Рассказы

                «Алёша Истомин»

"Я хотел сказать ему, что-то важное,
но не стал, подумав,
что он всё равно забудет."

Печальная, утренняя раскладушка, изношенная временем, непомнящая своего прошлого хозяина, ушедшего в пустоту по своей набожности и любви к запою, прогнулась под сидящим детским телом раньше обычного. Будильник показывал половина восьмого утра. Вот уже в течении тринадцати лет, раскладная служила верой и правдой Алёше Истомину, прогибаясь с одиннадцати вечера до восьми утра. Она могла поведать о многих ночных тайнах мальчугана, но сегодняшний сон был ей не ведом. Старость. Раскладушки стареют быстрее людей. Алёшка, не разбуженный мамой, сидел в раскладной кроватке и трясся от возбуждения незабываемого сна.  Лицо одноклассницы, Яны Именко, почему-то взрослое, игривое, в белом улыбалось всеми зубами здоровья. Очень захотелось как можно скорее увидеть девчонку, юную, красивую, томящуюся. Как можно тише, чтобы не разбудить маму, мальчик встал, сделал десять приседаний, так учила его тётя по маминой линии, чтобы коленки не трещали, оделся и вышел на кухню. Скупой холодильник выдал Алёше одно варёное яйцо и стакан молока, предназначенный для каши, которую умела варить только мама, но тут уж не до каши. Голодная хлебница выделила два ломтика хлеба. Тщательно пережевав завтрак, - тоже урок тёти, но по папиной линии, чтобы не было гастрита, - запив его холодным молоком, мальчик вышел прочь, так и не разбудив маму, не поцеловавшись с ней, как всегда на добрую дорожку. До школы нужно было добираться на трамвае, три остановки – время позволяло идти пешком. По дороге Алёша фантазировал, как он будет говорить с Яной. «Привет! Нет, лучше здравствуй. Как спалось? Просто так спросил. Пойдём сегодня в кино?» Мальчик остановился. «Нужно принять для храбрости» - мелькнула у него взрослая мысль. Перейдя дорогу, он вошёл в магазин. Оглядев ценники и бутылки, понял, что на храбрость явно не хватает. Единственная возможность, это купить «Байкал», без градусов, зато с газами. Детский напиток не мог воздействовать на детский организм, как допустим пиво, но ритуал осушения бутылки был произведён со всей точностью. Глубокий выдох, тяжёлые глотки, горькая гримаса и звон разбившейся посуды, тут же под ногами. Сонные прохожие недоумевали, А Алёшка? Алёшка был пьян. Свернув на заветную, школьную улочку, где возвышалось заведение, которое больше походило на тюрьму из-за оконных решёток, чем на школу, Алёшка храбро плыл к цели. До начало урока оставалось четыре минуты, в классе орали все, кроме Яны, она не пришла, урок начался без неё. Когда первый урок подходил к концу, но нудный музыкальный звонок ещё не оповестил о начале перемены, Истомин встал и качаясь между парт шёл к двери, бросив на ходу, «Мне надо». Учительница, восседавшая на школьном троне, стала выискивать собутыльников нерадивого ученика, но не найдя в честных глазах класса подельников, произнесла лишь, «Сволочи». Выбежав на улицу, Лёшка бросился в подворотню. Его рвало. И во время этого ужасного действа, он понял, что уже никогда не увидит своей одноклассницы, Яны Именко.
Когда, Алексей Робертович Истомин открыл глаза, он увидел засаленный потолок и пошло выкрашенные  в кремовый цвет, стены. В стены упирались кровати с лежащими на них окровавлено-забинтованными людьми. Объяснялось это тем, что Алексей Робертович лежал в Покровской больнице, в палате под номером девятнадцать, нейрохирургического отделения, с ушибом головного мозга и полной потерей памяти. В одиннадцать часов, как указывали стрелки палатных часов, которые два раза в сутки показывали точное время, вошли врачи, совершая обход. Всё вокруг стало оживать. Послышались пустые вопросы белых людей о сегодняшнем дне недели, месяце, годе; о фамилии, отчестве, имени. Ответы были столь не вразумительные, что становилось жутко. Это походило на таинство посвящённых. Когда врачи подошли к кровати с надписью, «Истомин А.Р.», тело под этой вывеской успело спрятаться под тонким одеялом и притвориться спящим. Из-под своего укрытия, Алексей Робертович слушал разговор белых человеков. Говорили о какой-то гематоме, о памяти, которой не было и ещё о чём-то непонятном, от чего становилось не по себе. Не дожидаясь окончания разговора, Истомин А. Р. Вскочил с кровати и выбежал из палаты. Один из врачей успел крикнуть, «Направо». Оказавшись в коридоре Алёша Робертович свернул направо и бросился к двери, на которой была нацарапана буква «Т». Добежав до раковины, Истомин наклонился. Его рвало. И во время этого обычного действа к нему возвращалась память. Яна Именко, первая рвота, пьяный выпускной школьный вечер под председательством классной руководительницы в зелёном платье, армия, никому ненужное поступление в институт, дождливые похороны матери, глумливая свадьба с затраханными свидетелями, пошлый развод почему-то с теми же свидетелями, опять свадьба, опять развод, скитание, голод, сожительство, опять голод, бомжевание или как посмеиваясь, цедила сквозь зубы вторая жена, «клошарство»; падать уже было некуда, а всё равно упал.
На третий день рвать перестало, капельница была заменена настоящей едой. Каша, которая попахивала нестиранными носками, всё равно казалась дорогим ресторанным блюдом. «Тщательно пережёванная пища – есть залог вашего здоровья».Вдруг вспомнилось из детства. Но тщательно пережёвывать, мешал зуб мудрости, видимо повреждённый во время падения. Он не давал сжиматься челюсти, вызывая боль не только в голове, но и в желудке. Ничего не оставалось делать, как идти к зубному, благо он был в больнице. Узнав этаж и номер кабинета, Истомин вошёл в лифт и нажал на кнопку. Лифт поехал вниз. На дверях в стеклянной оправе красовался листик с надписью, «Вас принимает врач, Сиротина Я. В. Часы приёма 12.00 – 17.00». Истомин тихонько постучался. Послышалось ласковое, «Войдите». В лёгком оцепенении, Алексей Робертович, который с детства боялся зубных врачей, переступил порог. Но когда он увидел доктора, оцепенение сменилось тревогой, злостью, сожалением. Истомину улыбалось белое, игривое лицо Яны Именко.

Лёшка вскочил и сел на раскладушке, повернул голову в сторону будильника, стрелки показывали половина восьмого утра. Можно было доспать заветных полчаса. Вся жизнь была ещё впереди.



               
                «Палата N:15»

Убранство палаты можно описать одним словом – жуть. Но я не поленюсь и опишу её во всей «красе». Надеюсь, читатель ты не покинешь меня раньше времени, считая, что всё это не интересно. Поверь, в жизни вообще нет ничего интересного, только лишь твои иллюзии придают значение тому или иному факту твоей жизни, с помощью, всё тех же, иллюзий можно создавать не существующие миры своего бытия. Если ты не веришь мне, то сядь у окна в своей квартире и посиди, глядя на улицу дня два-три. И вот тогда ты поймёшь, что всё что было вчера ничем не отличается от того, что есть сегодня и поверь, ничем, что будет завтра. Чтобы что-то изменить в обыденности своих дней, ты должен встать и куда-то пойти, начать что-то делать, что это как не иллюзия твоего предназначения, иллюзия того, что у тебя насыщенная жизнь. Что ты особенный, яркий, неповторимый. Иллюзия, сплошная иллюзия. Но вернёмся к палате N:15. И так, первое что мы видим - дверь. Многие считают, что по двери можно узнать, кто живёт за ней и как. По нашей двери можно сразу догадаться, что за ней живут больные. И нельзя сказать, что дверь дышит на ладан, нет, она крепенькая, но явно не здоровая. Заходим в палату, миновав «больную» дверь и видим перед собой окно. Лет десять его уже нельзя открыть, так как нет ручек. Если окно и освежают краской (последний раз зелёной), то только внешнюю сторону, до внутренней не добраться. Занавески, которые дополняют окно, висят на верёвочке и держаться, как говорится, «на соплях». Цвет занавесок и орнамент не снился даже моей бабушке. Даже «советскими» занавесками, их назвать нельзя, если только «чернобыльскими», потому как катастрофа 1986 года отразилась очень ярко на занавесках палаты N:15. Что же дальше? Наверное, кровати. Понятное дело, что человеку привыкшему спать на диване, неудобно вспоминать детство, пионерский лагерь, прогибающие пружинные кровати или наоборот, твёрдые металлические, от которых утром у тебя ломит всю спину. Единственное спасение от пружин кровати , которые могут под тяжестью достигать пола, это доски, стоящие в углу, а от металлического перекрытия два матраса. А эти матрасы служат пациентам видимо со дня основания больницы, а это было, судя по всему при царе Николае, надеюсь, что Втором. Тумбочки. О, тумбочки!!! Вы песня, но не соцреализма, ибо лет сорок назад вы были достойны стоять рядом с кроватями, которые в то время тоже были молоды и если уж не изящны, то удобны. Скорее, тумбочки, вы песня сегодняшнего времени словоблудства, словоблудства которое мы слышим из телевизионных панелей и читаем в паутине интернета, - что всё будет хорошо! Слова окутывают твоё сознание, и туманит взгляд, но стоит оказаться в палате N:15 и всё становится на свои места. Сразу понимаешь, кто есть президент, что такое премьер и зачем нужен губернатор. Снова всё те же иллюзии, от которых ты не хочешь отказываться, ты боишься их потерять. Ведь если ты их потерял, то ты будешь сидеть у окна и глядеть на улицу. Лишив себя иллюзий, тебе будет казаться, что ты потерял власть над своей жизнью, а потеряв власть, ты потерял себя как личность. Но если задуматься, то и твоя личность, это всего лишь иллюзия по отношению к себе…
Рукомойник. В палате есть рукомойник и идёт горячая и холодная вода, что можно считать прогрессом XXI века. Над рукомойником висит осколок зеркала, который, как и занавески висит за счёт верёвочки, а значит «на соплях». Зеркало как вы понимаете нужно не для того чтобы следить за своей красотой, а чтобы можно было побриться, ведь палата N:15 для мужчин, а для бритья видимо достаточно и осколка. На пять больных, а в палате находится пять кроватей, следовательно, и пациентов должно быть пятеро (но сейчас, когда я пишу их четверо), так вот, на пять больных всего три стула, может они и не нужны, так как есть кровати, на которых всё своё "больное" время проводит больной. Но всё-таки, почему три стула, не один, не пять, а именно три. Это загадка подобна загадке бермудского треугольника. Причём стулья разной конфигурации и разного года производства. Дату рождения я обозначил бы так: 1983, 1989, 1992. Как ни странно сидеть удобно на 1989. О, я совсем забыл про пол и потолок, эти два брата двойняшки дополняют друг друга. От двери проложена линолеумная дорожка поносного цвета, всё, что вне дорожки, сложно определить каким материалом покрывался пол - обрывки старого линолеума, какого-то настила, всё это вперемежку; но главное есть линолеумная дорожка, если сильно нафантазировать, то можно её вообразить Каннской красной дорожкой звёзд. А что же «брат» пола - потолок? В параллель линолеумной дорожке проложен провод, с двумя коробочками, видимо когда-то это была пожарная сигнализация, но они выглядят так лениво, что если даже сгорит всё здание, они об этом никому не сообщат. Стены. От пола и потолка перпендикулярно вырастают стены засаленного салатного цвета. Когда-то в них, напротив кроватей, были углубления с проводами, сейчас они забиты фанерой. Для чего служили эти провода и углубления, наверное, не знают даже медсёстры. Но на все минусы стены и пола, сохранился один плюс – плинтуса, а это скажу я тебе в палате N:15, достижение, прогресс. Ах, да, что касается прогресса, всё-таки XXI век на дворе, в палате есть свет. Люстр конечно нет, но две лампочки обнажено освещают своим тусклым светом палату и липкие ленты для ловли мух, которые "от и до" усыпаны чёрными точками. И, в общем всё это можно описать одним словом – Жуть от слова Жить.
Дорогой читатель, если ты прочёл всё выше написанное, то желаю тебе быть всегда здоровым и беречь себя. В нашей стране болеть и жить запрещается, в ней разрешается только умирать.




                «Сукина  Муза»

Чувствительнму,
горячо любимому Алексею Лебедеву
посвящается

Минут двадцать, Сукин, а именно эта фамилия была передана по наследству начинающему писателю, слушал стенания, доносившиеся с улицы, которые выводили Сукина из глубокого сна. В полудрёме, ему представлялась уличная кошка, подмятая под чёрные, глумливые лапы кабеля. На миг всё затихло, и мяуканье сменил мерный механизм настенных часов. Когда стоны возобновились, Сукин открыл глаза, было без четверти четыре утра. Начинающий писатель поднялся с узкой кушетки и подошёл к окну, резко отдёрнув штору, он выглянул в окно. Свежая, белая ночь окончательно пробудила  и заставила поёжиться. Двор был пуст и не подавал признаков жизни. Женское начало доносилось из под Сукина, этажом ниже. «Да-а», была первая мысль начинающего писателя, вторая была более глубокомысленнее, «Сколько можно?». Сукин взял единственный, стоявший возле кушетки стул, поставил его у окна и сел так, чтобы левое ухо было направлено в улицу, а глаза видели на стене фотографию, на которой молодой Сукин, смеющийся сукин сын, не имеет ещё представление о своём будущем писательском предназначении. Легонько раскачиваясь на стуле, в такт стенаниям, начинающий писатель стал размышлять. «На третьем этаже, в квартире двенадцать, живёт семья. Родители, полуинтеллигентного вида люди всегда суетливые и пьяные, даже когда выносят мусор, такое вытворять уже не хотят, потому что не могут. Очень хорошо. Значит, остаётся их сынок, восемнадцатилетний Гришенька. Высокий, невзрачный, сутулый, постоянно плюющийся, не умеющий связать и двух слов, у которого постоянно чешутся кулаки, одним словом – кретин. Да! Но позвольте, ещё же вчера его провожали в армию. Всю ночь били посуду, потом чьё-то лицо, кого-то даже выкинули из окна, сопровождая криком – «Ура десант!», но к утру все, Слава Богу, успокоились. Хотя нет, был ещё этот мерзкий звонок, который требовал открыть дверь. В шесть утра, подумать только, пьяный, исцарапанный Гришенька просил на бутылку, в долг. Я многозначительно дал ему денег и сказал, чтобы он не плевал на мою дверь. На что, этот  кретин процедил сквозь зубы про мою святую мать и заехал, своим разбитым кулаком, мне в живот. И я до сих пор не могу сходить по большому.»
 Сукин прервал своё рассуждение, для того чтобы выглянуть в окно и опровергнуть возникшую страшную мысль: - «Гришенька вернулся!». Сомнений не было, стоны доносились с третьего этажа, из Гришенькиной комнаты, которая находилась под Сукинской. Начинающий писатель занял своё прежнее место и ещё более раскачивая стул, продолжал рассуждать. «Так, значит Гришеньку в армию не взяли, или даже так, на сборном пункте он познакомился со своим отделением, в котором будет служить, и предложил им поехать к нему в гости, тем самым оттягивая свой отъезд в ряды вооружённых сил. По дороге они сняли какую-нибудь девчонку и решили оттянуться. Так, так. Хорошо.» Сукин, продолжал – «А в отделении у нас обычно семь человек. Сержант, он же командир отделения, ефрейтор, правая рука командира и пятеро рядовых, среди которых и Гришенька, безруких бездельников. Судя по продолжительности, сейчас трудится сержант, показывая пример несения службы. Хотя нет. Командиры всегда первые. Тогда «правая рука» со скучающей левой. Да-а, силён правша». Резко стоны прекратились, стул под Сукиным замер. Но через сто двадцать семь секунд, начинающий писатель внимательно следил за секундной стрелкой настенных часов, стул продолжал своё раскачивание. «Видимо сейчас на правах хозяина пост принял Гришенька. Вот он пыхтит, весь голый, но в кирзовых сапогах, не переставая плеваться и думая, что он это делает как никто другой.» Рассуждения так раззадорили начинающего писателя, что стул потерял точку опоры и грохнулся об пол. Воцарилась тишина. В лёжа-сидящем положении отсчитывались секунды паузы. На пятой минуте, тридцать второй секунде раздался резкий звонок в Сукина квартире. Обезумевший, начинающий писатель бросился на кушетку и укрылся простынёй , в трёх местах заштопанной синими нитками. «Неужели услышали. Я ничего не делал. Я сплю.» Но звонок не слышал Сукиных доводов, поэтому был, не умолим. Неведомая рука, видимо устала бить по звонку, и сменилась тяжёлой ногой. Сукину ничего не оставалось, как крикнуть, как можно естественнее – «Иду, иду. Спать не дают». Начинающий писатель поплёлся к входным дверям, которые чуть было, не слетели с дверных петель. Сукину представилось, что там, на лестничной площадке стоят семь голых мужиков с ружьями и ждут глумливой команды «Огонь!», и он уже был готов выкрикнуть «За что мужики!?», но вместо этого извиняющее спросил – «Кто?». «Кто, кто, конь в кожаном пальто – вырвалось с противоположной стороны двери,- это я, мать твою срать, Сукин, открывай». Гришенька всегда обращался к Сукину по приятельски. «Ты один?» - ни с того ни с сего спросил начинающий писатель. «С ротой!» - ответило эхо и в подтверждении сказанного, было смачно сплюнуто прямо на дверь, как показалось Сукину. Теряя самообладание, как можно спокойнее спросил, «А, что случилось?». Ответ был на столько спасительным, что Сукин даже перекрестился, хотя это ознаменование он совершал только в церкви. «Сукин, мать твою срать, дай денег на бутылку, в долг». Воскресший Сукин пролепетал, «Конечно, конечно, какие пустяки». Когда деньги были просунуты в дверную щель, начинающий писатель не открыл дверь, опасаясь ещё одного  инцидента с запором, в благодарность, стой стороны, последовал удар в дверь и два раза сплюнуто, но уже мимо двери, куда-то в лестничную пустоту. Воодушевлённый начинающий писатель вернулся в комнату, подошёл к окну и стал ждать. Вдруг заулыбался. Вместо некогда воображаемого отделения с девицей, двор пересекала парочка. Гришенька вяло обнимая за талию невзрачную подружку, семенил прочь. «Не в моём вкусе» - заключил про себя Сукин, провожая похитителей своего сна. Начинающий писатель поднял лежащий стул, подставил его к столу, с которого одним взмахом руки были сметены хлебные крошки, достал бумагу, карандаш, уселся поудобнее и без раскачивания принялся выводить карандашом буквы на белоснежно чистом листе:
«Минут двадцать, Сукин, а именно эта фамилия была передана по наследству начинающему писателю, слушал стенания, доносившиеся с улицы, которые выводили Сукина из глубокого сна…»