Глава 6. Вопреки прошлому

 Ступеньки казались мне невесомыми райскими облаками. Несколько секунд – и влетела в незапертую квартиру, испугав обувающуюся бабушку.

– Поля! Боже, что с тобой! На тебя напали? За тобой гнались? Где Тарасик? Он жив? – обнимая меня дрожащей рукой и закрывая дверь на ночь, восклицала она.
– Овалов – сволочь! – не выдержала я. – Он затащил меня в гаражи к своим дружкам, которые чуть меня не изнасиловали! Они трогали меня своими грязными лапами, расстёгивали на мне одежду, угрожали! И Тарас вместе с ними! Его двоюродный брат такой мерзкий – он облизал и искусал мне всю шею, все плечи! Меня будто помоями облили!
– Девочка моя, прости меня, глупую старуху, – со слезами в голосе взмолилась бабушка. – До шестидесяти шести лет дожила, а в людях разбираться до сих пор не научилась! Мы этого Тараса и на порог не пустим! Да и с Клавой я об этом даже говорить больше не стану. Да, а что за парень такой высокий был с тобой?
– Это Лев! – широко заулыбалась я и, упав на диван, тихо засмеялась. – Он спас меня! И даже проводил до дома. Я нужна ему! Я нравлюсь ему, ты понимаешь? Он сказал, что я особенная. Мы поговорили, мы немного не понимали друг друга, но…. Бабуль, если бы ты знала, как я люблю его! Я хочу, чтобы он был моим, только моим…. Может быть, потом, когда мы лучше узнаем друг друга, нам будет легче общаться.
– Поля, но нельзя же так! – садясь рядом и ласково гладя мои волосы, с любовью упрекнула меня она. – Так можно совсем рассудок потерять!
– Ты видела, какой он красивый? – не могла успокоиться я, будто всё ещё видя перед собой любимый образ непредсказуемого и немного странного Льва.
– Видела, Поля. Только вот зрение у меня плохое, разглядеть не успела.
– Постой… Он ведь, наверное, есть.… Как я раньше не догадалась? Пойдём!

      Я вскочила с дивана, сбегала в прихожую, с нетерпением достала из сумочки недавно подаренный родителями планшет и, сгорая от любопытства, набрала дрожащими пальцами в поисковой строке сине-голубой социальной сети «Лев Загряжский».

      Результаты поиска меня порадовали. Я сразу же нашла его. Он был, безусловно, самый первый. Лев был заснят в превосходном ракурсе на высокой сверкающей сцене, очевидно, в момент исполнения одного из своих зажигательных хитов. Облачённый в облегающую экстравагантную рубашку и стильные чёрные джинсы, он весь был облит красно-оранжевым светом яркого прожектора. В руках Загряжского переливалась шикарная чёрная электрогитара. Неслышный звук, излетавший из его разомкнутых губ, усиливал серебристый микрофон. Его гордые глаза горели решимостью, обаятельнейшей дерзостью и нечеловеческой страстью – той страстью, которая просто невозможна без огромной любви к своей работе. Нет, это не работа. Сцена – это его жизнь. За спиной Льва, в белой искусственной дымке виднелись двое его напарников: кудрявый ударник и пианист за современным синтезатором. Но впечатление, производимое солистом, нельзя было сравнить ни с чем. В моей душе уже раздавалась его потрясающая песня о бешеной свободе и необузданной любви – гениальное сплавление его стихов и его музыки.

– Он симпатичный, правда? Посмотри! – я подала бабушке планшет.
– Поля, да он же звезда! У него таких, как ты, сотни, тысячи! Красавец, конечно, с этим не поспоришь. На Загряжскую он очень глазами похож, да и самомнение наверняка такое же. Обманет он тебя…. Господи, у меня же котлеты горят! – бабушка поспешила на кухню, а я так и осталась наедине с прекрасной фотографией.
– Не обманет! – продолжая неотрывно любоваться им, улыбнулась я и закрыла изображение.

      Передо мной высветилась яркая, переполненная разнообразной информацией страница Льва Загряжского. Рядом с его именем и фамилией стояла синяя галочка, свидетельствующая о подлинности аккаунта. Посмотрев на неё несколько секунд с невыразимым восторгом, я скользнула взглядом вниз, и глаза мои округлились от увиденного зрелища. Семь тысяч сто тридцать восемь подписчиков, пять сотен виртуальных подарков и ровно двести друзей – тех избранных, заслуживших его особое расположение. Лишь для них были открыты личные сообщения и свободное общение с ним. Обделённые уникальной возможностью пообщаться с кумиром наедине, бесчисленные поклонницы могли излить свою душу лишь в комментариях к фотографиям и с поразительной активностью пользовались этим.

      Фотографий у Загряжского было целое море. И это огромное разноцветное море мгновенно накрыло меня своей обворожительно-яркой бушующей волной. Не скрывая влюблённой улыбки, я с любопытством путешествовала по его альбомам с причудливыми названиями и головокружительным содержимым. Одни из них представляли собой профессиональные фотосессии, другие – снимки с крупных людных концертов в Москве, Петербурге, некоторых крупных русских городах, а также за границей. Отчёты с известных, транслируемых по телевидению песенных конкурсов и телепрограмм, а также снимки из насыщенной и интересной повседневной жизни – всё это было строго распределено по альбомам.

      Он был невероятно романтичен и мил в коричневом шарфе на фоне парижской Эйфелевой башни, пронзившей железной иглой малиново-оранжевое закатное небо. Он был обворожительно-брутален в полутьме какого-то полуразрушенного здания с зажатой между пальцами сигаретой, обвеянный сероватым дымом. Он был величественен, горд и даже грозен на высоком золотом троне со скипетром и державой в руках. Он был трогателен и печален, сидя на вокзальных ступеньках под проливным дождём. Ему шла любая роль. Абсолютно любая.

      Я смотрела на него, недоумевая и восхищаясь. Как столько различных, часто противоречивых образов могут сочетаться в одном человеке?! Как всё это может уживаться в нём?! Как он не устаёт?! С каждой новой ролью Лев нравился мне всё больше и больше, пока, наконец, окончательно не лишил меня рассудка одной из своих фотографий.
      Ясная лазурь безоблачного южного неба сливалась у горизонта со светлой прозрачной водой чистого и тёплого иноземного моря. В этом тропическом раю отдыхал он. Лев стоял босиком на чистом бежевом песке просторного пляжа – там, где живописный берег встречался с набегающей волной. Его слегка влажные волосы были немного длиннее, чем сейчас. На его губах соблазнительно сияла солнечная улыбка, обнажавшая два идеально ровных ряда белоснежных зубов. На его сильной шее блестело несколько солёных жемчужных капель, ещё не успевших высохнуть под палящими лучами раскалённого солнца. Золотисто-бежевый загар густо покрывал влажную кожу его крепкой, полностью обнажённой груди. Пристальный взгляд моих расширенных от волнения и блестящих от удовольствия глаз быстро заскользил по рельефным мышцам его прекрасного мужественного тела, а сердце заколотилось так сильно, что едва не вырвалось наружу. Мне до невыносимой дрожи захотелось к нему прикоснуться, ощутить кончиками пальцев, а затем своими губами божественную гладкость и пленительное тепло его широкой груди, умопомрачительную твёрдость развитых бицепсов и накачанного пресса.

      С трудом оторвавшись от фото, я поставила очередной лайк и стала ошеломлённо читать многочисленные комментарии. «Люблю», «хочу», и «просто обожаю» за заборами восклицательных знаков и в окружении смайликов от девушек из разных уголков огромной России и из-за её пределов порой разбавлялись чем-то более длинным и оригинальным. «Я буду на твоём майском концерте в Ярославле, львёнок. Самая красивая во втором ряду. Ты меня узнаешь? Я подарю тебе незабываемую ночь!». «Извини, я редко поддерживаю самовыдвиженцев на выборах!» – лаконично и гордо отказал Лев, окончив свою фразу злобно смеющимся смайликом. Загряжский очень редко отвечал на комментарии под своими фотографиями. Поэтому его ответ вызвал целую бурю восторга среди поклонниц и тут же подвергся оживлённому обсуждению. «Ты такой сообразительный и умный!» – писала одна девушка. «Он просто зазвездившийся уродец с крашеными ресничками!» – не соглашалась другая. «Лео гениален, а ты, тупая курица, на себя бы лучше посмотрела!» – вступилась за любимого певца третья.

      Я ещё несколько минут смотрела на фотографию, сознательно усиливая пламенный жар, что медленно разгорался во мне. Лев был так красив, что на глаза наворачивались слёзы. Его очарование пригубляло мою совесть и, напротив, пробуждало смелость. Я опустилась на диван и начала мечтать о нём так безрассудно, что сама испугалась своих недетских фантазий. Удержать свои эмоции внутри было просто невозможно.
«Ты ослепителен, как солнце, – задыхаясь от первого в своей жизни желания, с сумасшедшей скоростью набрала я. – И так же, как оно, недосягаем и единственен. Ты целую вечность будешь греть Землю жгучими лучами своих чудесных песен и никогда, никогда не погаснешь! Нет ничего лучше света твоих глаз, твоего живого тепла! Я очень рада и счастлива, что познакомилась с тобой! Спасибо за то, что ты есть, и будь счастлив!»
«Малолетка из деревни выпендриться решила», – почти сразу оскорбила меня одна из фанаток. «Спорим – у неё даже его автографа нет!» – поддержала враждебный комментарий другая девушка, та самая, что была из Ярославля. «Иди, уроки учи, недоразвитая рыжая мартышка! Лео даже не плюнет в твою сторону», – продолжила третья, но мне уже не было никакого дела до них.

– Поля, иди ужинать, – позвала заглянувшая в комнату бабушка. – Котлетки не сгорели, только посильнее подрумянились.

      Я поневоле оставила планшет и поспешила на кухню, где меня ждал вкусный и сытный ужин. Бабушка всегда замечательно готовила.

– Как думаешь, у нас со Львом что-нибудь получится? – нанизывая на вилку кусочек котлеты, спросила я.
– Ох, не спрашивай Поля, – садясь рядом за стол, вздохнула она.
– А что так? – удивилась её реакции я. – Почему?
– Опасные люди – эти известные актёры и певцы. Особенно если они очень известными становятся. Не хотела говорить тебе, но что ж теперь. Придётся. Дед его мне в своё время нравился очень.
– В смысле? Муж Маргариты Виленовны? – переспросила я.
– Да, милая, да. Красавца твоего, видимо, в честь деда Лёвушкой назвали. Певец он был в своё время прекрасный, голос как у Мюслима Магамаева, чуть-чуть, может быть, ниже и грубее.
– Значит, ты тоже была влюблена во Льва Загряжского? А ещё и ругала меня! – беззаботно смеясь, я крепко обняла её. – Притворялась, что его имени запомнить не можешь!
– Поля, да я рада бы забыть, но не забудется, – с грустной улыбкой оправдалась она. – До сих пор душа болит, как вспомню.
– Расскажи! Ну пожалуйста, – сделав жалобные глаза, взмолилась я.
– Хорошо, милая. Слушай. Давно было дело, ещё при советской власти, – начала свой рассказ задумчивая и почему-то печальная бабушка. – Только вот год не могу точно вспомнить. В институте я училась ещё. В общежитии жила. Подруга моя, Зиночка, соседка по комнате, тогда так изводила себя, целыми ночами в подушку плакала, а всё впустую….
– Плакала? Из-за чего? – предощущая новую интересную историю, с интересом спросила я.
– Из-за него, Поля. Жизнь он ей, как соломинку, сломал, – огорчённо ответила бабушка. – Обе мы с ней тогда с ума по Загряжскому сходили. Фотографии его собирали, мечтали попасть на концерт. Однажды всё-таки попали, когда он на гастроли в Саратов приехал. Деньги целый год копили, и вот накопили, наконец! До Саратова, ты знаешь, отсюда недалеко совсем, доехали часа за три-четыре. Как мы наряжались, как радовались! Я ей туфли на шпильках подарила (Купила, но не носила, малы оказались). Она со мной яркой помадой своей поделилась. В парикмахерскую сходили, она каре себе сделала, а я – облегчённую химию. Специально по блокнотику для автографа приготовили. Концерт потрясающий был. И один он пел, и с певицами в дуэте. Дважды и с Маргаритой Ирбитовой – будущей женой своей – пел. Зал оказался переполнен, места свободного почти не оставалось. После концерта к нему целая толпа зрителей побежала. И мы с Зиной тоже. Вроде бы ничем от других не отличались. Но он глазищами впился в нас и улыбается, человеку своему что-то шепнул, а сам три-четыре автографа раздал и за кулисы ушёл. Подходит к нам через минуту этот его человек и говорит: «С вами Лев Станиславович лично познакомиться хочет». Я вся загорелась, думаю: всё, влюбился, как мальчишка, руку и сердце мне предложит. Зиночка то же самое подумала. Глупые мы были, неопытные, наивные. Обрадовались и побежали следом за мужчиной, которого Лев к нам прислал. Привёл он нас в большую комнату с мягкими креслами. Как сейчас обивку зелёную эту помню. Присели мы на один диванчик, стали ждать. Переглядываемся, шепчемся, улыбаемся друг другу. Наконец, Загряжский пришёл. Без пиджака, без галстука, в одной рубашке с расстёгнутым воротником. Мы вскочили, залепетали от счастья что-то несвязное, автографы попросили. Он расписался в наших блокнотах, имена у нас спросил. Потом посмотрел на Зину пристально, потом так же на меня, потом опять на неё. Как будто выбирал из нас зачем-то одну. Мне он на лицо больше смотрел, а ей – на фигуру. Платье на ней было короткое, яркое, с вырезом спереди и сзади по тем временам довольно большим. И взгляд прямо львиный такой, пожирающий, мне даже неловко как-то стало. Зина всегда бойчее меня была, спросила: «Что вы на меня так смотрите?». А он усмехнулся, за талию её обнял и что-то ей на ухо шепнул….

      Бабушка замолчала и тяжёло вздохнула.

– Ну же! Что было потом? – не скрывая своего любопытства, спросила я.
– Согрешила она с ним, Поля, – ответила бабушка. – Засмеялась она, на шею к нему бросилась, целует, ласкает. А он ей уже платье расстёгивает и на диван её кладёт. И всё это при мне, на моих глазах! Я от неожиданности блокнот с автографом уронила, не выдержала и убежала, по дороге чуть Ирбитову случайно не сшибла. Обидно мне было и тошно. Упала на скамейку рядом с Дворцом культуры, вся дрожу изнутри и жду, что же теперь будет. Зина вышла минут через двадцать, растрёпанная, помадой перепачканная, счастливая. Уселась рядом со мной и принялась рассказывать. Я зарделась вся, даже слушать не хотела, а она знай себе тараторит без умолку! Все подробности рассказала. И как целовал он её, и как раздевал, и что говорил. Я порадовалась за неё, но завидно мне почему-то не стало. Сердце чуяло, что будет беда. А она всё бегала к нему. Два раза ещё у него побывала. А в третий раз пришла, и её не впустили. Сказали, что Загряжский давно уже в Казань уехал.
– И даже телефона не оставил? – уточнила я.
– Ни адреса, ни телефона – ничего, – вздохнула бабушка. – Ничего, кроме беременности. Время тогда было другое, не то, что сейчас…. Так бы мы и не узнали ни о чём, если бы она через два месяца полнеть не начала. Зина была стройная, почти как я, сразу по ней заметно стало. Я умоляла её ребёнка оставить, но Зина на своём стояла. Не хотела ребёнка и всё. Да и не на что содержать его голодной студентке. Бывало, её из-за плохих оценок стипендии лишали, и мы на одну мою стипендию умудрялись жить. Да и родителям сказать стыдно. Они у неё были люди деревенские, старинные, и на порог бы её после такого не пустили.
– И что же она сделала? – поинтересовалась я.
– Пошла в больницу, кровь сдала, – продолжила бабушка. – Ей сказали, что для аборта уже слишком поздно. Вот она и решила избавиться сама…. Сначала таблетки стала какие-то глотать. Бесполезно. А потом придумала к местной бабке какой-то обратиться. Как я её ни отговаривала, как ни просила, всё упрямилась. Прихожу я как-то после занятия, а она на полу в луже крови лежит. Вся белая, как снег, а подол хоть выжимай. Я вызвала скорую, приехали – поздно уже было. Умерла Зина. Ещё по дороге в больницу умерла.
– Как? Отчего? – в ужасе переспросила я.
– Инфекцию старуха занесла, кровотечение открылось, – со скорбью ответила она. – Так в девятнадцать Богу свою опороченную душу и отдала.
– А с тобой что дальше стало? Ты познакомилась с дедушкой?
– Я и раньше была с ним знакома. Он в том же институте, что и я, на радиотехническом факультете учился. Общались мы хорошо, гуляли часто вместе. Гриша меня очень любил, несколько раз предложение делал. Но я его всё отвергала, на Льва надеялась. Всё недостаточно красивым он мне по сравнению с Загряжским казался и слишком простым. А когда Зина умерла, Лев мне просто ненавистен стал. Пошла к Гришеньке, сказала, что согласна. Он рад был безумно, в тот же день пошли в ЗАГС и заявление подали. Зажили мы вместе счастливо, я ему двух дочерей родила. Лев тем временем на Маргарите Ирбитовой женился. Дочь у них, Дарья, была только одна, но как баловали они её, как лелеяли! В обычной школе она не училась, репетиторы к ней домой ходили. А мы с Гришей попросту жили. На еду и одежду детям хватало, а больше и не нужно нам было. Убирались мы как-то летом, я со шкафа стала какие-то Гришины заводские папки доставать, а на них зеркало лежало. Кто только туда положил его, не знаю. Не заметила, конечно. Соскользнуло оно, ударилось об пол и разбилось. Гриша вернулся, а я плакать начала. О крестьянской девушке и барском сыне ему историю рассказала. Но он меня быстро утешил. Велел во всякие глупости не верить и жить спокойно. Я вроде бы успокоилась, осколки выбросила, но у самой как будто тень какая-то на душу легла. В июне на следующий год ни Льва, ни Гришеньки не стало. Лев на самолёте разбился. У Гриши язва желудка вдруг открылась. Вроде бы на боль в животе никогда не жаловался, со здоровьем проблем не имел никаких, а тут такое…. Умер прямо на операционном столе. Я три часа за дверью просидела, плакала, молилась. Но напрасно. Как сейчас помню: вышел на рассвете из операционной заведующий отделением, Геннадий Михайлович, в коридор, сел рядом со мной на больничную скамью, обнял меня и говорит: «Мужайся, Валя. Одна ты теперь ты детей растить будешь. Нет Григория больше».
– Ещё одна смерть?
– Если бы только одна… Ребёнок у меня третий под сердцем был, Поля. Мальчик, – не сдерживая слёз, призналась бабушка. – Гриша всегда мечтал о сыне. Но не выносила я его. Всему виной Гришина смерть. Три месяца недоносила – погиб. Крошечный был ещё совсем, но и ручки, и ножки уже были. Я видела, как он рядом, весь в крови на соседней кушетке умирал. Минутку, наверное, только на свете пожил. Открыл глазки, посмотрел прямо в глаза мне и закрыл уже навсегда. Мне даже похоронить его не дали.
– Как же ты пережила? – плача вместе с ней от сострадания, спросила я и ласково обняла её за плечи.
– Жить не хотелось, Поля. Ночами не спала, кусок в горло не лез. Но как не жить, как двух девчонок одних на свете оставить?! Долго Гриша мне ещё мерещился и снился. И сейчас иногда снится. Я стара уже стала. А он всё такой же, как и тогда, молодой. Красивый, ласковый, в рубашке белой…. Вижу его близко, но всё прикоснуться к нему не могу. Больно это, Поля, очень. Очень больно…. Хохотушка ты моя, – с грустной улыбкой приласкала меня бабушка. – Всегда бы тебе оставаться такой, ни беды, ни боли, ни смерти не знать. Береги себя, милая. Особенно с Загряжским этим. Перьев-то на нём сколько…. Да и манеры те же, что у деда. Поцелуй в губы при первом знакомстве! Ты мне как сказала – у меня так и перевернулось всё внутри. Сразу Зину вспомнила.
– Нет, ну что ты, Лев – он совсем не такой! – улыбнулась я. – Он спас меня, он защитил меня. Он настоящий герой!
– И всё равно будь осторожна, Поля. Эх, знала бы я, что он приехал – ни за что бы тебя к Загряжской заниматься не отправила. Да что ж теперь поделать? Не ходить же мне повсюду следом за тобой, не отслеживать же каждый шаг! Ты уже взрослая. Сама всё понимаешь. Марине я пока не стану говорить.
– Да, не говори, – одобрила её решение я. – Если мама узнает, что я с двадцатилетним парнем встречаюсь….
– Встречаешься? – упавшим голосом вымолвила бабушка.

      На моём лице появилась виноватая, но счастливая улыбка.

– Наверное. Я не знаю, просто он опять…. – вспомнив о просьбе Льва не разглашать информацию о втором поцелуе, я замолчала, но почти сразу продолжила. – Да не волнуйся ты – всё хорошо будет!
– Дай Бог, – перекрестила меня бабушка и подняла переполненные слезами глаза к темнеющему июньскому небу.
– Не расстраивайся. У тебя ведь есть я! И мама завтра вечером приедет. Она по тебе тоже очень-очень соскучилась! – глядя в её печальные мудрые глаза, утешила я.
– Поздно уже. Ложись, родная, – взглянув на подходящие к одиннадцати стрелки часов, добродушно улыбнулась бабушка.
– Спокойной ночи! – поцеловав её поседевшую прядь, я убежала в свою комнату.

      Мне было невыносимо жаль бабушку, но даже эта ужасная история её тяжёлой жизни не повлияла на мои чувства ко Льву. Забравшись под одеяло, я опять включила планшет, зашла в сине-голубую социальную сеть и снова утонула в любимых глазах, которые сегодня были от меня так близко. Мне хотелось смотреть в них целую вечность. И я смотрела, до головокружения смотрела на его фотографии, бесконечно любя и где-то в глубине души безумно желая его. Я так и уснула с планшетом в руке и с нетерпеливым ожиданием завтрашнего дня – дня, который, как я чувствовала, раз и навсегда изменит мою жизнь.