нежностью, ляжет пушистая шаль мне на плечи,
   Я зажгу свои свечи - но тьма не отпустит оков.

Неожиданно Конан подумал, что, по всей видимости, эти стихи принадлежали самой Дюваль, и что, по непонятной ему причине, сейчас в моду вновь входило всё то, что было связано с началом двадцатого века: акмеисты, символисты, и... даже дирижабли. И это не было просто банальной ностальгией: казалось, что время поворачивало вспять, и что многими действительно постепенно забывалось всё, что было позже. Или же, что нам всем это «позже» хотелось предать полному забвению.

 «Похоже, никому уже не нужно это «позже» - будто, где-то в этом «позже», с какой-то безвозвратно потерянной точки, мир  полетел под откос, выбрав не ту дорогу. Рухнул в пропасть. А теперь мы все пытаемся вернуться на прежнюю колею, - подумал Чедвик. - Снова, человечество строит дирижабли – пускай, теперешний их полёт основан совсем на другом принципе… Они прежние лишь по внешнему виду. А также, мы создаём  паромобили, паровозы на водяном двигателе, солнечные дельтапланы. Мы поём бравурные марши и читаем акмеистов и символистов. И…мы не создаём ничего принципиально нового. Будто бы, мы застряли, что ли…Потерялись во времени».

- Быть может, что я что-то перепутала в этих строках – но мне так захотелось открыть нашу лекцию именно  стихами! Ведь она, как я полагаю, будет посвящена самому таинственному предмету в нашем мире – человеческой душе, поскольку речь у нас с вами пойдёт о психологии. А психэ - это и означает: душа. Итак, поприветствуем профессора стоя, аплодисментами! – сладким кошачьим голоском, продолжила между тем мадам Дюваль.

Когда публика довольно истерически отхлопалась, радуясь окончанию выступления эксцентричной особы, выступил вперёд профессор - и, наконец, он начал свою речь. 

- Здравствуйте, дорогие мои студенты, мои коллеги, мои друзья и даже бывшие пациенты! Я не буду делать долгого вступления. Здесь присутствует много умных людей - и потому, я надеюсь, что я буду кем-то из них правильно понят.

Тем временем, впереди себя, на крайнем, самом близком от его окна стуле, Конан только сейчас заприметил клетчатого. Он вновь привлёк его внимание, поскольку этот тип, в отличие от остальных слушателей, отнюдь не внимал происходящему в зале, но вертелся как уж на сковородке, с нервным ожиданием то и дело поглядывая в окно, из которого открывался вид на улицу и небольшую площадь.
 
   - Моя речь, возможно, станет для вас полной неожиданностью. Мне приходится быть кратким и не вдаваться в подробности. Считается аксиомой, что на нашей планете есть только люди, и никаких иных, достаточно разумных, существ совершенно здесь не имеется. Но это не так. Многие скрывают свои видения, многие объясняют происходящее лишь собственной нервной возбудимостью. Можно сказать, нам каждому есть что скрывать, дабы другие не усомнились в нашей вменяемости. В результате, мы все и всегда замалчиваем то, что в действительности случается вокруг.

Но сейчас я с полной уверенностью утверждаю, что наша планета, наш мир, наша Земля, попала в зону интересов весьма многочисленных групп «иных»: то есть, неземных существ. Некоторые страны  подтвердили такой взгляд на вещи официально и даже заключили договор с тем или иным конгломератом различных иных сил. Другие страны, как и наша, к примеру, не высказали официального подтверждения факта иного присутствия… 

   Зал наполнился робким гудением.

   А клетчатый приподнялся - и, чуть пригнувшись, наверное, чтобы казаться как можно незаметнее, – он устремился назад по небольшому открытому проходу между крайними стульями и окнами с колоннами. Попав в самый конец зала, он прошёл вдоль задней стены - и вскоре проскользнул к открытому выходу.

Тем временем, профессор сделал небольшую паузу, осмотрел ближайших к нему слушателей, замерших пока что в полном недоумении, и продолжил:

  - Конечно, наши средства массовой информации играют значительную роль в деле дезинформации и замалчивания многих фактов. Но не знать реального положения вещей становится уже смертельно опасно. Но почему, и как я впервые пришёл к такому выводу, который только что озвучил?

   В задних рядах уже нарастал не робкий, а довольно отчётливый ропот недовольства. А кто-то даже подскочил и воскликнул: « Да он тронулся! Все психиатры непременно этим заканчивают».

   Карл Циммер поморщился, явно услышав эту реплику, но, не останавливаясь, а даже ускорив свою речь, очень быстро заговорил:

   - Мне, как и большинству граждан нашей страны, не удалось побывать нигде за границей – скажу это, предвосхищая замечания тех, кто зачислит меня в шпионы. Просто, гештальтпсихология - это такая область знаний, которая  изучает не только психику индивида как единицы, но и коллективную психологию, психологию группы. И вот, изучая людей, я столкнулся с таким явлением, как массовая одержимость. Разные, нисколько не связанные друг с другом люди, и даже не знакомые между собой, не имея общего источника информации - и вдруг начинали вести себя как щупальца одного и того же спрута - простите за странную аллегорию: просто, это очень похожие явления. Например, они травили и удушали одного и того же человека, что обратился ко мне за помощью, абсолютно одинаковыми словами и одним и тем же стереотипом поведения, когда в других местах и с другими людьми вели себя полностью адекватно. Подчеркну, что, тем не менее, они абсолютно не общались и не могли общаться между собой, но были одинаково и абсолютно агрессивны с моим подопечным. И таких случаев было великое множество. Далее, от подобных наблюдений за проявлениями явного программирования поведения людей до полной веры в то, что иные существа не просто сосуществуют с нами бок о бок, но и вторгаются в нашу жизнь и оказывают волновое влияние на нашу психику, оставался один шаг. Впоследствии я стал втайне от нашего правительства переписываться с учёными из других частей света и узнавать о самых разных явлениях, происходящих в мире. На сегодняшний день над нами, всеми людьми, широко производятся эксперименты, и самые разные. Такие, как подсадка нам «трансплантантов» - они наличествуют у  людей, которых подвергали той или иной операции, и при этом были подсажены им дополнительно, под контролем и при непосредственном участии инопланетных представителей. Их вживляют для непосредственного контроля за нашим поведением и сознанием, для изучения нас, как биологического вида. Кроме подобного изучения, нами всячески управляют! В своих тайных целях, на нас воздействуют  различными волновыми устройствами. Поймите, обо всём  этом я знаю наверняка, и не понаслышке! И, поскольку я, так или иначе, вскоре распрощаюсь со всеми вами, то мне хотелось бы до вас донести, что...

Конан совершенно заслушался профессора, который сообщал своей аудитории абсолютно странные, необычайные сведения. В которые, однако, студент почему-то тут же, без малейшего колебания, полностью поверил, от чего его волосы теперь вставали дыбом и мурашки ползли по всему телу. Он как бы застыл, как громом поражённый - и потому, он не сразу среагировал на тот явный шум на улице, который теперь там раздавался. Но вот не замечать его  стало совершенно невозможно, и тогда он глянул в окно.

 И замер. Создавалось впечатление, что вблизи особняка кто-то быстро и ловко развернул выставку странной и многообразной военной техники. Но это была отнюдь не выставка. И всё это целилось именно сюда.

- Ложись! - проорал Конан. И, ещё не осознавая полностью, что же такое происходит, он тем не менее  пронёсся вперёд по проходу между рядами стульев и окнами, устремляясь к лектору. Намеренно повалив на пол Карла Циммера, он намеревался прикрыть профессора своим телом  - но всё же,  рухнул вместе с ним рядом.

 Одновременно, со стороны окна послышался странный скрежет; студент приподнял голову - и с замиранием сердца увидел, как в окно, неподалёку от того места, близ которого он только что находился, уже въехал металлический жвал огромной механической «стрекозы». А жуткие, равномерно позвякивающие шаги уже слышались со стороны входа и ведущей к нему лестницы.

 Миг - и поверх его головы прошёлся красный луч, целенаправленно раздробив в крошево штукатурку стены, примерно на уровне середины тела, если бы на его пути находился стоящий там человек. И - ещё вспышка... Ещё один такой залп, выходящий из недр головы странного запрограммированного орудия, после чего та механическая «стрекоза», что произвела нападение, не только разбив окно, но вдобавок к этому разрушив часть здания, убралась отсюда, дав задний ход.

А в дверь уже вбегали военизированные роботы на четырёх хромированных лапках, и раструбы их автоматически выдвинутых орудий распыляли в зале какую-то зловонную гадость.

- Не вдыхайте, - невнятно пробормотал лежащий рядом со студентом Карл Циммер, зажав нижнюю часть своего лица ладонью.      - Закройте рот и нос отворотом пиджака - и как можно дольше, не дышите...

  Стоп-кадр... Новая вспышка такого же яркого, как луч той «стрекозы», света - только уже со стороны дверей, и не красного, а жёлтого - и все люди в зале мгновенно остолбенели. Да и Конан, чуть было приподнявший корпус, так и рухнул снова на пол, да так и застыл, мухой в янтаре, рядом с обезумевшим профессором.