Глава 9. Ревность и страсть

Глава 9. Ревность и страсть
      Домой я бежала быстро, стараясь не останавливаться и не оглядываться. Из частного сектора доносился лай цепных собак, и, как собаки, по чёрному небу ползли за мной лохматые серые тучи. Дождевая вода из больших луж, отражающих дорожные фонари, почти по колено забрызгала мои ноги. Пальцы ног облепила вязкая грязь.
      Мама и бабушка, которые чаёвничали на кухне, тотчас бросились отчитывать меня за позднее возвращение домой. Едва не задушив в объятьях маму, по которой успела уже очень сильно соскучиться, я умоляюще взглянула на бабушку. К счастью, она всё поняла из моего жалобного взгляда и не стала задавать разоблачающих вопросов.
– Почему же у тебя занятия кончаются так поздно? – возмутилась мама несмотря на внешнее бабушкино спокойствие. – Это несерьёзно. Надо перенести на более раннее время!
– Конечно, перенесём, – не выдала меня бабушка. – Я сейчас позвоню Загряжской и поговорю с ней.
      Она осталась в прихожей и взяла в руки телефонную трубку, сделав вид, что звонит Маргарите Виленовне.
– Как ты здесь? Чем занимаешься? – спросила мама, когда мы прошли в зал и сели на диван.
– Хорошо, – ответила я, пытаясь припомнить события последних четырёх дней, не касающиеся Льва, но так почти ничего и не вспомнила. – Отдыхаю, на пианино играю. Только вот зеркало на днях нечаянно разбила.
– Обезьянничаешь много – вот и результат, – незлобно упрекнула мама. – С пользой надо время проводить. Книги по списку, надеюсь, читаешь?
– Нет, – честно призналась я и виновато опустила голову. – Я что-то совсем о них забыла. Я прочитаю! Обязательно! Мне бабушка «Вишнёвый сад» уже нашла. Только сначала музыку послушаю.
– С каких это пор она стала такой меломанкой? – полушутя-полусерьёзно спросила у бабушки мама, но я уже не услышала, что ответила бабушка.
      Я ушла в отведённую мне бабушкой спальню и вынула из сумочки подаренный диск. На коробке был изображён Лев в полурасстёгнутой чёрной рубашке и с чёрно-белой электрогитарой в руках. Его лицо было загадочным, но естественным, совсем таким же, как и в жизни.
      К моему счастью, в бабушкиной квартире стоял наш старый компьютер. Отец привёз его с севера в прошлом году, чтобы я могла общаться с ними по скайпу или играть в «Симс», о которых я из-за Загряжского совершенно забыла. Послушав ещё раз с помощью наушников «Иглы звёзд» и «Мотылька на Уране», я решила познакомиться с остальными песнями альбома, которые оказались ничуть не хуже тех, что Лев исполнил мне вживую.
Однако моя беспечная радость не продлилась долго. Сердце вновь кольнула мучительная ревность: одна из композиций называлась «Лика». Я с невероятным волнением, но и с удвоенным любопытством нажала на кнопку воспроизведения.

Разрывающая на лучи рассвет,
Растворяющая в лаве света лёд,
В целом мире на тебя похожей нет –
Ты прохладная, но сладкая, как мёд!
Свои волосы скорее распусти,
Невесомые и белые, как ночь.
Наслаждения желанней не найти,
Чем в твоих объятьях нежных изнемочь!

Лика!
Иней искромётный.
Лика!
Ангел перелётный.
Лика!
Россыпью бессчётной
Серебра созвездий
Ранит взгляд её!
Лика!
Розы к изголовью.
«Лика!» -
Прокричу с любовью.
Лика!
Написать бы кровью
Мне на звёздах имя
Нежное твоё!

Подари мне ласку шёлковых ресниц,
Моя только что зажжённая звезда!
Шумный шелест тонких глянцевых страниц
Пусть с тобой не умолкает никогда!
Никогда такая сакура, как ты,
Под холодным финским солнцем не цвела.
Идеал инопланетной красоты,
Моё сердце растопить лишь ты смогла!

      Слова о сердце окончательно меня расстроили. Не в силах преодолеть своего печального любопытства, я зашла в Интернет, открыла страницу Льва в соцсети и набрала в поисковой строке ставшее ненавистным имя. Результат поиска превзошёл все мои ожидания. Белокурая длинноногая красавица Лика Арвидссон с полусотней друзей и десятью тысячами подписчиков была отмечена на многих совместных фотографиях со Львом. Почти на всех фотографиях они были в образе фигуристов. Он держал её за руки. Он обнимал её за талию. Он, стоя на одной ноге, каким-то чудом удерживал её у себя на плече. Он смотрел на неё жгучими, жадными, полными сильнейших чувств глазами… Что может быть хуже? Поцелуй! Это было уже слишком. Поцелуй прямо на льду, перед целой ареной зрителей. Страстный, удачно запечатлённый крупным планом поцелуй прямо в губы.
      Я не могла этого выдержать. Убить её – вот чего мне захотелось больше всего на этом свете. Однако неведомая сила толкнула меня на ещё большее самобичевание. Я прокрутила веб-страницу вниз и увидела комментарии. Комментарии, посвящённые «красавцам», «необыкновенному дуэту», «идеальной паре», «победителям»….
      Дышать не было сил. Говорить – тоже. Страшная злость неотвратимо копилась во мне, заставляя сверлить успешную фигуристку взглядом и до боли сжимать кулаки.
      Мама и бабушка уже спали. Я выбежала в прихожую и, взглянув на себя в зеркало, недовольно отвернулась. Я вспомнила светлую и чистую, точно фарфоровую кожу лица Лики Арвидссон, и мои бесчисленные рыжие веснушки привели меня в бешенство. На помощь пришёл ненадолго оставленный мной тональный крем. Я торопливо замазала все несовершенства, но не осталась довольна своим только слегка изменившимся отражением.
      «Зачем я постригла их? – нервно теребя волосы, впервые пожалела я. – Они у меня были хорошие, густые. Да и не в длине, наверно, дело…. Почему я такая рыжая? Может, покраситься? Какие у меня длинные и тощие руки! Да и фигура. Клавдия, наверно, издевалась. Какая грудь? Какая талия? Одни рёбра, обтянутые кожей. Конечно, он смотрит на меня как на ребёнка, как на маленькую глупую девчонку! Хотя…. Он позвал меня к себе послезавтра явно не просто так. И я пойду, обязательно пойду! Ради такого, как Лев, и в огонь можно пойти. Главное – не передумать, не испугаться, не рассказать! Тогда, возможно, он бросит её, и мы будем счастливы!»
***

      Два последующих дня я ходила сама не своя. В три часа дня Лев прислал мне сообщение, в котором сообщил об отъезде Загряжской и уточнил время предстоящего свидания: я должна была прийти к нему полседьмого.
      «Что надеть?» – это был первый вопрос, возникший в моей голове. – «Майку и бриджи? Какая ерунда! Конечно, платье! Ну и платья у меня, конечно….»
      Вариантов было много, но все они поначалу казались неудачными. Первое платье показалось мне детским и никак не подходящим для свидания с парнем. Второе, точно сшитое из цветного пляжного платка, уместно смотрелось только на берегу моря или реки. Третье было слишком длинным и слишком строгим: его мне года два назад подарила Клавдия. Я надевала его только два раза, когда ходила в прошлом году с бабушкой в единственную поселковую церковь.
      Наконец, я нашла более или менее подходящий наряд. Это было облегающее чёрное платьице на тонких бретелях, из которого, по словам мамы, я давно уже выросла. Я не разделяла маминого взгляда на вещи и считала, что в платье, подол которого прикрывает только бёдра, ещё вполне можно спокойно ходить по улице, не портя свою репутацию. Именно в платье такого фасона я всегда казалась взрослее и выше, что, впрочем, мне сейчас и требовалось. Ужасно надоело выглядеть маленькой, беззащитной и глупой рядом со взрослым и опытным во всех отношениях Львом!
      После разрешения первого вопроса сразу же встал ребром второй вопрос: «Как накраситься? Ещё по-девически или уже по-женски?» Мне, безусловно, захотелось выбрать второе. Вывалив на кровать содержимое косметички, я принялась тщательно рассматривать всё своё богатство и решила, что для такого случая обычного дневного макияжа будет недостаточно. Основу я нанесла, не нарушая традиций: светлый тональный крем, скрывающий веснушки, и рассыпчатая пудра придали лицу ровный и совершенно безупречный цвет. Стащив у мамы хороший пинцет, я привела в порядок брови и, как и глаза, подвела их чёрным карандашом, чего раньше никогда не делала. Мои длинные ресницы стали ещё длиннее от объёмной чёрной туши, которая отлично контрастировала с голубоватыми тенями, идеально подходящими под цвет моих глаз. Насыщенно-красная, с малиновым отливом мамина помада однородным искусственным джемом легла на мои привыкшие лишь к молодёжным розовым блескам губы, сделав их соблазнительно пышными и вызывающе страстными. Лицо стало выглядеть необычно и как-то совсем не по-детски, что, безусловно, очень порадовало. Уделив много времени лицу, я чуть не забыла о руках, маникюр на которых обязательно должен соответствовать наряду и ни в коем случае не портить впечатление о созданном образе. Я впервые в жизни накрасила ногти чёрным лаком, и мне очень понравилось, как он смотрится на моих руках.
      Мама и бабушка, точно сговорившись с Маргаритой Виленовной, уехали в город. Я очень удивилась этой странной иронии судьбы. Впервые услышав о том, что они планируют отъезд, я не на шутку испугалась. Мама и бабушка могли не отпустить меня из дома так поздно, и наше свидание со Львом не состоялось бы, но теперь…. Теперь я точно знала, что пойду, что просто не смогу не пойти к нему, как бы я ни старалась. Теперь я чётко понимала: ничто, ничто на свете не оградит меня от безумного и отчаянного шага, который оставит в моей судьбе неповторимый, несмываемый ни временем, ни возможными сожалениями след.
      Страх и смущение на несколько минут побороли моё безумное желание стать к нему ближе. Перед самым выходом из дома, уже надев самые красивые босоножки и побрызгавшись любимыми духами, я резко метнулась к зеркалу и наспех стёрла свою вульгарную помаду. Избавившись от маминой помады, я долго смотрела в зеркало, в свои большие и радостные, но уже почему-то испуганные глаза. Я думала о том, такой ли я вернусь после этого свидания или, напротив, не узнаю себя, о том, что изменится во мне, а что останется прежним, о том, не пошутил ли он, предложив мне такое….
      «Я не пошутил. Жду тебя полседьмого!» – точно в ответ на мой мысленный вопрос прислал Лев сообщение, и я, как ошпаренная кипятком, вылетела в подъезд.
      Мне не было дела до того, как на меня смотрели на улице, что говорили за моей спиной сидевшие на лавочках у подъездов старушки. Возле единственного во всём посёлке супермаркета я заметила Клавдию, но промчалась мимо так быстро, что она, очевидно, и не узнала меня в таком вызывающем наряде. Вечерний ветер развевал мои слегка завитые волосы, обдавая освежающей прохладой открытые плечи и колени. Я ещё ни разу в жизни не бегала так быстро на каблуках. Я ещё никогда так не боялась, но ещё никогда не была так безрассудно счастлива!
Подбегая к дому Маргариты Виленовны, я сознательно замедлила шаг. Дыхание сбилось. Сердце стучало как бешеное. «Ну не сразу же, конечно, не сейчас. Минут через десять, пятнадцать, может, вообще только через час, а я уже так волнуюсь! Мы ещё поговорим, может быть, немного выпьем, – утешила я себя и, с трудом унимая дрожь в коленях, поднялась на крыльцо. – Может быть, это не страшно и не больно, а наоборот…. Хоть бы он напоил меня, Боже! Чтобы я ничего не поняла, ничего не почувствовала!»
      Моя тонкая дрожащая рука потянулась к звонку, но входная дверь оказалась не запертой. Звук знакомых мужских шагов вдвое участил аритмичное от радости и страха биение моего сердца. Лев встретил меня своим неповторимым самоуверенно-загадочным взглядом из-под ресниц и распростёртыми объятиями. Я видела Загряжского только в течение коротких двух секунд. Моя рука, ещё не успев опуститься, тотчас оказалась в его протянутой ладони. Едва войдя в тёмную прихожую, я оказалась с нежной силой прижатой к прохладной стене. Я с трудом могла разобрать, что шепчут в непроглядном мраке горячие губы, несдержанно скользящие по моему лицу, но отчётливо слышала знакомое прерывистое дыхание.
– Ты пришла на десять минут раньше, – щёлкнув выключателем светильника, вкрадчиво прошептал Загряжский.
      Неяркий свет настенной бра таинственно озарил его лицо и грудь. Лев был в красивой, застёгнутой всего на три-четыре пуговицы чёрной рубашке, будто только что наброшенной на его влажное от воды, пахнущее дорогим и свежим одеколоном тело. Его волосы были чуть темнее, чем обычно. Прикоснувшись к ним, я ощутила, что они влажны. Запах ментола и мяты, оставшийся на кончиках моих пальцев, на мгновение лишил меня сознания. «Он помылся, а я не додумалась даже, – с трудом унимая сладостную дрожь во всём теле, упрекнула себя я. – А ведь нужно было, наверно. Как многого я ещё не знаю…. Надеюсь, он не заметит. Ну почему так страшно? Боже, почему?»
– Прости, что не совсем вовремя. Я, если честно, боялась передумать, – поспешно оправдалась я, чтобы хоть как-то развеять страх и хотя бы со стороны казаться смелой.
– Но ведь не передумала?
      На его губах вспыхнула обворожительно-широкая, спасительная для меня улыбка – улыбка, подарившая мне немного храбрости и вернувшая мне мою беззаботную, даже опасную шаловливость.
– Нет! – глядя ему прямо в глаза, дерзко ответила я и кокетливо заулыбалась в ответ. – А почему ты об этом спрашиваешь?
      Вместо ответа Лев неслышно засмеялся и нежно провёл кончиками своих длинных музыкальных пальцев недалеко от правого уголка моих губ. Я смутилась, увидев на его коже следы не до конца стёртой косметики.
– Помада, – виновато вздохнула я прежде, чем он заговорил.
– Помада, – кивнул Загряжский. – Твоё счастье, что ты её стёрла.
– Почему?
– Вот скажи: какой у тебя любимый цвет?
– Голубой, – безо всяких раздумий ответила я.
– А теперь представь, что небо, океаны, моря и реки – всё, что раньше было голубым, – выкрасили зелёным или жёлтым, – несколько раз коснувшись кончиком языка моего уха, прошептал Лев и нежно сжал мои запястья в своих ладонях. – Мой любимый цвет – это цвет твоих губ. Я хочу, чтобы они всегда были такими, чтобы ничто не нарушало ни их цвет, ни их вкус.
      Пленительный естественный запах чистого мужского тела и благородный аромат эксклюзивного парфюма кружил мне голову, заставляя торопить события, которых я и без того безумно боялась.
– Мы пойдём в твою комнату? – как-то само собой слетело с моих губ.
      Лев отрицательно покачал головой и повёл меня на второй этаж, откуда нередко при мне спускалась Загряжская, но куда ещё ни разу не поднималась я. Красивая, слегка изогнутая лестница с фигурными деревянными перилами привела нас в полутёмный верхний холл с большими напольными часами. За всю свою жизнь я не видела таких красивых и необычных часов. Позолоченный маятник за кристально прозрачным стеклом мерно покачивался из стороны в сторону, а справа и слева от него, одна чуть ниже другой, висели две гирьки: блестящие, украшенные тонкими растительными узорами. Над стеклом, на небольшой полочке, располагались две подвижные, выточенные из тёмного дерева фигурки людей. Человечки поочерёдно наклонялись, ударяя по наковальне маленькими молоточками.
– Откуда у вас такие часы? – поинтересовалась я, любуясь золотыми римскими цифрами на циферблате, изготовленном из какого-то красивого, бежевого с розоватыми и желтоватыми вкраплениями минерала.
– Их сделал в Германии один очень талантливый и креативный мастер. Сорок лет уже этим часам, а они всё идут и упорно не ломаются.
– Сорок лет? Этим часам сорок лет? Они выглядят так, как будто их купили вчера.
– Моя грэндмаман сдувала пылинки с этих часов, как и со всей мебели в доме, особенно на этом этаже, – властно сжимая меня в объятьях, поведал Загряжский ещё одну из своих бесчисленных страшных тайн. – Ну что пойдём?
– Куда? – почти бесстрашно спросила я, окинув взглядом зашторенные окна, почти не пропускавшие тёплый свет последних лучей уходящего летнего дня.
      Он не ответил на мой вопрос, а только шумно перевёл дыхание.
– Учти: это последняя комната, из которой ты можешь уйти, – предупредил Загряжский и вдруг с неожиданной жадностью впился губами в моё плечо, чего раньше никогда не делал. – Дальше – только огненная бездна.
– Веди меня, Лев! – набравшись смелости, ответила я после минутного раздумья, когда он принял исходное положение и пристально посмотрел мне в глаза. – Покажи мне её. Мне этого очень хочется!
      Лев лукаво улыбнулся и взял меня за руку. Мы приблизились к одной из четырёх дверей, которые, как я правильно угадала, вели в спальни. Он хотел ещё что-то сказать, однако промолчал, заменив слова ободряющим поцелуем в правый уголок моих слегка подрагивающих от внутреннего беспокойства губ.
      Комната, в которой мы оказались, представляла собой роскошное, но в то же время по-домашнему уютное гнёздышко знаменитой четы Загряжских, разлучённой трагической гибелью супруга. Первым, что я увидела, стал восхитительно красивый портрет, выполненный насыщёнными масляными красками.
– Кто это? Неужели Маргарита Виленовна? Какая красивая! – засмотревшись на нежный женский портрет, висевший на стене, не удержалась я.
– Да, здесь ей всего двадцать пять лет, – ответил Лев. – Портрет написан с натуры Арсением Хрусталёвым – одним из лучших петербургских художников.
– У него потрясающе получилось!
– Ей тоже понравилось. Проходи, располагайся. Ты полная хозяйка в этой комнате до самого рассвета.
– Мы останемся здесь? Но это же комната твоей бабушки, Лев! И, наверно, твоего дедушки….
      Мысли о жестокости Загряжского старшего на минуту вернули мне рассудок, я вспомнила бабушкину печальную историю, однако очарование младшего было так сильно, что даже серьёзные опасения не смогли изменить моего твёрдого решения.
– Ты права. Мой покойный дед покупал для неё этот трельяж, этот шкаф, эту кровать. Всё сделано в Германии по индивидуальному заказу. Впрочем, если она тебя смущает, – Лев снял портрет со стены и убрал его за штору, – не обидится, постоит пока там. Грэндмаман редко спит в этой комнате. Всё здесь напоминает ей о деде.
      Задвинутые плотные шторы как нельзя лучше создавали атмосферу таинственности и какого-то особого уюта. Тёплые древесные оттенки дорогой мебели радовали глаз, а зажжённые Львом на моих глазах крупные ароматические свечи минута за минутой плавили моё восприимчивое сердце. Капли воска наливались горячим медовым сиянием и медленно сползали вниз, в медные подсвечники, имеющие форму распустившихся лилий.
– Какое красивое зеркало! – разглядывая огромный и ещё более шикарный, чем в прихожей, трельяж, не удержалась я. – А что это за ящички? Можно открыть?
– Конечно, открывай! – разрешил Лев. – Ты вольна сегодня делать всё, что тебе вздумается. И с окружающими тебя вещами, и со мной. Ты можешь даже не ограничивать себя пределами разумного, Рыжик. Разумные люди часто страдают от неумения быть счастливыми.
      Смысл только что сочинённого Загряжским афоризма был предельно ясен. Предоставленная свобода действий придала мне храбрости, позволив чувствовать себя более непринуждённо. Переглянувшись со Львом, я осторожно открыла первый ящик трельяжа. В ящике лежал красивый старый фотоальбом в твёрдой бордовой обложке и перевязанные чёрной лентой, чуть пожелтевшие за несколько десятков лет листы бумаги.
– Это письма, – негромко, как в музее, произнёс Загряжский в ответ на мой заинтересованный взгляд. – Очень старые письма моего деда к моей грэндмаман. Я перечитывал их уже много раз, некоторые выучил почти наизусть.
– И Маргарита Виленовна не знает об этом?
– Знает. Она сама иногда просит почитать ей вслух. Но я не очень люблю это делать.
– Почему?
– Она плачет, – коротко ответил Лев и, развязав ленту, осторожно извлёк из толстой стопки первый попавшийся конверт с наклеенными на него красочными, совсем не выцветшими от времени иностранными марками.
      Я совсем не ожидала того, что Лев начнёт читать мне одно из этих свято хранимых Маргаритой Виленовной любовных писем. Я не хотела вмешиваться в чужую личную жизнь, но стоило Загряжскому только начать, как я поняла, что хочу слушать его вечно.

      Милая моя Марго!
      Если бы ты только могла представить, как сильна моя тоска по тебе, как это мучительно – засыпать в холодной постели, не согретой теплом твоего нежного тела! Я уже побывал на башне Эйфеля, в Лувре, сходил в Notre Dame de Paris. Латов сделал много хороших фотокарточек. Одну из них вполне можно будет отдать какому-нибудь хорошему ленинградскому портретисту. В Париже холодно, и от этого холода далеко не всегда может спасти чашка чёрного кофе. Я снова виноват перед тобой, моя прекрасная львица, виноват даже дважды, но не перестаю надеяться на твоё прощение. Француженки красивы, это бесспорно. Но французский шарм – это лишь жалкая пародия на твоё неземное очарование, которым обладаешь только ты и больше никто. Ни одна женщина из тех, к которым я прикасался, не дарила мне столько вдохновения и столько страстной любви. Видит Бог: я не могу представить без тебя своей жизни.
      Выступления проходят очень успешно. Мои вокальные данные и моя харизма приводят в восторг даже самых важных птиц. Только жаль, что почти никто из них не говорит по-русски и не имеет положительного мнения об СССР в целом. Мой лексикон, как оказалось, не богаче, чем у местного десятилетнего ребёнка, но меня всё же понимают не только по-английски, но и по-французски, чему я, милая, несказанно рад.
      У меня почти нет времени для променадов, но я стараюсь каждую свободную минуту посвящать тебе, хотя ты сейчас так далеко, в трёх тысячах километров от меня. В Париже все готовятся к Рождеству, но в магазинах нет тех кошмарных очередей, в которых, ты, бедняжка, так часто себя изводила на родине. Во Франции не знают, что такое дефицит. Здесь возможно приобрести абсолютно всё, единственное условие – наличие денег.
Я думаю о тебе постоянно, Марго. И днём, и ночью, и во время концертов, и на отдыхе. Однако весь вчерашний день, всё своё личное время я как истинный эгоист посвятил себе: купил три отличных рубашки, качественные японские часы и несколько бутылок хорошего французского вина, которые, надеюсь, всё-таки удастся перевезти через границу.
      Сегодня утром я одумался и, закончив все свои дела, отправился покупать для тебя подарки, которые, я надеюсь, придутся тебе по душе. Прежде всего, это будут серьги и колье. Я уверен, Марго, что эти чудесно ограненные изумруды только подчеркнут твою царственную красоту. Я приобрёл для тебя два комплекта роскошного чёрного белья, флакон «Chanel №5» и шёлковое коктейльное платье с открытой спиной, о котором ты так мечтала, но которое невозможно достать в СССР. Ещё одно платье, чёрное с красивым полукруглым декольте, шьёт для тебя сейчас сама Женевьева Делакруа – главный дизайнер одного из лучших парижских ателье. Я позвоню им завтра – обещали, что к полудню заказ будет готов. К платью, безусловно, нужны хорошие туфли. Я уже присмотрел несколько пар, чуть позже сделаю окончательный выбор.
      Католическое рождество уже не за горами, и мне будет любопытно посмотреть, как его отмечают в этой стране, но Новый 1970-й год мы встретим в Ленинграде вместе – я тебе обещаю!
Целую тебя, милая Марго!
Искренне твой Лев.

Париж, Отель «Victor Hugo», 16 декабря 1969г.


      Лев бережно сложил письмо пополам и, убрав его в конверт, положил на место, к другим хранящимся в верхнем ящике трельяжа письмам. Он уже закончил читать, а я всё ещё находилась под впечатлением от прочитанных Львом строк. Во-первых, я была восхищена необычайной щедростью Загряжского старшего, деньги у которого, видимо, водились, и не малые. Во-вторых, мне просто не верилось, что такой благородный и воспитанный человек, способный на такие глубокие, жаркие и самоотверженные чувства, мог несправедливо обидеть хотя бы одну из своих ни в чём не повинных поклонниц. Противоречивые чувства к покойному певцу, которого я никогда не видела в живых и уже никогда не увижу, смешались с какой-то внезапно пробудившейся в глубине моей души тоской по прошлому. Я тосковала по двадцатому веку, в котором не жила, по совсем другим взаимоотношениям, которые были тогда между людьми, по ушедшему быту, по его безвозвратно утерянной, ушедшей в прошлое культуре. Я знала из курса истории и по рассказам бабушки, что тогда, в конце прошлого столетия, простым, непривилегированным людям жилось несладко: что зарплаты были малы, что товаров не хватало, что даже за колбасой приходилось ездить в столицу. И всё же таинственная завеса времени, приподнятая Львом – сидящим рядом со мной и, надеюсь, только моим Львом, – наполнила светлой грустью мою душу.
– Надо же…. Когда-то люди писали друг другу вот такие письма. Радовались этим посланиям, прятали, хранили их. Сами проявляли дома фотографии, хранили еду за окном, прикалывали октябрятам значки, а пионерам повязывали красные галстуки. Лев, у меня такое ощущение, что это письмо написал ты в прошлой жизни, – призналась я. – Маргарита Виленовна была права. Ты похож на него, очень. И этот его характер, который читается между строк, и сама речь…. Она как будто твоя!
– У меня самого иногда бывает такое ощущение, – посмеиваясь, признался Лев, – но нельзя же доверять только ощущениям. Я не буддист, чтобы на самом деле верить в переселение душ.
      Одержимая только усилившимся любопытством, я выдвинула второй ящик трельяжа и увидела большую, обитую тёмно-синим бархатом шкатулку. Поколебавшись с четверть минуты, я подняла крышку шкатулки и замерла от восхищения. На подстилке из атласной бежевой ткани лежало тяжёлое золотое колье с пятью ярко-зелёными драгоценными камнями и крупные серьги.
– Какая красота! Как в сказке о малахитовой шкатулке, – несмело прикасаясь к украшениям, заулыбалась я.
– Это не малахиты, это натуральные изумруды, – забавляясь моей бурной реакцией, уточнил Лев. – Надень! Я думаю, тебе очень пойдёт!
– Изумруды? Те самые, которые твой дед привёз для Маргариты Виленовны из Парижа? – поспешно вынимая из ушей свои небольшие и не особенно дорогие серёжки, изумилась я.
– Да. Именно они, – застёгивая на моей шее колье, спокойно подтвердил моё предположение Лев. – Для тебя это золото как лучи для солнца. А парижские платья и сейчас висят у грэндмаман в шкафу. Она всегда следила за своей фигурой. Спорт был не по ней, и она занималась танцами. Не ела после шести часов вечера, не увлекалась мучным и сладким. Всего раз в неделю позволяла себе шоколадную конфетку и только раз в месяц – маленькое пирожное. Эффективный метод, между прочим! Ты не поверишь – платья и сейчас сходятся на ней!
– Всё это удивительно, – покачала головой я. – Она родила дочь, овдовела, дожила уже, наверно, лет до шестидесяти с лишним, а до сих пор потрясающе выглядит. И ты похож на неё чем-то. Я не знаю, чем точно, но всё-таки похож! Наверно, тоже будешь в шестьдесят выглядеть на сорок. Лев, а где же твои родители? В Петербурге?
– Нет, они живут в Финляндии, в Хельсинках. У моего отца финские корни, – неожиданно признался Загряжский и вдруг сказал что-то совершенно непонятное и даже смешное: видимо, по-фински.
– А сам ты когда-нибудь был в Финляндии? – не сводя с него горящих глаз, полюбопытствовала я.
– Конечно. Я жил там несколько лет, учился в школе с финскими детьми. Потом ещё приезжал на один год. Неплохая северная страна, но Петербург мне нравится больше. Там я родился. Там я пошёл в первый класс и закончил одиннадцатый. Я никогда не забуду свои Алые паруса, эту радость, это чувство свободы, одноклассницу, с которой встретил рассвет….
– Даже такая была?
– Конечно.
– Ты любил её?
– Это была не любовь, это было безумие, Рыжик. Но я бы очень сожалел сейчас, если бы этого безумия тогда не случилось. Первая ночь с женщиной – это незабываемо.
– А Лика, Лев? Я читала о ней….
– И не надоело тебе всё время об одном и том же спрашивать? – перебил Загряжский, однако совсем не разозлился, а как-то, наоборот, повеселел.
– Просто скажи мне: вы сейчас вместе? – умоляюще глядя в его прекрасные, но хитрые, как у дикого лиса, глаза.
– А это имеет для тебя какое-то значение? – уклончиво ответил Лев вопросом на вопрос, но всё-таки поведал мне кратко ещё одну любовную историю. – На данный момент Лика – моя подруга, не больше. Мы участвовали вместе в одном масштабном проекте наподобие нашего «Ледникового периода». Это было финское телешоу, в которое набирали пары по принципу «фигурист плюс человек не менее известный, но не имеющий ничего общего со льдом». Лика – не только фотомодель, но и фигуристка, у неё немало наград. О Ликиных наградах ты уже слышала в шкафу. Да, у меня была с ней связь, но совсем недолго, полгода, может, даже меньше. Проект закончился, и оказалось, что только лёд и разжигал нашу страсть. Мы решили прекратить отношения, но остаться друзьями. Она попросила меня написать о ней песню и не афишировать разрыв наших отношений. Я не стал ей отказывать. Я по-прежнему по возможности помогаю ей пробиваться, свечусь с ней в финских клубах и так далее. У наших отцов общий бизнес в Финляндии. Наши родители по-прежнему надеются, что мы будем вместе, что я обязательно сделаю ей предложение, когда нагуляюсь и всерьёз задумаюсь о семье, о продолжении рода.
– А на самом деле этого не будет? – с надеждой на лучшее спросила я.
– Не будет, Рыжик, – твёрдо ответил Лев. – Любовь моя прошла, да и не было её, этой любви. Только страсть, только страсть….
      Он решительно приблизился к стене и, каким-то чудесным образом открыв потайной шкафчик, достал высокую бутылку с неизвестным мне, но, судя по внешнему виду, явно не детским напитком.
– Я не пью, – застенчиво улыбнулась я, точно зная, что в этот вечер мне предстоит сделать многое из того, чего я никогда не делала.
      Но Загряжский точно не расслышал моих слов и поставил бутылку на стол.
– Я тоже не пью, – усаживая меня на кровать, соблазнительно улыбнулся Лев. – Терпеть не могу водку и пиво, а слово «самогон» даже слышать не могу. Сразу рвотный рефлекс. Я предпочитаю качественное красное вино. Оно для кровообращения полезно. А ещё ром. Он тоже бывает неплох в умеренных количествах.
– Давай я лучше у тебя попробую, – пытаясь воспрепятствовать его намерению наполнить второй фужер, предложила я.
      Однако Лев упорно стоял на своём.
– Позволь мне быть щедрым хозяином, Рыжик, – объяснил Загряжский свой безмолвный отказ. – Вино полусладкое, женское. Я обычно пью крепче и меньше, но сегодня ведь особый день….
      Его рука подобно проворной змее обвилась вокруг моей талии. Его прикосновение, согревающее, искушающе-приятное, окончательно решило мою участь.
– Хорошо. Тем более, я в гостях, и как-то невежливо отказываться от угощения. Лев, а Маргарита Виленовна? Она это одобряет? Как она относится к алкоголю? – поинтересовалась я.
– Моя грэндмаман обожает вишнёвый ликёр: что в кофе, что в конфетах, – охотно поделился со мной Загряжский. – Ты его когда-нибудь пробовала?
– Нет.
– Рыжик, так нельзя! – вставая с кровати и вновь подходя к потайному шкафчику, усмехнулся Лев. – Каждая девушка хотя бы раз в своей жизни должна его попробовать!
– Только немножко, хорошо? – ради приличия попросила я, хотя и предчувствовала, что искушающее зелье Загряжского мне очень понравится.
– Чисто символически. Для украшения вечера и для смелости. Она ведь нам понадобится, верно? – наполняя мой фужер до половины густым и однородным напитком красивого тёмно-красного цвета, соблазнительно прищурился Лев. – Ты только попробуй!
      Вишнёвая сладость, освежающая и жаркая, мягко обволакивая горло и согревая грудь, казалось, добралась до самого сердца и зажгла в нём страстный огонь.
– Как вкусно! Лев, я хочу ещё! – заглянув ему в глаза, попросила я, когда мой фужер опустел. – Налей мне ещё хоть полфужерчика! Пожалуйста!
– Понравилось? – торжествующе уколол меня Загряжский.
– Ещё бы!
– А я тебе больше не дам, – оборвал нить моей надежды Лев, – это ликёр моей грэндмаман, и я не могу.
– А ты коварен, – глядя на него из-под ресниц, мягко упрекнула я и улеглась к нему на колени.
– А ты что хотела? Это дедовское. Это у меня в крови, – с гордостью произнёс Загряжский, разглаживая пальцами рыжие локоны моих волос. – Хорошо. Я исполняю твоё желание, а ты исполняешь моё. Идёт?
      Я кивнула, едва не ударившись плечом о столик, встала с его колен и принялась увлечённо следить, как он снова наполняет мой фужер горячим и приторно-сладким напитком из сочных ягод вишни.
– Боже, как мне хорошо с тобой, Лев! Как хорошо! – входя в какое-то странное состояние, которое, возможно, называют просто опьянением, прошептала я и нежно поцеловала его в гладко выбритую щёку.
– Это только начало, Рыжик, – гладя ладонями мои голые, не прикрытые коротким подолом платья колени, многообещающе прошептал Загряжский. – Есть ведь ещё моё желание. Оно сильнее и намного порочнее твоего.
– Да? А я думала, что ты вообще об этом забыл! – простодушно призналась я.
– Забыть об этом? – округлив глаза, не своим голосом воскликнул Лев и точно озверел.
Его терпение закончилось. Не в силах больше сдерживать под хрупкой скорлупой приличия весь адский жар своего безумного порыва, он мёртвой хваткой вцепился в серебристую молнию моего платья. Короткий резкий скрип застёжки едва не оглушил меня, но пламенный поцелуй, в котором слились наши испачканные в ликёре губы, не позволил мне упрекнуть Льва. Я позабыла обо всём на свете, и он, кажется, тоже. Свобода окрылила нас одними на двоих огромными, невидимыми, но чудесными крыльями, несущими в долину безграничной страсти.
      Безудержно смеясь, мы повалились на кровать, на мягкое покрывало приятного кораллового цвета. Я не успела опомниться, как оказалась обездвиженной тяжестью любимого мужского тела.
– Ты должна только чувствовать. Пообещай мне, что не откроешь глаз, – каким-то чудом совмещая смех и бесчисленные поцелуи, потребовал Загряжский.
– Обязательно открою! – одержимая бесстыдным духом противоречия, выпалила я.
– Тогда мне придётся насильно завязать тебе глаза! – пригрозил он.
– Даже не вздумай! – не согласилась я и нежно толкнула его ладонями в грудь.
      В расширенных от желания жемчужно-серых глазах Льва сверкнули ослепительные зарницы:
– Чёрт возьми! Ну ты ведь испугаешься!
– Нет! – воинственно и гордо тряхнула волосами я, массируя его широкие, с выпирающими ключицами плечи, на которых уже не было чёрной рубашки.
– Говорю: испугаешься. Значит, испугаешься! – засмеялся Загряжский. – И вообще: я опытнее, ты должна меня слушаться.
– Вот ещё! – заупрямилась я.
      Руки Льва, как пушинку, подхватили моё тело и перевернули его так, что я уткнулась лицом в подушку. Ещё не поздно было остановиться, прекратить это безумие. На мне ещё присутствовало расстёгнутое летнее платье, а он ещё не снял облегающие сверху и расклешённые книзу фирменные джинсы, как всегда завершённые красивым ремнём. Но нам не хотелось прекращать того, что мы ещё даже не начали, того, чего, скорее всего, нам просто не позволят сделать ни завтра, ни послезавтра, того, что мы не сделаем больше, может быть, даже никогда.
      Лев оказался прав: моей смелости, которая била через край в невинных ласках, не хватило надолго, стоило ему лишь подойти к известному пределу. Шелест натуральной ременной кожи о джинсовую ткань и звон железной пряжки пустили по моим венам первую волну мучительного страха. Содрогнувшись всем телом, я попыталась повернуться к нему, но моя попытка, как и все последующие попытки вырваться, оказалась напрасной.
      Моё мятое и, кажется, даже слегка разорванное платье уже валялось на персидском ковре. Лев был великолепен в своём хищном намерении завладеть моим телом. Его жадный и весёлый взгляд, его молодое и стройное, но уже очень мужественное тело, его кожа, соблазнительно гладкая на плечах, огненно-горячая на груди и слегка шершавая на ладонях – всё это медленно, но верно сводило меня с ума. Однако панический страх перед неизведанным и ужасное, непередаваемое волнение заставляли меня по-прежнему изо всех сил сопротивляться. Он сжимал мои руки очень крепко, но всё-таки был вынужден иногда отпускать их: то ли боялся, что мои запястья онемеют, то ли эгоистично защищался от ударов, которые при всякой возможности наносили ему мои колени и пятки.
Предчувствие скорой победы уже блестело в его полыхающих грозовым пожаром глазах. Огненные молнии, вылетавшие из его раскалённых, как угли, необыкновенно широких чёрных зрачков впивались мне в самое сердце. Его ласки, совсем не такие, как прежде, а принуждающие, грубые в своей целенаправленности ласки, секунда за секундой лишали меня сил. Силы Льва, напротив, казались мне в эти мгновения неисчерпаемыми. Он не чувствовал тяжести моего тела, точно оно состояло не из плоти и крови, а из невесомого воздуха.
– Хватит кусаться, чёрт! Я ведь сейчас тоже кусаться начну! – в ответ на один из моих оборонительных укусов пригрозил Загряжский и предупреждающе оскалил зубы.
– Лев, подожди! Дверь, кажется, хлопнула. Кто-то пришёл! – нежно отстраняя его руку, поделилась своим подозрением я.
– Тебе показалось!
– Нет, правда хлопнула! И внизу, по-моему, кто-то ходит.
– Ну и чёрт с ним, пусть ходит, пусть всё, что хочет, забирает! Нам-то с тобой что до остальной Вселенной, Рыжик?! Мы в раю! – негромко, но самоуверенно утешил Загряжский и страстно провёл языком по моей шее.
      Я громко засмеялась от счастья и, притворившись утомлённой, впервые позволила ему беспрепятственно прикоснуться к своей груди.
– Только, пожалуйста, не сравнивай меня с Ликой, – в ответ на его самодовольный смех прошептала я, млея от его невыразимо приятного, чуть грубоватого, но всё же безболезненного прикосновения. - У нее, наверно, второй или третий, а у меня и первого-то нет.
– Ты и сейчас хочешь о ней поговорить? – ещё громче расхохотался Загряжский и, почувствовав мою внутреннюю покорность, плотно закрыл мне глаза левой ладонью.
      Интуиция меня не обманула.
– Лев, зачем?! – это были мои последние слова накануне долгожданного недетского наслаждения.
      По крайней мере, я подумала так в тот миг, когда самое запретное и самое желанное было так близко, что уже почти стало неизбежностью, когда будущее уже почти превратилось в настоящее. Однако уже в следующее мгновение с душераздирающим разочарованием и совсем другим, неприятным, тошнотворным страхом я вскочила с кровати, готовая провалиться сквозь землю от стыда. Не передо Львом. Не перед человеком, которому в глубине души с первой встречи мечтала довериться и открыться, а перед теми, кто в самую неподходящую для этого минуту жестоко разрушили своим внезапным вторжением маленький рай, в котором было место только для нас двоих.