Глава 12. Последнее свидание

– Ну как, Мариша? Билеты поменяла? – встречая приехавшую из города маму, взволнованно и нетерпеливо спросила бабушка.
      Я сидела на кровати и лениво протирала свои заспанные, опухшие от вчерашних слёз глаза. Я проплакала несколько часов и уснула только за полночь, однако не встретила ни со стороны мамы, ни со стороны бабушки ни малейшего понимания, не говоря уже о каком-то сострадании. Если бабушку ещё интересовал тот кошмар, что творился в моей душе, то мама проявила себя как человек совершенно равнодушный.
– Ну на что тебе он, Поля? – безошибочно угадав причину моих слёз, спросила бабушка. – У тебя в посёлке столько друзей, столько одноклассников! Общайся с ними!
– Одноклассники! Да как вообще можно сравнить Льва и кого-то из моих одноклассников?! Они же ещё маленькие глупые дети! – вспомнив мальчишек из своей школы, возразила я. – Они кидаются пеналами, исправляют оценки в дневниках, их ставят в угол и выгоняют за дверь, как детсадовцев! А Лев….
– А Лев, конечно, круче! Лев – взрослый двадцатидвухлетний мужик, актёр, гитарист, на конёчках разъезжает и с белобрысыми моделями спит, – донёсся с кухни неприятный издевательский голос мамы.
Я выглянула из кухни и остолбенела, увидев в её руках свой планшет. Она, очевидно, нашла совместные фотографии Льва и Лики. Но это было только начало предстоящей изнурительной пытки. Мне захотелось провалиться сквозь землю, когда она вслух начала читать нашу со Львом переписку в контакте.
– Ты только послушай, что она, малолетняя дурочка, ему позавчера вечером написала! – обратившись к бабушке, вне себя от гнева воскликнула мама. – Что она творила у нас с тобой под самым носом! Это просто уму непостижимо! Вот, например, настрочила ему в первом часу ночи: «Лев, я так люблю тебя, но мне всё-таки немного страшно. Девушки на форумах пишут, что это очень больно. Ещё там была ссылка на фотографии. Я перешла по ней, и меня чуть не стошнило от отвращения. До сих пор дрожат колени, и по телу расползается какой-то жар…»
– Матерь Божья! – схватилась за сердце бабушка. – Поля, да как ты только смогла!..
– Ты послушай, что он ей отвечает! – не унималась мама, продолжив мои мучения. – «Не читай ради бога никакую чушь в интернете – это только всё испортит. И не думай о боли: ты её почти не почувствуешь, я тебе обещаю. В первый раз всегда страшно, но поверь: этот страх – ерунда по сравнению с тем, что ты почувствуешь потом, когда преодолеешь его, когда мы в первый раз сделаем это. Ты уже не будешь думать ни о чём на свете, тебе будет так хорошо, как ещё никогда не бывало!»
– Нельзя читать чужие письма! Мам, отдай! – краснея от невыносимого стыда, не своим закричала я, когда потерянный дар речи вновь вернулся ко мне.
– И не подумаю, – с каменным выражением лица ответила она. – Иди-ка сюда. Иди, иди!
– Зачем? – еле дыша, пролепетала я.
– Спросить тебя кое о чём хочу. Так, ради интереса, – язвительно добавила мама.
      Она говорила спокойно и рассеянно, но я чувствовала, какое ядовитое зелье медленно закипает у неё внутри. Я знала, о чём она меня спросит, но ужасно не хотела, чтобы она меня об этом спрашивала. Я не чувствовала за собой никакой вины, но прочтённые вслух сообщения просто морально меня уничтожили.
      На несколько секунд воцарилась тишина. Я слышала только тиканье часов и биение своего сердца. Мамины позеленевшие от отчаяния, блестящие от выступивших и застывших слёз глаза наполнялись страшным гневом. Её взгляд разрывал моё сердце на части.
– Скажи: какого…. Какого чёрта ты переспала с ним? – в животной ярости закричала мама и швырнула на пол алюминиевую кастрюлю, а за ней – тяжёлую чугунную сковороду.
      Громоподобный металлический звон посуды едва не оглушил меня. Я испуганно отпрыгнула в сторону и больно ударилась головой об угол кухонного гарнитура. К счастью, удар пришёлся не в висок.
– Я для этого тебя рожала, кормила, растила? – срывающимся голосом продолжала кричать мама, схватив меня за плечи. – Для чего я тебя воспитывала? Для чего я в тебя всю душу свою вкладывала? Для того, чтобы ты лгала мне, притворялась, воровала? Для того чтобы ты в шестнадцать лет с каким-то чокнутым зазвездившимся педофилом кувыркалась?
– Марина, милая, успокойся! – попыталась угомонить маму бабушка, и её слова, как это ни удивительно, подействовали.
      Моя мама, являясь по типу темперамента чистым холериком, всегда быстро вспыхивала и так же быстро остывала. Дома её хорошо успокаивали кошки. Папа тоже не позволял ей перегибать палку, хотя тоже бывал достаточно строгим со мной. Но когда рядом не оказывалось ни кошек, ни папы, я боялась ссориться с мамой, поскольку знала, что её будет некому успокоить, а меня будет некому защитить.
– Он не педофил! – обидевшись за Льва, выкрикнула я.
– А кто он ещё, Поля? Кто? Разве нормальный парень будет на шестнадцатилетнюю девчушку набрасываться и под подол к ней залезать? – чуть не плача, воскликнула бабушка. – Поля, милая, неужели ты уже….
– Да ничего у меня не было с ним! Да, мы очень хотели это попробовать, но из-за Загряжской ничего не получилось! – рассказала правду я.
– Жаль, что отец тебя не слышит, – тяжело дыша, с сожалением сказала мама. – Он бы тебе «попробовал»! Раз двадцать ремнём по мягкому месту! Скажи спасибо, что я ему только о серёжках рассказала!
– Спасибо, – покорно поблагодарила я и попыталась уйти, но мама властно остановила меня за руку.
– Он точно не трогал тебя? – глядя мне прямо в глаза, спросила она.
– Точно! – уверенно ответила я, не желая больше продолжать неприятный разговор. – Хочешь – своди меня к врачу, если мне, собственной дочери, не доверяешь! Лев любит меня и понимает, в отличие от вас! Он меня всем сердцем любит! Он всё равно меня найдёт и вытащит отсюда! И никакой он не педофил! Сами вы….
      Вовремя прикусив язык, я убежала в спальню, уткнулась лицом в подушку и вновь разрыдалась. Бабушка попыталась вновь заговорить со мной, но мама воспрепятствовала нашему разговору.
– Оставь её. Поплачет – перестанет, – закрывая дверь в мою комнату, посоветовала ей мама. – Ревёт, как будто кто-то умер. Недовыполнение плана по слезам!
      Всё это было вечером. К утру мама более или менее успокоилась, поверив в мою невиновность. Однако мне от этого едва ли стало легче, ведь наказание за украденные у Загряжской серьги по-прежнему оставалось в силе. Мысль о приобретении новых билетов была воплощена уже следующим утром. Когда я проснулась, дело было уже сделано.
– Поменяла, – устало вздохнув, ответила на вопрос бабушки мама. – Были плацкартные поближе, но я всё-таки купейные взяла. Не люблю я в плацкарте. Ходишь по вагону, и вечно ноги тебе чьи-то в лицо, народу полно, как муравейник какой-то. Да и контингент в купейных вагонах значительно лучше, проводники всегда дружелюбнее и вежливее. Проводница плацкартного вагона и проводница купейного вагона – вообще две различные профессии. Я бы пошла работать только в купейный.
– Когда же вы теперь уезжаете? Скоро? – со вполне объяснимой печалью в голосе задала бабушка самый болезненный для меня вопрос.
– Четвёртого июля, – ответила мама.
Ответ мамы прозвучал для меня как приговор: до даты отправления поезда оставалась ровно неделя.
      С этой секунды моя жизнь потеряла краски, высохла и потускнела, как выгоревшая под палящим солнцем ткань. Адская неделя наказания длилась будто бы целый год. Я жила как приговорённая к казни. К мучительной и изощрённой казни души. В моём сердце жила любовь, но не та, что раньше: радостная, беззаботная, свободная и светлая. Моя любовь стала пленницей. Она уже не жила – она выживала, цеплялась за последние тонкие соломинки спасения и зажмуривалась, когда те ломались под новыми ударами судьбы. Моя любовь знала, что её хотят убить, и ничего не могла с этим поделать. Она терпела голод и жажду, терпела тяжесть цепей и холод кандалов, но не сдавалась, будто всё ещё надеясь на что-то, хотя и не на что уже было надеяться….
Я не могла видеть Льва и по одной лишь этой причине не могла видеть вокруг ничего светлого и радостного. Так чувствовал бы себя, вероятно, каждый человек, лишённый возможности видеть солнечный свет: слепым, безнадёжно слепым. Я не имела возможности даже изредка взглянуть на Загряжского. Ни вживую, ни издалека, ни даже на картинке. Целыми днями я сходила с ума от тоски. Телефон и планшет мне упорно не возвращали. Флешка для подключения компьютера к интернету тоже магически исчезла. Я, как ни пыталась, не могла найти ни первое, ни второе, ни третье.
      Ночью, когда мама и бабушка спали, было ещё хуже. Мне хотелось сбежать к нему. Сбежать вопреки всему миру, на радость ему и назло несправедливой судьбе. Сбежать и отдаться. Я задыхалась от мучительной, терзающей сердце неразделённой любви и почти рвала на себе волосы от страсти. Когда было совсем невмоготу, я вскакивала, доставала старую, но чистую общую тетрадь, найденную в бабушкином шкафу, и писала в ней, писала, писала, пока руку не сводило судорогой от усталости.
Раньше я не вела дневник, потому что не имела в этом потребности и просто не знала, что туда записывать. Расписание уроков? Темы, на которые я в течение дня болтала с подругами? Ерунду, над которой я с ними смеялась? Но теперь, оказавшись в безжизненном вакууме, в бетонной коробке с только растравляющими душевные раны широкими окнами, расставшись с любимым Загряжским, я неожиданно для себя самой начала это делать. Я правдиво и бесхитростно писала о том, как сильно люблю и как безумно хочу его. В последнем меня уже ничто не заставляло сомневаться.
      Я с пронзительной сладкой болью вспоминала его пристальный взгляд, его высокомерные и хитрые, осенённые игольчатыми тёмными ресницами глаза под бесподобными выразительными бровями, его очаровательный, хотя и немного вздёрнутый, носик. Я мечтала о его чувственных губах, всегда горячих, очерченных органично и мягко, будто созданных творцом специально для одних лишь поцелуев. Мне снилось, как я погружаю пальцы в его волосы – густые, ароматные и мягкие, как нежно прикасаюсь к его прекрасному, стройному и мужественному телу. Я писала абсолютно всё, что приходило мне на ум, не выбирая, как в школьном сочинении, слова, не боясь, что мои записи кто-то прочтёт. Я писала для себя и для него, хотя и с горечью осознавала, что, скорее всего, уже больше никогда его не увижу.
      Так было целую неделю, и я уже почти смирилась с горькой мыслью о грядущем вечном расставании. Однако когда счёт пошёл уже не на дни, а на часы, моё сердце просто перестало подчиняться приказам разума. Ноги сами вели меня к входной двери, руки беспрестанно шарили по карманам в поисках телефона. Стараясь не попадаться бабушке и маме на глаза, я, как наркоманка, повсюду искала отобранный планшет, но всё-таки не могла его найти. Ложась спать, я уже твёрдо знала, что должна обязательно попрощаться со Львом.
      Настало утро. Моё последнее утро в посёлке. Ровно через сутки был запланирован наш отъезд из посёлка в Ульяновск, а из Ульяновска – на поезде на север. Я не сомневалась в своём решении. Я решила пойти к нему. Пойти во что бы то ни стало.
      Ни утром, ни днём покинуть дом не было никакой возможности. Однако вечером, когда небо уже окрасилось яркими красками заходящего солнца, такая возможность представилась. Мама и бабушка собрались вдвоём прогуляться по посёлку, оставив меня на попечение Клавдии. Но Клавдия помочь им не смогла, поскольку находилась в гостях у своей больной подруги.
– Ну вот, придётся теперь никуда не идти, – с сожалением сказала бабушка. – Такая погода хорошая, а дома придётся сидеть.
– Возьмите меня с собой погулять, пожалуйста! – сделав над собой усилие, простодушно, почти как в детстве, попросила я.
– Ты наказана! Ты что – забыла? – напомнила мне мама, явно не одобрив мою смелую идею.
– Я целую неделю не выходила из дома! Мам, у тебя есть сердце или нет?! Ну возьмите! Пожалуйста, – сделав жалобные глаза, вымолвила я.
– И в самом деле, Мариша, давай возьмём её, – неожиданно вступилась за меня бабушка. – Оставшись дома одна, она что угодно набедокурить может, а с нами…. Хотя бы будет на виду. И мы с тобой заодно воздухом подышим.
– Одевайся, – сунув мне в руки платье, подаренное Клавдией, мрачно велела мама.
      Выйдя на улицу, мы уже через десять минут покинули микрорайончик старых панельных пятиэтажек. Показался лес и невысокие меловые горы, а вместе с ними – частный сектор. В тускнеющем блеске клюквенно-красного заката ярко запылал бордовый металл знакомой коттеджной крыши. Это далёкое предсумрачное сияние, как свет первый звезды, воспламенил в моём сердце искру надежды на ещё одно, хотя бы короткое, свидание со Львом.
– Поля! Поля, куда ты?!– недоумённо закричала бабушка.
– Что это такое? А ну-ка вернись! – потребовала мама.
– Зачем только пошли сюда?! Бешеная девчонка!
      Но разве могли их голоса меня остановить? Я была неудержима, как домашний пёс, сорвавшийся с цепи. Я бежала изо всех сил. Я с непередаваемой головокружительной радостью чувствовала, что лечу, лечу к нему, с каждой секундой сокращая разделяющее нас расстояние. Я не думала о том, как попаду в дом, как объясню цель своего незапланированного визита. Я будто забыла о существовании Маргариты Виленовны, которую с огромной долей вероятности мне предстояло встретить.
      Мама и бабушка ещё долго кричали мне что-то вслед, однако так и не смогли меня догнать: я со всех ног мчалась к заветному дому Загряжского. Прохладный ветер развевал мои волосы, но сгустившиеся июньские сумерки мягко обнимали меня своей бархатной синевой. Я буквально влетела в приоткрытые чёрные ворота и чуть не упала, на всей скорости врезавшись в кого-то высокого и очень приятного на ощупь, такого твёрдого, гладкого и соблазнительно тёплого под тканью чёрной футболки.
– Эй, осторожнее! – властно останавливая меня рукой, деликатно упрекнул неизвестный каким-то знакомым, страшно знакомым мне голосом.
Моё сердце насквозь пронзила огненная стрела блаженства. Я посмотрела в лицо прохожему, и радость ослепительным красочным фейерверком вспыхнула в моей груди.
– Лев! – прошептала я, всё ещё не веря своему счастью. – Лев, неужели это ты?
– Я. Точнее, то, что осталось от меня после того, как ты меня бросила, – засмеялся он, обнажая свои белоснежные зубы. – Меня, Льва Загряжского, бросила девушка! Это был первый случай в мировой истории!
– Я не бросала тебя, честное слово! Я просто не имела никакой возможности так или иначе с тобой пообщаться, – оправдывалась я учтивыми официальными фразами, со стыдом осознавая всю их неуместность и глупость.
      Он стал смотреть на меня совсем по-другому, совсем не так, как раньше. Мы стали ближе, и мы оба чувствовали это, хотя и пытались скрыть: он – из-за своей неисцелимой царской гордости, я – от банального смущения.
      Его очередная усмешка стала непреодолимым испытанием для моего характера. Я больше не смогла терпеть. Я повисла у него на шее и вне себя от счастья стала без разбора покрывать его лицо бессчётными поцелуями. Отросшая к вечеру щетинка Загряжского слегка покалывала мои губы.
– Куда ты так летела, что чуть не сбила меня с ног? – обнимая меня за талию, полюбопытствовал Загряжский, который уже давно знал ответ на свой вопрос, но как обычно распускал свой павлиний хвост.
– Я к тебе! Лев, я к тебе! – обезумев от радости, повторяла я. – Какой ты тёплый! Какой ты красивый! Как мне было плохо без тебя!
– Я писал тебе, звонил. Причём не раз и не два. Где же ты была?
– В аду я была, Лев. В настоящем аду, причём не выходя из собственной квартиры. Меня наказали как маленького провинившегося ребёнка. У меня всё отняли: телефон, планшет, деньги, компьютер. Мне запретили выходить из дома даже чтобы вынести мусор, даже в магазин за хлебом! И всё из-за этих изумрудных серёжек! Вот зачем ты надел на меня эти серьги? Зачем? Мне было так стыдно перед Маргаритой Виленовной, перед мамой, перед бабушкой!
– Ты хотела их примерить – я видел это по твоим глазам. В твоих глазах были огоньки желания. Прости, я не думал, что ты забудешь их снять, – извинился Лев, однако не захотел тратить время на обсуждение произошедшей неприятности и впервые позволил своему внутреннему ликованию выплеснуться наружу. – Так значит, ты всё-таки вырвалась! Вырвалась! Рыжик…. Ты такая молодец, что пришла!
      Ещё мгновение – и он присосался к моим губам так жадно, что я едва устояла на ногах. Я целовала его в ответ, по крайней мере, пыталась, ибо он не хотел передавать мне инициативу.
– Я не просто так пришла к тебе, Лев, – упало с моих губ горькое признание, когда он отпустил меня. – Я попрощаться пришла.
– Что? – чуть нахмурившись, переспросил Загряжский.
– Я завтра уезжаю на север. Поезд идёт до Нового Уренгоя, а дальше отец нас с мамой на машине встретит.
– Неожиданный поворот. Ты замёрзла. Пойдём, погреемся! – предложил Лев.
– А Загряжская?
– А нет сегодня Загряжской!
– Как?
– А вот так: нет и нет. И не будет. Пойдём!
      Мы неспешным шагом пошли по дорожке к дому.
– Точно не будет? – не веря во второе удачное совпадение, спросила я. – Значит, мы с тобой будем одни, совсем одни?
– Да, – горячим шёпотом, не голосом, а одним лишь неровным дыханием ответил Загряжский.
– Значит, у нас есть ещё целая ночь?
– Целая ночь и остаток вечера, – уточнил Лев.
      Он повёл меня в дом: не к главному крыльцу, через которое я привыкла заходить, а к потайному чёрному ходу.
– Мама с бабушкой могут прийти, – предупредила я его. – Они будут искать меня. Я ведь сбежала!
– А мы на все замки закроем двери и никого не впустим в наш рай, – ничуть не испугавшись возможности очередного вторжения незваных гостей, ответил Лев. – Пусть думают, что никого нет дома!
      В коттедже, как и ровно неделю назад, был выключен почти весь свет.
– Ты экономишь на электричестве? – пошутила я.
– Вообще-то нет. Просто…. – Загряжский запнулся и мастерски сменил тему. – Тебе кофе сварить?
Я безмолвно кивнула, не смея ему отказать. Мне безумно хотелось согреться изнутри, полакомившись чем-то горячим вкусным. К тому же, мне было очень любопытно посмотреть, как он готовит кофе.
      Мы вошли на кухню, и я невольно залюбовалась интерьером этой комнаты. Полутьма не позволяла атрибутам роскошного уюта давить на меня слишком сильно, а включенная подсветка огромного, выполненного из тёмного дерева, кухонного гарнитура, наполняла помещение приятным мягким сиянием. Лев с хозяйской неспешностью достал и открыл красивую стеклянную банку, полную кофейных зерён.
– Я никогда не видела такого кофе, – разглядывая неизвестный логотип, призналась я.
– Это «Копи Лувак» – индонезийский элитный сорт, предназначенный только для очень богатых гурманов. Зверюшки-мусанги поедают плоды кофейных вишен, переваривают мякоть и испражняют зёрнышки. Эти зёрна собирают, моют, сушат и.… Как видишь, их целая банка! – пояснил Лев, но тут же неслышно засмеялся и пригладил рукой прядь своих непослушных волос, упавшую на лицо. – Да не пугайся ты. Разве я заставил бы тебя пить такую дрянь? Сам бы выпил, наверно, только под страхом смерти. На самом деле это просто дорогой финский кофе. Вкус детства. Я всегда беру такой, когда приезжаю в Хельсинки.
      Я вздохнула с облегчением, обрадовавшись тому, что мне не придётся переваривать кофе вторично после каких-то индонезийских мусангов. Однако услышав о Финляндии, я не смогла не вспомнить случайно подслушанный неделю назад у кухонной двери разговор.
– Ты знаешь, я слышала, как ты говорил тогда о Лике с Маргаритой Виленовной и её подругой, – стараясь казаться как можно спокойнее, поделилась с ним я.
– Ну что это такое?! Опять Лика! – насыпая в турку крупные и ароматные кофейные зёрна, засмеялся Лев.
– Нет, Лев. Я не о ней. Я немного о другом… Я просто хотела спросить тебя. Ты ведь не сможешь быть верным мне, да?
– Что ты подразумеваешь под словом «верность»? – размалывая зёрна в кофемолке, спросил Лев. – Верность может быть разной.
– Ты не сможешь любить меня и не смотреть на других. Ты не сможешь не любоваться другими взрослыми девушками, не сможешь не общаться с ними…. Близко. Т, да?
      Последняя фраза прозвучала так глупо, что я тотчас перестала говорить. Лев усмехнулся, закончил перемалывать зёрна и залил их кипятком:
– Ты объединяешь два совершенно разных понятия, Рыжик. Связь с женщиной не всегда происходит по велению разума и сердца. На такие поступки далеко не всегда толкает любовь.
– Если не любовь, то что тогда? Скука? Жажда вдохновения? – предположила я.
– Вдохновение в женщинах ищут лишь творческие люди. Я тоже делаю это, причём регулярно. Но это нельзя объяснить только жаждой вдохновения. В основе влечения лежит потребность, причём даже не духовная, а физиологическая, – включив электрическую плиту, ответил Загряжский и поставил турку на конфорку. – Её обычно называют потребностью в продлении рода, когда говорят о ней с детьми. Она стоит в одном ряду с потребностью в еде и сне. Женщины тоже имеют такую потребность, но она выражена немного по-другому, в более благородных и возвышенных стремлениях. Мужчина стремится взять, причём взять как можно больше, подчинить, добиться, завладеть. А женщина, напротив, мечтает отдать любимому человеку всё: невинность, молодость, здоровье, красоту. Женское тело совершенно, гармонично и прекрасно. Оно способно выносить и выкормить ребёнка, подарить жизнь и не одну. Оно, порой такое изящное и хрупкое, целых девять месяцев питает и оберегает нерождённое дитя, а потом, при родах, терпит адскую боль. И после родов вы неразрывно связаны с младенцем: вы целый год кормите его грудным молоком, не думая о своей фигуре. А наша роль так коротка и так проста! Дело всего-навсего в одной крохотной подвижной клетке, которая сама знает, что делать. Всё! Мы забываем о том, какие вы переживаете мучения, какие жертвы приносите. Мы до сих пор примитивны, первобытны, необузданны. Нами правят больше инстинкты, чем чувства. Эгоистичная навязчивая мысль о самонасыщении ни днём, ни ночью не даёт нам покоя. Мы немного по-другому воспринимаем мир. У нас лучше развито прямое зрение, что помогало далёким нашим предкам выслеживать на охоте добычу. У нас почти всё тело покрыто волосами – это тоже признак дикого животного. Вспомни: у львиц не бывает гривы, а у львов, наоборот….
– У тебя почти нет волос ни на груди, ни даже на ногах, – вспомнив его голый торс и на редкость гладкие для мужчины нижние конечности, с улыбкой возразила я.
– Это мало что меняет. Зато на лице они растут с сумасшедшей скоростью. Если бы ты знала, как неудобно брить шею! – расхохотавшись, Лев едва не расплескал из красивой металлической турки горячий чёрный кофе. – Прости, я тебя чуть не облил.
– Да ничего. Ты бы попросил меня – я бы тебе помогла.
– Вот будем жить вместе – тогда и посвящу тебя в этот интимный процесс, – загадочно пообещал Лев, разливая обжигающий напиток собственного приготовления в две небольшие чёрные чашки. – Вот и всё. Что тебе ещё добавить? Молока, мороженого, сливок?
– Всего сразу и побольше, – нескромно ответила я. – Лев…. Лев, а у тебя есть конфеты?
      Он ничуть не удивился моему вопросу, но не мог не посмеяться надо мной.
– Сейчас посмотрим. Вроде оставалось немного, – улыбнулся Загряжский и, ненадолго отвлёкшись от приготовления кофе, гостеприимно распахнул передо мной застеклённые дверцы буфета.
      «Мишка на севере», «Белочка», «Сказки Перро», полная хрустальная вазочка грильяжа и трюфелей, песочное печенье, политое тёмным шоколадом – две полки просто ломились от угощений, купленных будто специально для меня.
– Бери всё, что хочешь, не стесняйся, – привёл меня в сознание щедрый Загряжский. – Твой кофе давно уже готов!
      Я не стеснялась. У меня, напротив, просто разбежались глаза от такого изобилия сладостей. Моя мама тоже всегда любила полакомиться вкусным печеньем и конфетами, однако она быстро полнела от них, и отец запрещал ей увлекаться сладким. Я с наигранной нерешительностью взяла две самые красивые конфетки и, простодушно поблагодарив хозяина, закрыла дверцы буфета. При возможности я взяла бы больше, но мне не хотелось показаться Льву обжорой. Он и так наверняка считал меня неисправимой сладкоежкой.
      На овальном обеденном столе из гладко отполированного дерева тёмно-шоколадного оттенка лежало несколько плетёных салфеток, похожих на китайские циновки. Меня невольно удивила форма сахарницы и солонки. Первая напоминала колодец, вторая – древнегреческую амфору. Пока я разглядывала рисунки египетских женщин на разделочных досках, кружева на тёмно-бежевых занавесках и причудливые узоры на полотенцах, Лев умудрился плеснуть себе в кофе немного коньяка.
– Ты когда-нибудь сопьёшься, – сорвался с моих губ смешливый упрёк.
Запечатлев боковым зрением сверкнувшее в полутьме бутылочное стекло, я подошла к Загряжскому сзади и обняла его за плечи.
– Мой отец всегда так пьёт, – тотчас оправдался Лев и убрал коньяк на место.
– Это какая-то финская традиция?
– Нет, – засмеялся Загряжский. – Это его личная особенность.
– Он, как я чувствую, весь у тебя состоит из особенностей в силу своей национальности. Его ведь зовут Вилли?
– Виллэ Оскари Ронкайнен, – поправил Лев с таким финским акцентом, что я едва не рассмеялась. – Ах да, у меня ведь ещё есть дедушка Оскари. Оскари Матиас Ронкайнен. Он работает оленеводом. У него даже имя означает «любитель оленей». Они живут в деревне вместе с бабушкой. Бабушку зовут Ирина Вячеславовна, она русская, уроженка Ленинградской области.
– И она тоже Ронкайнен?
– Конечно, – ответил Загряжский. – У меня в Финляндии две тёти, два дяди и целая куча двоюродных братьев и сестёр. Особенно хорошо я общаюсь с кузенами Фредриком и Рупом. Только я их вечно путаю: они близнецы. Им обоим по семнадцать лет. Они такие белые, голубоглазые, обожают ловить рыбу и петь под гитару. Это они в меня.
Он уселся на стул, и я как-то сама собой опустилась к нему на колени. Загряжский не возражал. Он точно знал заранее, что я это сделаю. Лев ни на миг не растерялся. В его взгляде ни на секунду не обозначился незаданный вопрос. Бледно-оранжевая кухонная подсветка как-то особенно окрашивала его лицо. Кожа Льва источала чистое и ясное матовое сияние, а его серые глаза искрились, как пушистый снег в солнечный день. Однако мне становилось жарко от пристального взгляда этих глаз. Я придвинула чашку и глубоко вдохнула запах сваренного Загряжским кофе – изысканный арабский аромат любви.
– Весело у вас, – представив Льва, окружённого целой толпой финских родственников, улыбнулась я. – Хорошо тебе: ты там никогда не бываешь одинок.
– С одной стороны хорошо, но с другой стороны плохо, – размешивая чайной ложкой коньяк в своём кофе, искренне признался он. – Шум и вечная толкотня быстро мне надоедают. Бывают минуты, когда просто посидеть в тишине и покое, прислушаться к себе, подумать о вечном. Я не могу писать стихи или музыку, когда мне мешает кто-то посторонний. Чаще всего вдохновение приходит ко мне дома, в Петербурге. В Петербурге я могу жить жизнью свободной творческой личности – это меня в нём и привлекает. Но я не могу не бывать в Финляндии: это моя вторая родина. Там живёт моя мама, мой отец. Моя мама – замечательная женщина редкой в наше время интеллигентности и красоты.
– Она похожа на Маргариту Виленовну? – вспомнив разговор Загряжской с подругой Женей, спросила я и неторопливо развернула первую шоколадную конфету.
– Я бы даже сказал, что очень похожа, – ответил Лев, забавляясь тем, как я шуршу блестящим фантиком. – Она немного мягче, снисходительнее, у неё немного другой стиль жизни. Она постоянно путешествует, впрочем, как и многие актрисы. Она мечтает о том, чтобы я стал известным актёром. А отец всегда говорил: «Лучше всего, если он выберет свою дорогу сам. Может, он хочет, как и его дед, оленей разводить». Я люблю отца. Мы хорошо понимаем друг друга, хотя он и плохо знает русский язык. Я очень благодарен ему. Он научил меня говорить по-фински. Он вообще меня многому научил.
– Чему, например? – полюбопытствовала я.
– Хотя бы водить авто. Я с раннего детства, лет, наверно, с восьми, ездил по двору на его старом «BMW». Раза четыре, наверно, въезжал в соседский забор. Но родители поддерживали эту мою инициативу. Они подарили мне чёрный «Ягуар» на двадцатилетие.
– Значит, теперь у тебя есть своя машина?
– Конечно. И машина, и права, – с удовольствием похвастался Загряжский. – Причём, не покупные, а самые настоящие. Я сдал с первого раза. Вообрази!
– Покатаешь как-нибудь? – с внутренним восторгом представляя его за рулём автомобиля, спросила я, хотя и знала, что моё желание вряд ли когда-нибудь сбудется.
– Приедешь ко мне в Питер – покатаю, – гордо пообещал Лев.
      Я не знала, серьёзно ли он говорил мне о совместной жизни и о Петербурге. Однако, объективно оценивая свои возможности, я делала вывод, что всё это не больше, чем шутки, призванные поднять мне настроение.
– Но ведь в контакте ты Загряжский. Значит, у тебя фамилия по матери? – уточнила я, дожёвывая уже вторую, оказавшуюся ещё вкуснее первой конфету.
– Вообще-то в паспорте у меня фамилия двойная: Загряжский-Ронкайнен. Русская часть – для России, финская – для Финляндии. Слушай, а пойдём ко мне? – неожиданно предложил Загряжский и нежно прикоснулся своими немного влажными от кофе губами к моей шее.
– Пойдём, – вставая с его колен, покорно кивнула я. – А зачем?
– Как зачем? – округлив глаза, произнёс Загряжский, будто я спросила его, зачем надо чистить зубы или умываться по утрам. – Полежим, поговорим, пообнимаемся на прощание. Ведь ты за этим пришла ко мне, разве нет?
– Ты прав, – вспомнив о цели своего визита и о том, что это последняя наша встреча, ответила я, и моё сердце внезапно наполнила невыносимая грусть.