Глава 10. За шторой

Услышав прямо за дверью чужие голоса, мы резко разомкнули тесные объятия и, как маленькие дети, уличённые в непростительной шалости, начали заметать следы преступления. Ничуть не испугавшийся Лев в две секунды натянул джинсы, накинул рубашку и принялся прятать бутылку с бокалами. Он, несмотря на поспешность действий, выглядел совершенно спокойно, даже улыбался. Я, растерявшись, даже не знала, за что в первую очередь хвататься и, главное, куда девать себя: «Лев у себя дома, ему за то, что он здесь, ничего не будет. А я? Что делать? Не прыгать же мне, в самом деле, в окно, не залезать же под кровать!»
– Лёвушка, где ты? – вдруг пронзил недолгую тишину незнакомый женский голос, и я, как была неодетая, испуганно отскочила к стене. – Я хочу на тебя посмотреть!
– Лев, встречай гостей! – послышался следом за первым голосом весёлый голос Загряжской.
Позолоченная дверная ручка закрытой изнутри комнаты заскрипела, но, к великому счастью, не поддалась.
– Спрячься тут, я уведу их отсюда, и ты спустишься, – горячо прошептал Лев и указал взглядом на задвинутую штору.
– Что происходит? Я ничего не понимаю! – заворчала нетерпеливая посетительница, барабаня кончиками пальцев по косяку. – Полицию вызывай, Рита! Неладное здесь что-то!
– Да что здесь может быть неладного? Спит мой ангел уже. Закрылся просто, только и всего, – безо всякого беспокойства, а только с нежным умилением вымолвила Загряжская, однако не смогла не услышать в спальне наших шагов. – Эх, кажется, он встал. Разбудила! Точно, разбудила! Сон у него тонкий. Говорила я тебе: не кричи!
      В это время Лев со скоростью света кинул мне поднятое с ковра чёрное платье, нежно толкнул меня к окну, застегнул рубашку и, повесив портрет Загряжской на прежнее место, открыл запертую изнутри дверь спальни. Я не успела одеться, так и оставшись стоять за шторой в одном белье, но с мятым чёрным платьем в руках. Моё тело, разомлевшее от страстных ласк, ещё не успело остыть. Сладостная дрожь всё ещё сотрясала мои колени. Щёки горели. Детский страх, переплетённый с первым порочным желанием, пламенно жёг мою грудь: я всё ещё с наслаждением чувствовала на ней, как невидимые солнечные пятна, тёплые следы пальцев Загряжского. Я по-прежнему улыбалась безумной стыдливой улыбкой, но в моём сердце горько таяла огромная обида на тех, кто так безжалостно лишил нас со Львом долгожданной возможности стать друг к другу ближе….
      Одержимая сводящими с ума фантазиями о возможном продолжении нашего безумства, я могла лишь позавидовать актёрскому мастерству Загряжского. Его глаза, которые мгновение назад буквально прожигали меня насквозь, стали чистыми и невинными. В них не осталось ничего лишнего: только доброжелательность и спокойствие. Ни тело, ни дыхание, ни голос, ни даже взгляд – ничто не могло выдать его недавнего возбуждения.
– Родной мой! Слава Богу! Всё в порядке! – приветствуя внука нежным поцелуем, вымолвила Загряжская. – Мы уже хотели вызывать полицию!
– Не надо никакой полиции. Вы что? Зачем полиция? Зачем ложными вызовами отвлекать людей от работы? О, здравствуйте, Евгения Борисовна! Давно я вас не видел, – дружелюбно и совершенно спокойно, будто ничего не случилось, поприветствовал неизвестную гостью Лев. – Лет десять, наверно.
– Лев? Рита, да неужели это тот самый…. Господи! Я-то думала, что он у тебя до сих пор маленький! Ой, дура старая, совсем с ума сошла от одиночества! – воскликнула женщина.
      Я чуть выглянула из-за шторы и увидела в дверном проёме два женских силуэта. В одном из силуэтов я узнала Загряжскую, красивую и статную в элегантном коричневом платье. Другой силуэт принадлежал какой-то неизвестной особе в смешной шляпке с довольно безвкусной искусственной розочкой и узкими полями. Однако особа эта была более полной, менее привлекательной и явно не отличалась такими исключительно аристократическими, как у Загряжской, манерами.
– Боже, неужели это Лёвик? Вырос-то как! Вроде бы только вчера вот таким маленьким, худеньким мальчиком бегал! – продолжала исходиться пришедшая с Загряжской неизвестная.
– Помнишь Евгению Борисовну? – спросила Маргарита Виленовна.
– Конечно, помню! Вы мне когда-то давно на день рождения черепашек ниндзя в коробке подарили. Вы носили тогда волосы по плечи, и они были такого чёрного, как уголь, цвета, будто у цыганки. А почему вы приехали сегодня? – словно просто так, между делом, с выражением самой естественной непринуждённости и даже радости спросил Лев у Маргариты Виленовны. – Ты ведь говорила, что вернёшься завтра.
– Сам видишь, Женю совершенно случайно в городе встретила! Она на тебя очень захотела посмотреть, – заулыбалась Маргарита Виленовна.
Но Лев, очевидно, плохо расслышал её ответ: свалившаяся как снег на голову некая Евгения Борисовна тормошила его, как ребёнок – потерявшуюся несколько лет назад и чудом нашедшуюся любимую игрушку.
– Высокий, стройный, плечистый. Волосы чудесные! Красавец! Эх, колючие-то какие! – пощипывая его щёки, воскликнула Евгения Борисовна. – Губы у него чувственные, Дашины, твои. А глаза-то, глаза! Какие большие! Мне, Рита, прямо плакать хочется!
– Да, глаза у него дедовские, – подтвердила Загряжская. – Мне самой-то нередко, глядя на него, хочется плакать. От радости, что он есть у меня, что он такой же красивый и такой же талантливый, как мой покойный Лев!
– Зачем же плакать? Спуститесь, выпейте кофе или чая. Я здесь останусь ненадолго, приберусь слегка. Сами видите, как всё разбросал, – оглянувшись вокруг, виновато улыбнулся Лев.
      Однако Маргарита Виленовна, по-видимому, не хотела, чтобы любимый внук утруждал себя уборкой.
– Нет, милый, позволь я сама, – входя в комнату, ласково улыбнулась Загряжская. – Ты спал ведь, милый, да? Мы тебя разбудили?
– Я повалялся немного, почитал письма, посмотрел фотографии. Привычка с детства, ты же знаешь, – ловко выкрутился Загряжский. – Ну и задремал немного, признаюсь.
– Говорила я тебе: поспи, – бережно убирая в ящик трельяжа фотоальбом и стопку писем, вымолвила Загряжская и вновь обратилась к своей гостье. – Всю ночь, почти до самого рассвета играл! Подбирал, импровизировал что-то…. Уснул на рассвете, полулёжа, и то с гитарой в руках. Я у него гитару убрала, конечно, поставила на место, положила ему под голову подушку. Он в одних джинсах был, по пояс раздетый. Даже не раздевался, даже постель не расстилал!
– Я писал музыку, – простодушно пояснил Лев и со вполне натуральным смущением опустил свои тёмные, не по-мужски длинные, веерообразные ресницы.
– Чудо он у тебя, Рита! Такой трудолюбивый, такой скромный мальчик! – не переставала восхищаться Львом Евгения Борисовна. – Это в наше время такая редкость!
До неприличия отчётливо вспомнив, что ещё пять минут назад творилось на кровати, что пытался сделать со мной этот «скромный мальчик», я едва удержала внутри смех. Скромности в Загряжском не присутствовало ни миллилитра, ни грамма, хотя он мог, конечно, при необходимости талантливо сыграть её.
– Ну, я бы не сказал, что я скромный, – решив, очевидно, остаться хотя бы в чём-то честным перед Загряжской и её подругой, не согласился Лев. – Я бываю наглым и ужасно развязным!
– Да?! – воскликнула Евгения Борисовна. – А помнится мне, раньше…. Лет в десять, в двенадцать такой воспитанный, тихий такой был! А голосок, наоборот, громкий, звонкий, как колокольчик, прямо сердце замирало! Рита, ты помнишь его «Крылатые качели»?
      Загряжская просияла и сложила на груди руки от восхищения:
– Как возможно забыть такое, Женя? Это была его лучшая детская песня, он заставлял плакать даже камни!
– Увы, теперь я её вряд ли спою, – грустно улыбнулся Лев.
– Что же ты поёшь теперь? – поинтересовалась Евгения Борисовна.
– Разное. Но в основном, конечно, свои песни, – ответил Загряжский.
– Он обязательно подпишет и подарит тебе свой диск! Правда, милый? – поправляя воротник на чёрной рубашке внука, улыбнулась Маргарита Виленовна. – Став молодым человеком, Лев превзошёл все наши ожидания. И в плане внешности, и в плане вокальных данных. Я в глубине души, конечно, знала, что он пойдёт в деда, но он сам очень долго не мог в это поверить.
– Почему же? – полюбопытствовала Евгения Борисовна и засмотрелась на полку, где стояло несколько красивых гипсовых граций, яшмовые настольные часы и ещё какие-то сувениры.
– Он так волновался, когда у него ломался голос! Если бы ты только видела! Как он переживал! – охотно поделилась воспоминаниями о переходном возрасте внука Маргарита Виленовна.
– Да Боже мой! – с умилением запричитала подруга и, отвлёкшись от рассматривания статуэток и картин, перевела свой глуповато-растроганный взгляд на Льва. – Правда что ли?
– Мне казалось, что я больше вообще не смогу петь, – согласился Лев, вынужденный поддерживать разговор. – Сам дьявол поселился в моей бедной гортани. Я не хотел даже лишний раз говорить – настолько это было смешно и безобразно! Целый год я не брал в руки микрофона и уже почти смирился с мыслью, что никогда больше не выйду на сцену.
– Всё это Лёвушке только казалось, – бодро продолжила свой рассказ Загряжская. – Проблемы с голосом начались у него в августе, в конце лета. Его горлышко пришло в норму уже ранней весной, и он снова запел. Вместе с первыми перелётными птицами. Я как сейчас помню: тогда как раз прилетели грачи. Запел уже совсем по-другому, по-взрослому, сначала вполголоса мурлыкал в душе и в комнате под гитару, а потом и в полный голос. Чувства к нему новые вместе с новым голосом пришли. Глубокие, жаркие, страстные. Он уже не считал себя ребёнком: забеспокоился о бицепсах и прессе, стал подолгу разглядывать в зеркало свой подбородок и щёки, любуясь первой, ещё реденькой щетинкой.
– Подсматривать нехорошо, – шутя упрекнул её Лев.
– Ах, вот оно что! – усмехнулась Евгения Борисовна. – Так может, у тебя уже и девочка есть?
      Лев засмеялся. Я чувствовала, что ему хотелось хохотать, но он сдерживал себя из последних сил.
– Что я не так сказала? В чём, собственно, дело?
– Ни в чём, Женя. Просто многое с тех пор изменилось. Я ведь ещё не говорила тебе…. Лёвушка уже не мальчик, – произнесла Загряжская безо всякого сожаления, а даже с некоторой гордостью и склонила голову на плечо внуку. – Ему уже двадцать один, но я не только о возрасте. У него были женщины….
– Как?! – не поверила словам подруги Евгения Борисовна. – У него такие невинные, отрочески ясные глаза! Как у маленького котёнка!
– Глаза у меня могут быть разные. Но если это для вас так важно, то грэндмаман права: я…. Как бы это сказать…. Я уже вполне состоявшийся мужчина, – закончив смеяться, смело признался Лев.
– Когда же это случилось, Рита? – на вдохе спросила гостья изумлённым полушёпотом, и сделала это так смешно, что я едва не расхохоталась за своей шторой.
– Давно. Года три уже, наверно, прошло, – припоминая что-то, предположила Загряжская. – Может, даже больше. Да-да, именно три. Это было в Петербурге. Он ушёл на выпускной вечер ещё маленьким целомудренным мальчиком, а вернулся утром уже молодым опытным мужчиной!
– Любовь в наше время всё раньше и раньше сносит молодёжи крышу, – с оттенком недовольства в голосе отметила Евгения Борисовна.
– Да это вышло случайно. Какая любовь? Чёрт, ну совсем вы меня засмущали! – сбегая от них по лестнице на первый этаж, засмеялся Лев.
– Куда ты, ангел мой? – окликнула его Маргарита Виленовна.
– Пойду на кухню, сварю вам кофе, – исчезая из виду, пояснил Лев. – Поговорите пока наедине. Не хочу вам мешать.
      Я задрожала, как осиновый лист, осознав, что осталась одна, лицом к лицу с опасностью разоблачения. Лев спустился на первый этаж, и теперь защитить меня стало некому.
      Маргарита Виленовна и Евгения Борисовна присели на край кровати и продолжили беседу. С уходом Льва общаться им стало намного легче. Ни та, ни другая не подбирала больше слов. Мне, напротив, стало тяжелее. Я уже устала неподвижно стоять за шторой, терзая себя мучительными мыслями о возможном разоблачении. Мне ничего не оставалось делать, кроме как подслушивать чужой разговор и ждать, когда две подруги, наконец, покинут комнату и дадут мне возможность выйти.
– Твой Лев тоже был скромным, несмотря на своё донжуанство…. Прекрасный парень вырос, прекрасный! Рано, очень рано повзрослел. А мебель всё та же, даже ковры, даже портьеры, – пройдясь по комнате и коснувшись штор, заметила Евгения Борисовна. – И всё так прекрасно сохранилось!
      Гостья Маргариты Виленовны, сама того не желая, чуть не схватила меня сквозь штору за плечо. К счастью, я успела вовремя и незаметно увернуться. Евгения Борисовна вернулась к подруге безо всяких подозрений. Загряжская, очевидно, тоже встала с кровати: я услышала её шаги, которые уже давно научилась отличать от шагов других людей, как и шаги самого Льва. Чтобы подтвердить своё предположение, я слегка выглянула из-за шторы так, чтобы они меня не видели. И не разочаровалась в своей отличной интуиции.
– Это память, Женя. Я не могу не хранить её, – поправляя свой слегка накренившийся портрет, ответила хозяйка.
– Шторы задвинуты, свечи горят. Будто свидание здесь какое-то было! – вдруг высказала опасное предположение гостья Загряжской. – Смотри: постель даже как-то примята.
– Ну что ты, Женя! Какие свидания?! – бережно поправляя смятое нами со Львом кораллового цвета покрывало, усмехнулась Загряжская. – Лёвушка здесь просто полежал… Свидания! Не смешила бы ты! У кого свидания? У Льва?! И, главное, с кем?! Девушка Льва живёт в Финляндии. В этом посёлке нет девушек, достойных его внимания и восхищения. А в свечах нет ничего удивительного. Свечи и дед его любил. Сотнями для меня их жёг что здесь, что в Ленинграде.
– Расточительный он был, избаловал тебя, – осуждающе произнесла Евгения Борисовна. – Что же ты не сказала, чтобы он прекратил?
      Не подозревая о присутствии в комнате кого-то постороннего, Загряжская разоткровенничалась так, что жаркий огонь снова побежал по моим недавно остывшим щекам.
– Мне и не хотелось, чтобы он прекращал их жечь, – искренне призналась Маргарита Виленовна. – Традицией они у нас были в такие вечера. Тёплый свет свечей согревает, расслабляет, раскрепощает. Лев магнитофон включал, клал руки мне на талию. Только он умел так руки класть! Вёл меня в танце всегда властно, но никогда не сковывал мою свободу. И в постели у нас было точно так же. Тонкая грань между нежностью и страстью, неуловимая и прекрасная! Но он улавливал её, как не мог уловить ни единый мужчина, который прикасался ко мне. А после прикуривать любил от свечи догорающей. Я лежу, ещё горячая, разгорячённая им, бешеным, а он возьмёт свечу, отойдёт к окну…. За окном звёзды горят, а он курит, улыбается и смотрит на меня, как хищный лис, всё смотрит, смотрит…. Зовёт меня к себе взглядом.
– И ты шла к нему? – попыталась угадать Евгения Борисовна.
      В её голосе послышалось волнение и плохо скрытая белая зависть.
– Позабыв обо всём на свете, обо всей своей гордости шла! – с тоской вспомнила Загряжская. – Нагая, босая, растрёпанная. Прижмёт к себе крепко, поцелует жадно, как в последний раз, и я снова его чувствую…. Как огнь пожирающий, как уголь, горячий!
– Счастливая ты, Рита, – тяжело вздохнула Евгения Борисовна. – Господи, какая ты счастливая! Ты знаешь, что такое любовь…. Я бы за одну-единственную ночь с таким мужчиной полжизни отдала! Ты можешь обижаться, твоё право. Но я всегда была влюблена в него. Сейчас любовь эта превратилась в боль, в горький камень на сердце. А тогда, в молодости, она просто с ума меня сводила! Все по нему тогда с ума сходили…. Я так мечтала о нём, что несколько раз оказывалась на грани безумия. До сих пор висит у меня на стене его фотография. Небольшая, с тетрадную страничку. Нет его уже, а я всё поверить в это не могу. Всё кажется, что с тобой он, что жив….
– Что же ты ни разу отбить его не попыталась? – по-видимому, ничуть не обидевшись, спросила Маргарита Виленовна. – Он никогда не был мне верен.
– Да как же я, Маргаритка, могла на такое пойти? Ты подруга моя. Да и не будь ты подругой, он бы даже на минуту не остановил на мне свой взгляд. Я бывала на концертах его, трижды бывала. Наряжалась, как могла, но он смотрел будто сквозь меня. Не скроешь, видно, истинную свою натуру ни под какими румянами. Походка у него была как у молодого герцога. Плечи назад, грудь вперёд, подбородок вверх. А курил-то как! Я пару раз только видела, но на всю жизнь запомнила, – погрузилась в воспоминания Евгения. – Аристократ он был, до мозга костей аристократ.
– Сигареты Лев курил только заграничные. Никогда не прикасался к советским. И мне не велел. Я ведь тоже одно время баловалась тонкими такими папиросками, помнишь?
– Помню, конечно! Как не помнить? И горьким дымком ты подышать любила, и полакомиться ликёром, и танцевала прекрасно. А я ничего этого не умела, в твоей тени ходила, и лишь моя в этом вина. Смешно с моей комплекцией, с моим простым характером изображать светскую львицу. Лицо у меня заурядное, черты деревенские, да и фигура что сейчас, что тогда никуда не годная. Вот как была кубышечкой, так и осталась, только больше в ширину раздалась. Я тоже шляпу вот купила, – Евгения Борисовна сняла головной убор и покрутила его в руках. – Подумала, что, раз тебе они очень идут, то и меня, может быть, шляпка немного приукрасит. А что в итоге? Сама видишь. Шляпа то ли сама по себе такая ужасная, то ли на мне не смотрится. Я похожа в ней на трухлявый гриб, а не на женщину.
– Ты выбрала не тот фасон просто, Женя! Тебе бы широкополая шляпка больше подошла. И материал другой нужен, более плотный, более качественный. А такие верёвочные шляпки с синтетическими цветочками, уж прости меня, только деревенские старушки носят, которые на лавочках у подъездов сидят, – честно высказала своё мнение о шляпе подруги Загряжская. – Шляпы мне Лев из-за границы привозил, как и зонты, сумочки, перчатки. До сих пор ведь от них без ума, в шкафу пятнадцать штук лежит разных. Даша шляпки тоже носит, только уже немного другие, более современные, наверно.
– Что делать, прямо не знаю. Вкуса у меня нет. И старею…. Господи! Не по дням, а по часам старею! В зеркало смотреть никакого удовольствия нет! Морщины, как раздражают и расстраивают эти морщины! С десяток, наверно, уже около глаз! И на лбу тоже…. Прямо спасения нет! А глубокие-то какие! Как трактором лицо перепахали! У тебя вот, Рита, ни одной! Кожа гладкая, как у младенца! Волосы всё такие же густые и длинные. И фигура…. Ты как была будто песочные часы, так и осталась. Замуж бы тебе, Рита, выйти. Нельзя такой красавице быть одной!
– Ну что ты, Женя, какое может быть замужество? – засмеялась Загряжская. – Ты помнишь, сколько мне лет?
– Нет, – подумав где-то полминуты, ответила подруга. – Ты меня младше, это я точно помню. И, по-моему, намного младше. С какого же ты года?
– Мне шестьдесят два года, Женя! – с грустной улыбкой призналась Маргарита Виленовна. – Мне порой самой в это не верится, но паспорт безжалостно напоминает о возрасте. Сжечь бы в огне все эти свидетельства, справки, паспорта! Я чувствую себя тридцатипятилетней!
      Гостья застыла в полнейшем недоумении и, очнувшись только через минуту, с ног до головы осыпала Загряжскую новое, ещё более щедрой порцией комплиментов:
– Быть этого не может! Твоя привлекательная внешность, твоё прекрасно сохранившееся здоровье! Лицо без морщинок, талия как у девушки, высокая грудь, молодые нежные руки! Твой мелодичный голос, кокетливая грациозность, осанка! Тебе нельзя дать и пятидесяти!
– Социальный статус просто вынудил меня следить за собой. В молодости у меня была, благодаря Льву, прекрасная возможность следовать европейской моде. Это вошло в привычку и очень полюбилось мне. Я искренне горжусь тем, что никогда не покупаю вещи на рынке. Я заказываю их в каталогах, как и лечебную натуральную косметику. Дашу тоже часто принимали за Лёвушкину старшую сестру, а не за его мать. Но нет, Женя, мне уже шестьдесят два! Солидный возраст. Да и Лев, мой Лев, моя погибшая любовь…. Сколько раз я развеяться пыталась, отвлечься, забыться! С кем я только ни встречалась! С Осетровым, с Кононовичем, с Грозовским! И всё не то, Женя! Всё не то! Всё шаблонно, пошло, бесцветно. Никакого чувства, никакого! Хоть что-то было бы, но нет! Нет больше таких, как Лев, на Земле! Проклятый рейс, проклятый самолёт! Тело его вдребезги, и сердце моё тоже…. За что? Господи, за что?!
      В её голосе вдруг послышалась безнадёжность и чёрная скорбь. Маргарита Виленовна тихо всхлипнула и закрыло лицо своими тонкими, украшенными аккуратным французским маникюром руками.
– Рита, милая, не плачь! Ты что же? – залепетала обеспокоенная подруга. – Я одинокая старая дева. Я бездетна, бесплодна! Я уже в тридцать лет стала никому не нужной, всеми брошенной и всеми забытой старухой. А ты? Да разве ты выглядишь раздавленной горем несчастной вдовой? Вдова – сгорбленная старушка в чёрном заношенном балахоне с клюкой. А ты не по годам красивая женщина, самодостаточная одарённая личность: о тебе и сейчас, как о богине, как о музе мечтают многие советские актёры, композиторы, певцы! Леди Марго! Ты помнишь? Он часто тебя так называл! Ты счастливая мать, молодая бабушка! У тебя ведь есть Даша, есть красивый талантливый внук! Как там Даша кстати? Не вернулась ещё в Петербург?
      Маргарита Виленовна выпрямилась и отняла ладони от лица. Евгения Борисовна подруга взяла её за руку. Привыкшая мужественно переносить приступы пережитой когда-то давно душевной боли, Загряжская не плакала навзрыд. Она вытерла краем кружевного платка одиноко скатившуюся по щеке одинокую слезу и снова улыбнулась.
– Нет, Даша с мужем, как и раньше, живёт в особняке под Хельсинками. Муж у неё, ты помнишь, с финскими корнями. И во Льве четверть крови – северная, нормандская…. Быть может, его далёкие-далёкие предки были тяжеловооружёнными рыцарями, которые вышли в середине тринадцатого века на тонкий лёд Чудского озера.
– Как же Лёвушка без отца, без матери? Неужели не скучает? – поинтересовалась гостья.
– Скучает, каждый месяц к ним летает, но жить там не хочет: не нравится ему. В Петербурге один живёт, взрослый стал, самостоятельный. Хорошо ему одному: и друга можно привести, и девушку. Я живу на Литейном проспекте, в квартире, которую мы с покойным Львом купили для Даши. Даша жила там полгода всего, потом удачно вышла замуж, уехала в Финляндию. За неё я не беспокоюсь. Виллэ – хороший человек, он не даст её в обиду. А вот Лёвушка…. С ним всё иначе. Я так боюсь за него, Женя! – с тревогой призналась Загряжская. – Стараюсь чаще к нему заходить, но не всегда успеваю. Музыку он стал тяжёлую слушать, с волосатыми парнями какими-то общаться, на концерты с ними поздно вечером ходить. И песни его новые…. Ты не слышала, какие они мрачные! И гитару он новую хочет купить, и диск ему свой только что выпущенный нравиться почему-то как будто перестал. Вроде бы дарит свои диски родным и друзьям, а всё больше как будто для того, чтобы избавиться от них. Недоволен он собой, он мне этого не говорит, но я всё чувствую. У Льва моего покойного тоже такое было. Прямо творческий кризис настал незадолго до гибели. Наслушался чего-то за границей, привёз иностранные пластинки в Ленинград, крутил их негромко вечерами. Пытался писать как-то по-новому, но ничего у него не получалось. Уезжая в аэропорт на свои последние гастроли, честно признался…. Так и сказал: «Не хочу я петь свои песни. Скука в них смертная. Сейчас их ещё терпят, но уже лет через пятнадцать-двадцать никому они не будут нужны, и я никому не буду нужен».
– Почему же он всё-таки полетел? – поинтересовалась гостья.
– Не знаю. Не спрашивала я. Да и спросить теперь не у кого…. Ты иди, Женя, иди к Лёвушке. Он, наверно, нам уже кофе сварил. Остынет ведь! А я ещё тут немного побуду.
      Загряжская развернула большой белый пакет, стоящий у входа в спальню. Каково было моё удивление, когда Маргарита Виленовна подошла к стене и повесила рядом со своим портретом совсем такой же по размеру, но обрамлённый чёрной рамкой портрет своего погибшего мужа! С только что повешенной картины на меня очаровательно и гордо взглянули глубокие, небесно-серые, полные живого зеркального блеска глаза моего Льва! Но не только удивительно похожие глаза остриём молнии поразили моё сердце. Те же выразительные, почти чёрные брови вразлёт, притягательно очерченные, сдержанно-надменные губы, почти такие же, как те, которые ещё полчаса назад меня так страстно целовали. И всё это застыло. Даже не просто застыло на памятной картине, а лишилось жизни: погибло, трагически погибло уже много лет назад, разложилось и истлело в холодной могиле. «Если мне сейчас так дико больно, то каково же им, которые помнят Льва Загряжского живым?» Льва Загряжского….
      Я вдруг до ужаса ясно представила тот день, когда раз и навсегда его потеряю – его, в ком остались жить черты покойного деда, но того, кого рано или поздно тоже ждёт неминуемая смерть. «Почему все обязательно должны в конечном итоге умирать? Почему не могут остаться жить хотя бы некоторые, самые нужные этому миру? Ну и пусть настало бы на Земле перенаселение! В космосе столько неосвоенных планет! Почему бы не расселиться на них? Мир вполне бы обошёлся без айфонов, без автоматических швабр и прочего. На кого только работают эти учёные? На лентяев и материалистов, которые только и думают о том, чтобы облегчить своё бесцельное существование? Неужели никто из них не думает о будущем, о смерти, о том, что все деньги, которые им заплатили за изобретение новой бестолковой игрушки, – всего лишь жалкие бумажки?»
      Из моих глаз покатились слёзы. Я забылась и тщательно вытерла их кулаками, безобразно размазав карандаш и тушь. Макияж был последним, о чём я думала в эти печальные минуты. Однако едва мои пальцы окрасились чёрным, я опустилась с небес на землю.
      Когда Маргарита Виленовна спустилась вниз, я торопливо надела платье и неслышно, кошачьей походкой, спустилась по лестнице вниз. Мои колени дрожали от волнения. Я еле дышала, боясь сделать слишком громкий шаг или оступиться. Из кухни, дверь в которую оказалась, к счастью, закрытой, доносился приятный запах крепкого кофе. Ещё мне отчётливо были слышны голоса.
– Ты жалел партнёршу, когда она падала? – спросила гостья Загряжской, которая, по-видимому, уже привыкла к мысли о том, что её маленький любимец так вырос.
– Ещё бы! – ответил Лев, не подозревая, что я его слышу. – Первые три-четыре недели проекта у Лики всё тело было в синяках. Мне приходилось вечно извиняться и растирать её всякими финскими мазями, чтобы синяки поскорее проходили. Но когда я твёрдо встал на коньки, я перестал её ронять. Я старался обращаться с ней бережно, она ведь женщина, хотя и профессиональная спортсменка.
– А ваши отношения? Они вам помогали? – полюбопытствовала Евгения Борисовна, будто нарочно подняв больную для меня тему.
– Конечно, – согласился Загряжский. – В фигурном катании очень важна слаженность движений. Мы стали тонко чувствовать друг друга, стали чем-то единым….
      Он опять болтал о Лике, и мне было ужасно мучительно его слушать. Поспешно надев босоножки, я выпорхнула из входной двери и, не закрыв её, со всех ног бросилась через двор к воротам. В окно никто не выглянул, поскольку почти все они были предусмотрительно зашторены молодым хозяином. Так я каким-то чудом покинула дом Загряжской, оставшись незамеченной
      На улице уже стемнело. Синие сумерки застилали небо, редкие столбы дворовых фонарей бетонно серели сквозь обильно разросшуюся летнюю зелень потемневших полян.
      Я открыла входную дверь ключом и с радостью увидела, что дома никого нет. Однако уже через десять минут, едва я успела вымыть руки, смыть макияж и переодеться, послышался звон ключа в замочной скважине.
– Чем ты занималась весь день? Приготовила бы что-нибудь на ужин. Не маленькая уже, – упрекнула меня мама, наполняя городскими продуктами почти пустой холодильник.
– Ничего, там ещё рагу вчерашнее осталось, – вспомнила бабушка. – Им и поужинаем.
– Чем это пахнет от тебя? – очевидно, уловив запах ликёра, настороженно спросила мама.
– Конфеткой, – уверенно солгала я.
– Еду нормальную надо есть, а не конфеты. Давай-ка, накладывай! – протягивая мне сковороду с остатками рагу, велела мама.
      Ужинала я спокойно. Мне казалось, что все неприятности уже позади, но, как выяснилось, я слишком рано успокоилась.
      Зайдя в свою комнату, я принялась расчёсывать волосы и испуганно вздрогнула, когда пластмассовая расчёска случайно наткнулась на что-то крупное и твёрдое. «Только не это!» – почти вслух, чуть не плача, воскликнула я, однако делать что-либо было уже поздно. В моих ушах, отражая оранжевый свет трёхплафоновой люстры, сверкали изумруды – те самые изумруды, что украшали роскошные золотые серьги Загряжской.