Глава 11. Обвинение

Не помня себя от ужаса, я быстро стащила с ушей чужие украшения и, не раздумывая, со всех ног бросилась к входной двери. «Вернуть, вернуть их немедленно! – молниеносно пронеслось у меня в голове импульсивное, но единственное верное решение серьёзной проблемы. – Может, ещё не поздно? Может, она ещё ничего не заметила?! Только быстрее! Как можно быстрее!»
– Полина, ты куда? – строго спросила сидящая с бабушкой на кухне за традиционным вечерним чаем мама. – В халате ещё! Ну-ка быстро вернись!
      Я взглянула на себя краем глаза в настенное зеркало и была вынуждена остановиться. Даже сейчас, в опасной, почти экстремальной ситуации, я не могла выбежать на улицу в домашней одежде и тапочках.
– Ночь на дворе, а ты за порог, – согласилась удивлённая моим поведением бабушка. – Разве можно?
– Я ненадолго! Туда и обратно! Я бегом! – задыхаясь от невыносимого волнения, поклялась я и потянулась к своим босоножкам, однако мама быстро перехватила их.
– Да куда ты?! Объясни мне толком! – преградив мне путь, строго потребовала она.
– Я недалеко! Мне очень надо! Ну пожалуйста, пустите! – взмолилась я, однако мои горячие просьбы не подействовали.
– Что за демократия такая? Что за глупости? Умываться и спать! – грозно скомандовала мама и перевела недовольный взгляд на бабушку. – Вот распустилась она здесь у тебя! Всё пропадает где-то, бегает куда-то, из интернета ни днём, ни ночью не вылазит. Мы ей планшет для учёбы купили, чтобы учебники в школу в электронном виде носить, а она всё на парней каких-то голых любуется, слюни пускает!
– На каких ещё голых парней? – с трудом подавив в себе смех, недоумённо и обиженно спросила я.
– У тебя даже на заставке в планшете какой-то лохматый актёр с голым торсом стоит, – привела мама не просто весомый, а беспроигрышный, с её точки зрения, аргумент. – Вот чтобы я в шестнадцать лет себе такое на заставку поставила! Мне и ставить-то некуда было. Купят новую кофточку – и радовалась. А уж когда мне первые джинсы купили….
      Я сразу поняла, что, говоря о заставке, мама имеет в виду Льва. В фотографии, которую я поставила на рабочий стол, не было ничего неприличного, но мама любила преувеличивать, когда речь заходила о моём взрослении и о моём изменившемся отношении к любви.
– Ну и что? Я ведь взрослая уже. Может, я люблю его всем сердцем….
– Родителей надо любить, а не неизвестно кого. Взрослая она! По-моему, отцу пора уже звонить.
– Мам, не надо! – попросила я, представив неприятный разговор с отцом. – Зачем? Что я такого сделала?
– Пока ничего. И что же – ждать, пока ты что-нибудь натворишь? – не успокаивалась мама, и я послушно ушла в комнату.
– Ну зачем ты с ней так жёстко, Мариша? – спросила у мамы бабушка, когда я закрыла изнутри дверь в спальню. – Сама-то в её возрасте была ещё той попрыгуньей!
– Пусть была, а в результате что? Растратила себя на проходимца. Потом замуж еле-еле вышла за деревенского парнишку. Да и того, ты же знаешь, пришлось обмануть.
– Этот деревенский парнишка души в тебе не чает, одевает тебя, как царицу, деньги огромные который год для тебя зарабатывает, – беззлобно упрекнула бабушка. – Неужели ты совсем Лёшу не любишь?
– Люблю, – негромко ответила мама, – но нельзя сказать, что прямо очень сильно люблю. Скучновато с ним как-то. С Сашкой мне намного, намного веселее жилось.
– Да бог с ним, с этим Сашкой! – пренебрежительно фыркнула бабушка. – Вот подлец-то был, вот подлец!
– Я, конечно, Лёшу не брошу, привыкла уже. Неплохой он. Но всё-таки Польку я люблю больше, а ещё больше – себя!
– Но нельзя же так, Марина! Больше всего на свете любить саму себя! – уже не в первый раз осудила маму бабушка.
– Можно, мама, можно. Даже нужно. Мир сейчас так устроен. Чем больше ты себя любишь, тем больше любят и ценят тебя другие. Каждый стоит ровно столько, во сколько себя оценивает. Разве не так?
      Сидя на кухне, они проговорили весь вечер. В течение нескольких минут мне невольно пришлось подслушивать их разговор, но в этом разговоре меня ничто не удивило. Я прекрасно знала, что до папы у мамы был мужчина. Я даже видела его лет десять назад: он приезжал к нам на север под Новый год, привозил мне много вкусных конфет, но эти конфеты меня не очень тогда порадовали: я и так была пресыщена сладостями из бесплатных и традиционно щедрых газпромовских подарков, которые родителям ежегодно давали на работе.
Папы тогда дома не было: он гостил у своих родителей в родной деревне под Оренбургом. Вручив мне подарки, ещё молодой и довольно симпатичный, но с каким-то неприятным скользким блеском в глазах мужчина опустился передо мной на колени и начал пристально разглядывать моё лицо. «Совсем не похожа», – погладив меня по голове, покачал головой дядя Саша, как мне велела называть гостя мама. «У неё Лёшины глаза и подбородок, успокойся», – глядя на лютующую за окном январскую вьюгу, небрежно бросила мама. Её голос был отчего-то грустным. Дядя Саша резко приблизился к ней и крепко обнял её, но она обозвала его сумасшедшим и нехотя отстранила его руки. Они молча выпили по чашке чёрного кофе на кухне. Потом отвели меня играть в детскую и ушли курить в подъезд. Долго, больше, чем полчаса там о чём-то говорили. Дядя Саша остался у нас ночевать. Отправив меня спать, мама погасила в комнате свет и строго-настрого запретила мне выходить из спальни до самого утра, и я только спустя много лет поняла, почему….
      Из дома меня так и не выпустили. Вся надежда была на сообразительность и предприимчивость Льва. Я ушла в спальню, взяла мобильный телефон и дрожащими от волнения пальцами стала прокручивать длинный список контактов. Нашла любимого. Нажала «вызов». Вместо гудков послышалась какая-то очень знакомая, но не заезженная и довольно приятная мелодия.
      Этот звонок казался мне спасительным. Я уже почти не сомневалась, что Лев сам, узнав о случившемся, придёт ко мне и заберёт случайно украденные серёжки. Однако изменчивая удача оказалась не на моей стороне. Уже через несколько секунд я очень пожалела, что позвонила.
– Алло, – совершенно неожиданно послышался знакомый, мелодичный, холодно-спокойный женский голос. – Маргарита Загряжская слушает.
      Железные шипы разочарования безжалостно вонзились в моё сердце. Преодолев секундный страх, я решила не опускать рук и бороться до конца. «Она ведь не видит, кто с ней говорит! – осенило меня. – А значит, я могу прикинуться кем-то совсем другим, стоит лишь слегка изменить голос!»
– Здравствуйте. Будьте добры, позовите, пожалуйста, Льва, – чужим, низковато-развязным голосом попросила я.
– Хорошо. А кто его спрашивает? – полюбопытствовала Маргарита Виленовна.
– Его однокурсница, – как можно увереннее ответила я.
      Однако Загряжской явно не понравилась моя манера представления:
– У однокурсницы есть имя?
– Да. Я Ольга Сидорова, – с неумело скрытым волнением озвучила я свою свежую выдумку.
      Внутреннее беспокойство всё сильнее и сильнее овладевало мной. Последнюю фразу я произнесла значительно естественнее и тоньше, чем остальные, без отличительного притворного оттенка в голосе. Маргарита Виленовна наверняка уже тогда меня разоблачила, но не подала виду.
– Ольга? Что-то я не слышала о вас. Об Ольге Максаковской я знаю, а о Сидоровой…. Вы, очевидно, перевелись откуда-нибудь. Как бы то ни было, Лев сейчас занят сочинением новой композиции, – с нескрываемой гордостью поделилась со мной Загряжская. – Я не могу его отвлекать и вам бы не советовала. Я могу передать ему, конечно, если у вас что-то срочное.
– Нет, что вы! Ничего срочного. Я потом, я сама!.. До свидания, спасибо! – еле сдерживая эмоции, попрощалась я и завершила вызов.
      Последняя надежда на спасение вдребезги разбилась, и её осколки, по-змеиному шипя и глубоко впиваясь, буквально раздирали всё у меня внутри.
– Кому ты звонишь? – увидев меня с телефоном в руках, полюбопытствовала вошедшая в комнату мама.
– Я Алёне звонила, спрашивала, что именно надо у Чехова читать, – очень успешно для своего подавленного состояния солгала я.
      Ответив маме, я скорее отвернулась, чтобы не заплакать при ней. Слёзы безысходности пощипывали уголки моих глаз.
– Написала бы ей вконтакте – дешевле бы вышло. Сборник Чехова тебе было бы полезно и полностью прочитать. Была ведь у нас где-то книжка, – поверив, вспомнила она и, выйдя в коридор, обратилась к бабушке. – Мама, ты не помнишь, где Чехов стоит?
– Конечно, помню! – ответила бабушка. – Где стоял он двадцать лет назад, когда ты ещё в школу ходила, там и остался. Я книги берегу, особенно классику. В гостиной, Марина, посмотри, на второй полке шкафа! Там и «Война и мир» Толстого рядом стоит, «Преступление и наказание» Достоевского. Всё это Поле обязательно надо прочитать!
      Через пять минут передо мной уже лежало советское издание рассказов А. П. Чехова: простая, но достаточно хорошо сохранившаяся бежевая обложка, а ней – двести тонких, немного шершавых страниц печатного текста. Мой взгляд скользил по строчкам, я отчётливо видела буквы, но не понимала ни слова уже на второй странице первого рассказа. Все мои мысли были о проклятых серьгах Загряжской, которые я до сих пор судорожно сжимала в левом кулаке. Высокопробный металл дорогих заграничных украшений покалывал мои тонкие пальцы странным неприятным холодом. Нет, я солгала, сказав, что все. Я продолжала думать о Льве, о нашем счастливом свидании, которое должно было завершиться незабываемой ночью в его жарких объятиях.
      Я не могла уснуть до часа ночи, думая о том, что, если бы не нагрянувшая Евгения Борисовна, мы со Львом до сих пор находились бы вдвоём в уютной спальне Загряжской, на коралловом покрывале роскошной импортной кровати. «Сколько всего за это время произошло бы между нами! Представить страшно! – говорила я себе, однако представляла, с безумной улыбкой на лице, лёгкими с бабочками в животе и с горячей дрожью в коленях представляла дальнейшие события, угадать которые было совсем нетрудно. – Нет, я бы явно не смогла обороняться в течение нескольких часов. Лев!.. Господи! Я ещё никогда не видела его таким! Диким, настойчивым, страстным! Узнаю ли я его ещё когда-нибудь так близко или это был мой единственный шанс? Шанс, который я раз и навсегда упустила! А ведь я могла бы сейчас лежать у него на плече, чувствовать тепло его тела, гладить его по волосам, целовать в благодарность его грудь. Слушать его сердце, которое всё ещё не может успокоиться, тяжёлое сбившееся дыхание. Совсем как в кино, только лучше! Придя в себя, он бы спросил меня: «Тебе не больно, Рыжик?». А я бы поцеловала его в ушко и ответила: «Нет, Лев, я счастлива!»
      Сквозь щель между задёрнутых мамой штор сочился бледный свет луны. За окном качались ветви старых, посаженных тридцать или сорок лет назад осин и берёз. Я лежала в постели, глядя в белый потолок и считала, но моё воображение наотрез отказывалось рисовать баранов или слонов. Я думала то о Льве, то о завтрашнем дне, предчувствуя ожидающие меня большие неприятности, но ничего не могла поделать. Серьги лежали в моей небольшой шкатулке, тщательно замаскированные бижутерией. Я клялась себе во что бы то ни стало вернуть их завтра в дом Загряжской. Рядом со мной на подушке традиционно находился включенный планшет с открытой в соцсети страницей Загряжского. «Believe in yourself», – так звучал его новый статус. Да, веры в себя мне катастрофически недоставало…
***
      Я проснулась в восемь утра от гулкого стука тонких каблуков по подъездной лестнице. «Шаги Загряжской!» – тотчас мелькнуло в моей голове, и я, холодея, отвернулась к стене. Спустя несколько секунд шаги прекратились на нашей площадке, и в дверь позвонили. Ещё никогда звук нашего звонка не казался мне таким неприятным и страшным. «Может, почта? – безуспешно пытаясь утешить себя, подумала я. – Или Клавдия пришла луковицу или тёрку одолжить?» Я впервые в жизни обрадовалась тому, что с первого раза угадала, кто пришёл. И впервые в жизни подумала: «Лучше бы это была Клавдия с Оваловым».
– Кто это так рано? – донёсся с кухни настороженный голос мамы.
– Не знаю, – поставив чашку на стол, ответила бабушка и пошла открывать.
– Доброе утро, Валентина Александровна, – надменно поприветствовала Загряжская, которую я безошибочно узнала по голосу. – Приношу извинения за такой ранний визит. У меня к вам неотложное дело.
– Здравствуйте, Маргарита Виленовна! Рада вас видеть. Что случилось? – закрывая входную дверь, спросила бабушка.
– Вы не позволите мне пройти хотя бы в кухню? – со сдержанной неприязнью к бабушкиному замешательству отчеканила недоброжелательно настроенная Загряжская. – Или мы будем на пороге вести серьёзный разговор?
– Нет-нет! Конечно, проходите! – пришла на помощь переволновавшейся бабушке мама. – Проходите на кухню! Я Марина, мама вашей ученицы. Может быть, хотите чаю?
– Нет. Спасибо, я уже позавтракала со своим внуком. Будьте так любезны: пригласите сюда Полину. Или она ещё спит?
      Последнюю фразу она произнесла со слишком явным оттенком пренебрежения. Мама заглянула ко мне в спальню и, увидев, что я уже не сплю, молча стащила с меня одеяло.
Неумытая и непричёсанная, едва успевшая переодеться из пижамы в халатик, я обречённо побрела на кухню. Путь был недолгим: два метра по комнате и полтора по коридору, на как трудно мне давался каждый шаг! Мне хотелось сбежать. Мне хотелось провалиться сквозь землю от стыда, ведь я прекрасно знала, зачем пришла Загряжская и даже не сомневалась в том, что она предъявит мне обвинение.
      Белая, частично застеклённая дверь в кухню. Как тяжело мне было её открывать! Прикоснувшись к дверной ручке, я бросила отчаянный взгляд в сторону прихожей, но тотчас перевела его на свои обутые в тапочки ноги. Вздохнув, я неуверенно сделала последний шаг.
Маргарита Виленовна, как всегда безупречно причёсанная и красиво накрашенная, одетая в строгое приталенное платье тёмно-бордового цвета, посмотрела мне прямо в глаза.
– Здравствуйте, Полина, – едва я успела взглянуть на Загряжскую, холодно и высокомерно поприветствовала она.
– Здравствуйте, – негромко поздоровалась я.
      Мама и бабушка сидели за столом. Маргарита Виленовна стояла у стены. В выражении её лица не было ни капли напряжения: только царственное величие и непоколебимое спокойствие.
– Я всегда здоровалась со старшими первая и просыпалась раньше старших, – поделилась Маргарита Виленовна и плавно запустила руку в свою небольшую, украшенную замшевым бантом чёрную сумочку. – Что ж, в каждой семье свои традиции воспитания. Однако каковы бы ни были эти традиции, у каждого человека должна быть совесть. Ведь так?
Я не могла этого выдержать. Мой взгляд разбивался о Загряжскую, как штормовая волна о несокрушимый гигантский волнорез.
– Внук мне звонил, – взглянув на экран своего явно недешёвого мобильного телефона, не скрыла Маргарита Виленовна. – Ему уже двадцать один год, но мы с ним всегда на связи. Я не стесняю его свободу, но всегда в курсе, где он, с кем он и чем примерно он в данный момент занят.
– Так что случилось? Говорите, не томите, мы вас слушаем! – нетерпеливо попросила мама.
– Вот ваши деньги. Я отказываюсь от занятий, – кладя на стол идеально новые ровные купюры, неумолимо произнесла Загряжская. – И не пытайтесь больше меня уговорить. Частные занятия музыкой – это всего лишь филантропия, бессмысленная трата здоровья и лишнее расшатывание нервной системы. Я вполне обойдусь и без этого источника дохода.
– Но почему же? Почему вы отказываетесь? Должна же быть какая-то причина! – возмутилась бабушка.
– Да. Озвучьте нам, пожалуйста, – закончила мысль мама.
– Причина есть, их даже несколько. Во-первых, поведение вашей Полины оставляет желать лучшего, – со странной улыбкой ответила Загряжская.
– А что я вам сделала? – не выдержала я. – Я же нечаянно!..
– Поля, помолчи! – не дала мне договорить мама, однако Маргарита Виленовна оказалась не против моего вступления в разговор.
– Отчего же вы ей молчать велите? Пусть поделится настоящей целью своих визитов в мой дом!
– Да я всего лишь хожу к вам заниматься…. – начала я, и не подозревая, как ловко использует незваная гостья не совсем удачное построение моей фразы.
– …заниматься любовью с моим внуком, – закончила Загряжская.
– Что? – воскликнула мама. – Полина, это правда?
– Какой любовью? У нас с ним ничего не было! – почти закричала я.
– Вы только посмотрите на неё! Сама невинность! – не повышая голоса, самодовольно усмехнулась Загряжская. – У Льва в Финляндии есть невеста, к твоему сведенью. И отношения у него с ней далеко уже не детские. Они живут вместе как муж и жена.
– Он не любит её! – раздражённо возразила я. – Он сам мне об этом говорил!
– Что? – вскинула брови Маргарита Виленовна. – Лев не любит Лику?! Он лгал тебе, и я его ничуть не осуждаю.
– Вы ничего не знаете о нём! – воскликнула я.
– Полина, прекрати! – приказала мама.
      Маргарита Виленовна засмеялась негромким, но искренним и удивительно молодым смехом.
– Я ничего о нём не знаю? Это ты, дорогая моя, ничего о нём не знаешь. Ты знакома с ним всего лишь полторы недели! А я? Я уже в день Лёвушкиного появления на свет держала его на руках – крошечного мальчонку весом в три четыреста. У Льва была няня, но ведь не с первых же дней его жизни. Я не раз и не два своими руками его пеленала. Он вырос на моих глазах. Я помню его первые слова, первые шаги. Я помню, как он впервые поставил пальчики на клавиши, на струны. Именно мне он показывал свои самые первые, ещё детские стихи, мне играл свои первые песни, мне доверял свои тайны…. Он уезжал в Финляндию к родителям, но никогда не забывал обо мне: регулярно писал и звонил мне, присылал фотографии. Я общаюсь с ним уже больше двадцати лет, и он ни разу, ни разу не позволял себе дерзить мне. Да и не в этом дело. Ты не знаешь элементарных основ мужской психики и физиологии, не видишь грани между биологической потребностью и духовной привязанностью…. Хотя всё это лирика. Это только первая часть разговора, которая касается исключительно морального кодекса, который, к счастью для вас, ещё не издан. Приступим ко второй части моих совершенно естественных претензий, не менее интересной и даже ещё более неприятной для вас части. Вчера из моей спальни магически исчезли золотые серьги с изумрудами.
– Мы очень сожалеем. Но при чём же здесь Полина? – изумлённо спросила бабушка.
– У меня есть неопровержимые доказательства её причастности к этой пропаже, – отчеканила Загряжская. – Например, эта улика. Я отчётливо помню, что Полина постоянно носила эти серьги.
      Маргарита Виленовна спокойно извлекла что-то из своей сумочки. Уже через несколько мгновений на её ладони лежали мои маленькие серебряные серьги-колечки с фианитовыми вкраплениями.
– Да, вы правы: это Полинины серьги. Но откуда они у вас? – ничего не понимая, спросила мама.
– Понятия не имею, – отравляя мне душу своим пристальным ненавидящим взглядом, надменно ответила Загряжская. – Я нашла их на трельяже. Чем вы можете это объяснить? Зачем ваша внучка без моего разрешения поднималась на второй этаж? И на каком основании она решила, что имеет право заходить в мою спальню, брать там всё, что вздумается и утаскивать к себе домой?! Она не просто украла мои серьги, она надела их! Надела сразу же, ещё у меня в доме, предварительно освободив уши от своих серег и забыв их на месте преступления.
– Это какое-то недоразумение! Это какая-то ошибка! – пробормотала мама, которой, очевидно, было трудно поверить в действительность слов Маргариты Виленовны.
– Моя внучка не могла украсть чужие серьги! – поддержала свою дочь бабушка. – Ведь ты не крала ничего, Поля, скажи!
– Я не крала, – с трудом выдавила из себя я.
– Немедленно возвращайте мои украшения, Полина, – не обращая внимания на маму и бабушку, потребовала Загряжская. – Иначе один мой звонок в полицию раз и навсегда не в лучшую сторону изменит вашу и без того недостойную жизнь!
– Это получилось…. Нечаянно, – глядя в пол, пробормотала я.
– Как можно украсть чьи-то серьги нечаянно? Как можно… – возмутилась мама, но заставила себя временно успокоиться. – Полина, сейчас же неси сюда то, что украла!
      Сгорая от стыда, я побрела в спальню и вытащила из шкатулки ненавистные золотые серьги Загряжской с крупными изумрудами. Теперь идти на кухню было ещё страшнее, но я не могла этого не сделать.
– Вот бессовестная! Никогда бы не подумала, что моя дочь опустится до таких дел! – взглянув на дорогие украшения в моих руках, воскликнула мама, но тут же обратилась к Маргарите Виленовне. – Простите, пожалуйста, её за этот глупый необдуманный поступок. Я даю вам слово, что она будет наказана.
– Она могла бы и сама попросить прощения, не маленькая уже, – бережно убирая возвращённые мною серьги, улыбнулась Загряжская. – Что ж, больше у меня к вам вопросов нет. Я очень надеюсь, что наши дороги никогда более не пересекутся. Прощайте. Мне пора.
– Погодите немного, пожалуйста. Полина, дай мне сюда планшет и телефон! – когда Загряжская закончила говорить, продолжила мама, и я не смогла не исполнить того, что она потребовала. – Полина целую неделю не выйдет за пределы квартиры, неделю не притронется к сладкому, не получит карманных денег, не включит телевизор и не зайдёт в интернет.
– Чем же мне заниматься тогда? – чуть не плача, воскликнула я. – Это жестоко! Ты меня жизни лишаешь!
– Будешь читать книги и помогать по дому: готовить, стирать, убирать, пылесосить, вытирать пыль, мыть посуду, поливать цветы, – быстро перечислила мама. – Тебе мало?
– Что ж, это мудрое решение, – пристально глядя на меня своими насыщенно-зелёными и стеклянными, как у хладнокровной змеи, глазами с длинными чёрными ресницами, улыбнулась Загряжская. – Надеюсь, вы не затаите на меня обиду. Ведь мой отказ от занятий вполне обоснован, не так ли?
– Конечно. Спасибо вам большое за вашу тактичность и за ваше терпение, – вежливо поблагодарила мама. – И всё-таки.… Не желаете чаю?
– Нет-нет, я тороплюсь. У меня гости. И, честно говоря, меня ждёт внук. Он обещал исполнить мне новую песню, которую написал вчера вечером, – глядя мне прямо в глаза, будто нарочно поиздевалась Загряжская. – Прощайте!
      Уходя, она приостановилась в прихожей, бросила мимолётный взгляд в настенное зеркало и картинным жестом поправила непослушный медный локон своих ухоженных, частично собранных чёрной блестящей заколкой, частично распущенных волос.
      Все мои уговоры оказались напрасными. Когда гулкий звон высоких каблуков Загряжской растаял в бетонной серости бабушкиного старого подъезда, мама позвонила отцу и подробно рассказала ему о случившемся, включив при этом громкую связь. Придя в ярость от услышанной новости, отец приказал ей немедленно поменять билеты и как можно скорее возвращаться домой.
– Лёш, но ведь два места в одном купе может и не быть, – предупредила мама.
– Ну и что?! Поезжайте в плацкарте! Какая вам разница? – бушевал отец. – Хоть в разных вагонах поезжайте, пешком по шпалам идите, но чтобы через десять дней вы были дома, тебе ясно? Какой позор! Наша дочь – воровка! Мне надо немедленно, немедленно заняться её воспитанием!
      Его фраза «через десять дней» так и резанула меня по сердцу, ведь отъезд из посёлка означал вечное расставание со Львом, а значит, и конец моей счастливой жизни.
– Хорошо, я завтра же поеду в город по поводу билетов, – согласилась мама, хотя ей и не хотелось так рано уезжать от бабушки. – Я уже наказала Полину, не беспокойся. Мы поживём здесь ещё недельку, а потом уедем, на ближайшем поезде уедем, я тебе обещаю!