Глава 14. Вечность спустя

Год. Какое короткое, обманчиво короткое слово! Однако именно так люди почему-то назвали триста шестьдесят пять суток, четыре времени года, один полный оборот Земли вокруг Солнца. Для меня этот год был чем-то бесконечным. Я окончила десятый класс без троек, с горем пополам подтянув до нетвёрдой четвёрки химию и разрешив проблему с биологичкой, будто намеренно занижавшей мне оценки в прошлом году.
      О Льве я первое время никому ничего не рассказывала, но потом, в середине октября, всё-таки проболталась лучшей подружке Сашке Щегловой, что познакомилась летом с красивым и талантливым взрослым парнем, перспективным певцом, гитаристом и актёром из Петербурга. Я рассказала ей всю свою историю, начиная со своего первого визита в дом Загряжской и заканчивая нашим со Львом прощальным вечером накануне моего отъезда на север, однако умолчала о некоторых сокровенных подробностях, которые решила сохранить в тайне. Я не описывала подробно всё, что мы вытворяли в спальне Маргариты Виленовны, и, конечно, не призналась подруге, о чём так настойчиво просила Льва в наш последний вечер.
      Я ходила в школу и в музыкалку, встречалась после школы с подругами и гуляла с ними допоздна, за что мне часто попадало от родителей, выступала на сцене, участвовала в соревнованиях по бегу и по плаванию. Четверть часа перед сном всегда уделяла дневнику. Я не писала много, но и вовсе не писать тоже не могла: ведение дневника крепко вошло у меня в привычку. Мои самые яркие впечатления и самые сокровенные мысли будто сами собой просились из-под стержня ручки на строки разлинованной тетрадной страницы. Я не сдерживала своих эмоций, выплёскивая их на бумагу, и поэтому как зеницу ока берегла свой дневник. Никто и не догадывался, что я веду его.
      Со Львом я общалась не так часто, как мне этого хотелось бы. Его популярность в сети стремительно росла, хотя он был онлайн только два-три вечера в неделю, объясняя своё недолговременное присутствие в сети большой нагрузкой в университете и упорной работой над каким-то новым проектом. Я неоднократно пыталась выпытать у него, что это за проект, однако Загряжский лишь хитро улыбался и ловко увиливал от ответа, распушая свой лисий хвост. За целый год мы поговорили по скайпу всего четыре раза: в июле, в августе, в октябре и в январе. Однако я не могла упрекнуть Загряжского в том, что он уделяет мне слишком мало внимания или, тем более, в том, что он забыл обо мне. Лев отвечал на все мои сообщения, искренне интересовался, как у меня дела с учёбой и со здоровьем, писал немало тёплых и волнующих слов о своей любви и о своём страстном желании, которое только усилили разделившие нас километры.
      Кроме того, он поздравлял меня со всеми праздниками, причём не ограничивался одними лишь словесными поздравлениями, а щедро наполнял мою жизнь неожиданными и приятными сюрпризами.
      Первый сюрприз ждал меня под Новый год, когда он прислал мне флакон прекрасных свежих духов и коробку бесподобных петербургских конфет с ликёрной начинкой. Получив новогодний подарок, я поскорее отправила Льву в ответ дорогой, купленный в Надыме ежедневник. Между первой и второй страницами ежедневника я положила свою фотографию, которую Лев впоследствии пообещал беречь как талисман удачи.
      Накануне дня Святого Валентина я вновь обнаружила в почтовом ящике извещение о посылке, и уже на следующий день притащила с почты огромного плюшевого медведя с красным сердечком в мягких лапках. Кроме игрушки Лев прислал мне большую, украшенную нежными весенними цветами валентинку со стихотворным поздравлением собственного сочинения:
Моя любовь к тебе бездонна, необъятна.
Пусть жар её тебя, как пламя, согревает.
Ты органична и нежна невероятно,
Тебя прекраснее на свете не бывает.
Одно желание терзает моё сердце,
Не оставляя шансов мирному покою.
В февральский день одной тобой хочу согреться,
Одной тобой, моя любовь, одной тобою!
      Я долго ломала голову, что подарить Льву на двадцать третье февраля. Купить ему красивую новую рубашку в моём посёлочке у меня не было никакой возможности. В бритвах и средствах для бритья я мало что понимала, тем более, не знала, чем именно он привык бриться. С ароматом туалетной воды и маркой одеколона боялась ошибиться. Я не знала Льва так близко, чтобы дарить ему такие подарки. В конце концов, я купила ему коврик для компьютерной мыши с изображением северного сияния и дорогую именную ручку.
      Щедрости Загряжского не было границ. В Международный женский день я тоже не осталась без подарка. Восьмого марта, ровно в три часа дня, в мою дверь постучали, и на пороге появился мужчина с красивым букетом из десяти свежих розовых розочек. Не помня себя от счастья, я развернула прилагавшуюся к букету крошечную открытку, подписанную знакомым почерком Загряжского, и с замиранием сердца прочитала: «С восьмым марта, мой светлый нераскрывшийся цветок! Отцветут эти розы – ты никогда не отцветай!»
      Я немедленно спрятала записку, так как скрывала от родителей то, что по-прежнему общаюсь со Львом. Я не вспоминала о нём в разговорах, не ставила его на заставку ни на телефоне, ни на планшете, не включала его песни, когда дома ещё кто-то был. Я любила его тихо и безмолвно, но моя любовь день ото дня становилась только сильнее и жарче. Мне снились его нежные ласки и влажные поцелуи, наша поездка в Петербург, наша первая ночь в одной постели, безумная и страстная. Я зачёркивала числа в календаре, объясняя это тем, что считаю, сколько времени осталось до каникул. На самом деле я считала дни до встречи с ним – с моим любимым Загряжским, который пообещал мне, что восемнадцатого июня снова приедет в посёлок.
      Поначалу тысячи километров, разделявшие нас, казались мне непреодолимыми. Но уже в начале весны я почувствовала, что долгожданный миг нашей встречи стремительно приближается не только с каждым днём, но и с каждым часом, с каждой неуловимой долей секунды. В мае я уже чувствовала себя мотыльком, порхающим над лугом, на котором вот-вот распустятся долгожданные волшебные цветы. Счастье, головокружительное и манящее, горячей мармеладной волной бежало мне навстречу. И я тоже бежала навстречу этой волне, стараясь не останавливаться и не спотыкаться, ведь каждый шаг важен на пути к цели.
      Мне не верилось в то, что я покидаю родной северный край и снова еду в бабушкин посёлок, в то, что я снова увижу Льва, смогу не только посмотреть на него и услышать его голос, но и прикоснуться к нему, обнять, поцеловать. Прижаться к его груди, услышав неровное от лёгкого волнения дыхание и слегка учащённое чувствами биение сердца. Нежно пройтись губами по слегка колючей коже его щёк и подбородка, утопая в грозовом омуте жемчужно-серых глаз, запустить пальцы в его густые тёмно-русые волосы, прижаться к нему крепко-крепко, чтобы ощутить пленительное тепло стройного, но мужественного и сильного мужского тела.
      Он назначил мне свидание ещё за две недели до заветного дня. Мы впервые в жизни договорились встретиться в общественном месте или, как выразился Загряжский, на нейтральной территории – в старом парке, где когда-то давно, ещё в советские времена, стояли аттракционы. Теперь аттракционов не осталось: их давно растащили на металлолом. Местом встречи была назначена сцена, вернее, та невысокая, вросшая в землю, слегка прогнившая дощатая площадка, что от неё осталась.
      Я торопилась к месту встречи, стыдясь рождавшихся в моей душе пламенных желаний. Я боялась того, что просто задушу его в приветственных объятьях или повалю его на траву, повиснув у него на шее. К счастью, один лишь вид Загряжского, вызвавший у меня сначала застенчивое изумление, а потом непередаваемый восторг, перечеркнул опасную необузданность моих чувств.
– Лев! – захлёбываясь счастливым смехом, закричала я и со всех ног помчалась к сцене по невысокой свежей траве.
«Где лев? Какой лев? – встрепенулись сидевшие недалеко от меня на скамейке старушки. – О господи, боже мой!»
      Ни довольно короткое платье, ни высокие тонкие каблуки не стали помехой для моего сумасшедшего бега. Я совсем не думала о том, как я выгляжу со стороны. Все мои мысли занимал только он.
      Я не ошиблась: на ступеньках сцены сидел не кто иной, как мой любимый Загряжский, но… Господи, как сильно он изменился за этот год! Как преобразился его внешний облик! Взглянув на Льва, я так и обмерла, сражённая наповал его страшной, теперь уже, действительно, страшной красотой.
      Узнав меня, он неспешно, будто бы лениво поднялся. Лев стоял около обветшавшей сцены, с таинственной белоснежной улыбкой пряча что-то за спиной. Лишь когда я вплотную приблизилась к нему, он сделал решительный, один-единственный шаг мне навстречу и, как шпагу, выхватил из-за спины душистый букет из пяти белых роз.
– Лев, это ты! – не помня себя от радости, воскликнула я. – Неужели ты?
– Привет, моё солнце. Как видишь, «я» бывают разные, – усмехнулся Загряжский и протянул мне букет. – Это тебе!
      Я инстинктивно схватила цветы, однако ни на миг не вынырнула из чарующего звёздного омута его ставших ещё красноречивее и выразительнее серых глаз.
– Спасибо! – поблагодарила я, чмокнув его в щёку. – Все эти украшения, эта одежда… Лев, скажи: что с тобой?
– Ничего, – как ни в чём не бывало ответил Загряжский. – Ты видишь перед собой Льва Загряжского-Ронкайнена таким, какой он есть на самом деле. Его истинное лицо, его душу. Тебе придётся привыкнуть, Рыжик. Теперь я буду так выглядеть всегда.
– Ты…. Ослепительный! – невольно зажмурившись от солнца, ярко вспыхнувшего на его нашейной цепочке, воскликнула я.
      Тут мы оба не выдержали. Любовь оказалась сильнее, чем его гордыня и моя скромность. Он властно притянул меня к себе и по-вампирски впился в мои губы. Целовал долго и страстно, заставляя задыхаться от непривычной нехватки воздуха и знакомого, но давно забытого наслаждения. Я пыталась отвечать ему, не чувствуя под своими ногами Земли, не ощущая ничего, кроме его горячих ненасытных губ, обжигаясь огненной мятой его тяжёлого дыхания.
– А ты выросла, – отсканировав меня проницательно-горячим взглядом, заметил Лев, когда наши губы разомкнулись, и я неслышно засмеялась от счастья.
– На четыре сантиметра, – с гордостью уточнила я. – Во мне теперь сто шестьдесят семь!
– И повзрослела, – с придыханием добавил Загряжский, а затем до неприличия развязно положил руку мне на сердце.
      Мне стало невыразимо приятно от уже знакомого, но размытого в памяти временем прикосновения Загряжского. Однако я не могла одобрить его жеста на улице, на глазах у десятков старушек, которые вполне могли оказаться знакомыми бабушки или Клавдии Шмагиной. К тому же, у меня возникло какое-то дикое детское желание поставить моего новоиспечённого металлиста на место, хотя бы на несколько мгновений показаться ему неприступной и твёрдой.
– Не слишком ли ты много себе позволяешь? – ущипнув его для порядка за щёку, скопировала тон Загряжской я.
      Секунда молчания – и мы оба засмеялись. Сначала Лев, потом – я, не в силах устоять перед вирусом его заразительного безудержного смеха.
– Прости, не сдержался, – слегка поморщившись от боли, причинённой моим маникюром, извинился Лев. – Я просто вспомнил, как ты однажды позволила мне это…. В постели.
– Дурак! – воскликнула я, поймав во взгляде совершенно распустившегося Загряжского отблески довольно откровенного намёка.
– А что? Разве я не прав? – будто нарочно не унимался Лев, попутно гладя меня по волосам и по плечам.
– Ты прав, но это прозвучало так, как будто мы любовники, – с трудом подавив в себе истерический смех, негромко ответила я.
– То, что мы не любовники, вполне поправимо, – бесстыдно заявил Загряжский.
– Да что с тобой случилось за год? – невольно сорвалось с моих губ.
– Ничего. Рыжик, на самом деле ничего. Я просто очень, очень давно тебя не видел. Духовно мы были вместе, я любил тебя разумом, ты любила меня всей душой, но физически…. Физически мы отдалились друг от друга. Я должен привыкнуть к твоему присутствию, к тому, что ты снова рядом. Сейчас я, если честно, воспринимаю это слишком… неспокойно. Даже опасно неспокойно для тебя. Поэтому я и назначил тебе встречу на нейтралке. Так-то мы вполне могли бы встретиться и у меня. Помнишь, что я говорил тебе на кухне? Женщина имеет большее право именоваться человеком. Она ближе к человеку, ею правят чувства, а не звериные инстинкты. Ты повзрослела, похорошела, но всё такая же худенькая, хрупкая, – закончив философствовать, вымолвил Лев и нежно, совсем как в прошлом году, обнял меня за талию.
– Ты тоже стройный, но…. Господи, Лев, твои руки! – воскликнула я, когда он временно высвободил меня из своих объятий и скинул кожанку, оставшись в чёрной футболке с каким-то непонятным огненным символом. – Их же вообще невозможно узнать!
– Что руки? Что с ними не так? – разлядывая почему-то ладони, спросил Загряжский, который, как обычно, уже прекрасно понимал, что я имею в виду.
– Нет, вот здесь! – поглаживая его по бицепсам, уточнила я. – Мышцы, Лев! Ты, наверно, весь этот год прожил в спортзале.
– Да? Разве так заметно? Я ходил-то всего три раза в неделю, – удивлённо признался он и окинул свои бицепсы таким наигранно изумлённым взглядом, точно увидел их в первый раз. – Один час тренажёров и один час бассейна. Ну и дома по мелочи в свободное от репетиций время. Гантельки там всякие.
      Он ужасно гордился тем, что привёл себя в форму, и я это чувствовала. Даже актёрский талант не помог Загряжскому скрыть безграничное довольство собой. Я не могла упрекнуть его в самовлюблённости, ведь ему, действительно, было чем гордиться: рельефные стальные мышцы на его плечах и руках вызывали у меня неудержимый восторг. Я невольно расплылась в улыбке, представив его обнажённый торс, от крепких, слегка выпирающих ключиц до подтянутого живота, на котором от упорных тренировок, наверно, ещё явственнее очертились кубики пресса.
– Чёрная кожа, все эти украшения, цепи. Что побудило тебя к такой смене имиджа? – поинтересовалась я, едва найдя в себе силы стереть с лица влюблённую улыбку.
– Новый стиль жизни, Рыжик. Новая музыка, новые места, новые люди. Музыка…. Если бы ты знала, какое это счастье – писать музыку! Писать и исполнять свои песни, превращать набор бессмысленных одиноких нот и звуков в реалистичные картины, такие же живые, как и жизнь, в истории, которые едва ли возможно описать словами, в чувство! Это страстное чувство так и рвётся из-под твоих гитарных струн, оно заполняет всё пространство от земли и до самых небес, и сотни, тысячи отчаянных молодых сердец начинают биться с твоим сердцем в унисон. Это обращённые на тебя горящие глаза, это поднятые руки…. Это цунами. Это буря эмоций. Я наконец-то нашёл себя, я счастлив! – неслышно смеясь, почти закричал Загряжский. – И я с удовольствием поделюсь с тобой своим счастьем…. Оно ведь не пирог: его от того, что им делишься, меньше не становится.
– Хорошо. Это всё, конечно, здорово. Но зачем ты покрасил волосы? Тебе не нравится твой натуральный цвет? – наконец, решилась спросить я.
– Мой натуральный цвет мне нравится, ты успокойся. Это был чистой воды эксперимент. Захотелось попробовать, сделал себе несколько тёмно-красных вихров. Это был тоник. Он уже почти смылся, – ничуть не обидевшись, без сожаления пояснил Лев. – Я насчёт длины довольно долго сомневался. К зиме почти до плеч отросли, я постричь концы на пару сантиметров хотел, а меня в салоне девушка не так поняла. Вообще криворукая какая-то попалась. Отхряпала криво, потом равняла два часа. Вид в итоге получился идиотский, что-то вроде неудачного женского каре. Пришлось дома у друга машинкой постричься. Я его как вменяемого человека попросил много не снимать. Так нет ведь! Постриг меня под себя, и это был кошмар. Я к очень коротким волосам вообще не привык. Не мой это стиль – с недельной щетиной на голове ходить. Ощущение было противное, чувствовал себя лысым. Хоть парик надевай. Хорошо, что волосы быстро растут. К лету опять отросла почти такая же длина.
– Много твои волосы за год пережили, – дослушав его историю, улыбнулась я.
– Я и сам много за этот год пережил. Столько всего нового попробовал! – признался Лев, однако, упрекнув себя в излишней откровенности, во избежание нежелательных расспросов вновь заговорил о волосах. – Как я тебе с такими?
– Тебе идёт. У тебя очень приятные волосы, такие густые, – честно ответила я. – Ты их дальше не хочешь отращивать?
– Нет, – засмеялся Загряжский, вероятно, представив себя с метровой гривой. – Длиннее плеч мне не пойдут. У меня в Питере есть друг, у которого волосы до середины спины. Ходит всегда с распущенными. Ему очень идёт. Единственный минус: его старики и старушки со спины принимают за девушку.
      Мы заглянули в небольшой магазинчик недалеко от парка и купили по мороженому. Несмотря на все мои уговоры, Загряжский всё-таки заплатил за меня и остался довольный тем, что последнее слово осталось за ним.
– Мне, конечно, надо будет привыкнуть к твоему новому облику, – откусывая вафельный рожок, призналась я Загряжскому. – Но ведь ты изменился не только внешне, но и внутренне. У тебя даже взгляд поменялся. Даже твои глаза теперь, как железо, блестят! И ещё… Ты так смотришь на меня, как будто сейчас съешь.
– Не съем, только попробую. Я целый год только об этом и мечтал! – продолжая изучать мою фигуру взглядом, как-то странно пошутил Лев. – Помнишь, как нас едва не застукали в спальне? А вечер наш последний помнишь? Кухню, кофе, разговоры о Финляндии и мысли… совсем о другом?
      Воспламенённая одной лишь искрой воспоминаний, я вспыхнула как сухая щепка. Я вспомнила себя прежнюю и испугалась своей прошлогодней наивной настойчивости и безрассудной решительности. Да, преодолённый когда-то страх вновь вернулся ко мне. Я с удивлением поймала себя на мысли, что не чувствую больше того совершенного бесстрашия перед непредсказуемым Загряжским, хотя и по-прежнему пылаю к нему далеко не платонической, даже ещё более жаркой, чем в прошлом году любовью. Я выросла? Может быть. Однако легче мне от этого не стало.
– Не надо, Лев, мне так стыдно об этом вспоминать, – отведя взгляд в сторону, через несколько секунд попросила я, понюхала розу и с негодованием почувствовала, что краска смущения густо заливает мои щёки.
– Тебе стыдно вспоминать о моём отказе, а не о своём желании, – безо всякого труда раскусил меня Загряжский. – Я понимал, что ты ещё ребёнок, что ты получишь психологическую травму и не получишь ни капли удовольствия, я не хотел причинять тебе боль, которая в таких случаях просто неизбежна, но, если честно, еле сдержался. Я люблю тебя, как и всякий мужчина любит женщину, разумом и телом. У каждого из них своя правда. Как хорошо, что разум тогда победил, что я нашёл в себе силы отпустить тебя такой же непорочной, как и впервые впустил когда-то в свой дом. Ты кстати не забыла, что я тебе обещал?
– Конечно, нет! Как я могла забыть?! Хотя.… Подожди, – только что осознав весь смысл его фразы, остановилась я. – Ты имеешь в виду…. Неужели мы с тобой, действительно, когда-нибудь поедем в Питер?
– Да! Ты можешь быть в этом абсолютно уверенной. И не когда-нибудь, а завтра, – с гордостью уточнил Загряжский. – Так что вам придётся поторопиться со сборами, Полина Алексеевна. Много с собой не берите, только самое-самое необходимое.
– Какое счастье! Нет, всё это мне снится, – любуясь отражённым небом в его ставших ещё огромнее и прекраснее за этот год глазах, прошептала я и ущипнула себя за руку, однако не проснулась. – Это самый замечательный в моей жизни сон!
      Я встала на цыпочки и крепко поцеловала Загряжского прямо в губы, спровоцировав его на второй поцелуй, который оказался намного наглее и небрежнее первого, но доставил мне только больше головокружительного удовольствия.
– Лев, а как же билеты? – опустившись с небес на Землю, спросила я. – Ведь на завтра, наверно, уже нет.
– Билеты есть, – едва я успела договорить, уверенно сказал Лев. – Я их уже купил. Месяца два, наверно, назад. Помнишь – ты присылала мне весной ксерокопию паспорта? Ты ещё спрашивала: «Зачем?». А я ответил: «Это сюрприз». У меня сначала были мысли о самолёте, но с билетом для тебя не получилось. Зато с поездом всё прошло на ура. СВ-вагон не прицепляют, поэтому пришлось взять два билета в купейном. К тому же, Дыбов, Серп с Лучом. Они поедут в соседнем купе. Чёрт, а ведь ты ещё о них не знаешь!
– А кто они? – с подозрением к странным, будто бандитским кличкам, но не без искреннего любопытства спросила я.
– Люди! – забавляясь моей реакцией, ответил Лев. – Луч – это наш незаменимый виртуозный ударник, но в жизни он безобидный и очень нежный, этакий миролюбивый чешир, ты с ним обязательно подружишься. Дыбов – паркурщик и извращенец, целыми ночами свою басуху насилует. Регулярно струны рвёт, ещё и этим гордится. А Серп…. Монстр! Он вообще нереальный! Поёт просто жесть! Он меня и накачаться заставил, и за две недели первоклассному скриму научил. Теперь бесится, что у меня иногда даже лучше, чем у него, получается. У Луча родители разведены: мама живёт в Ульяновске, отец – в Петербурге. Вот и ездит сюда каждый год. А в этот раз с друзьями поехал, чтобы было веселее. Да и не в этом даже дело, Рыжик… Мы уже записали три сингла, теперь поедем в Питер записывать первый альбом.
– Значит, ты теперь играешь в группе? – недоумённо заключила я, не в силах полностью переваривать столько новой информации.
– Не просто в группе, а в «Электростали», Рыжик. Парни поедут в соседнем купе. С ними Анюта ещё будет, наша клавишница и наша общая подружка. Серп с ней мутит в основном, остальные – меньше. Лучу вообще до лампочки, он…. Он у нас к таким вещам равнодушный.
– А ты? – спросила я, уже заранее предчувствуя, что его ответ меня вряд ли порадует.
– А я…. Я, конечно, не совсем, – немного помявшись, признался Лев, и в его глазах сверкнули две какие-то подозрительно яркие и горячие искорки. – Даже не знаю, говорить ли тебе, Рыжик.
– Что? Лев, говори, не тяни уже! Ну! – несмотря на плохое предчувствие, потребовала я.
– Было у нас с ней в гримёрке один раз, – выдохнув, честно признался Лев. – Мы тогда её день рождения, так сказать, после концерта очень хорошо отметили. Парни решили посмеяться: закрыли нас с Нюткой в шкафу и оставили там до утра. А шкаф большой такой, и внутри места много. Она в короткой такой юбчонке была. Ну, ты знаешь, рокерши обычно надевают…. Но и это, если честно, ещё далеко не всё. Я ездил в Финляндию на Рождество. Безо всяких намерений, к родителям, к родственникам. Собрались все вместе, до полуночи всё было нормально. А потом все как-то незаметно испарились. Оставили нас с Ликой наедине. Наверно, думали, что я хочу в честь праздника сделать ей предложение….
– А ты? – надеясь если не на его верность, то хотя бы на его разумность, спросила я.
      Загряжский ненадолго замолчал, но затем ответил иронично и пространно:
– Предложения я ей, конечно, не сделал. Зато сделал кое-что другое, за что ты, вероятнее всего, захочешь меня убить.
– Ты переспал с ней? – не в силах сдержать своей ненависти к белокурой финской обольстительнице, со слезами в голосе спросила я.
– Мы пьяные немного были, – уйдя от ответа, принялся оправдываться Лев. – Покатались ещё в этот день на коньках. Всё как-то сразу: воспоминания о льде, рождественская эйфория, её новые духи, её серебристое облегающее платье – чёрт бы подрал его! В тот момент мне очень нужна была женщина. Лика как раз оказалась ближе всех. Впрочем…. Считай, что угадала.
      Последнюю фразу Загряжский произнёс с такой наглой улыбкой, что я просто не смогла больше скрывать своей душевной боли.
– Мерзавец! – не выдержала я и, вырвав из его ладони свою руку, помчалась куда-то, сама не зная куда.
      Я не убежала далеко, почувствовав неожиданный упадок сил, обусловленный быстро исчезнувшим желанием убегать. Я остановилась, облокотилась о высокую берёзу, изо всех сил стараясь не заплакать. Мысли о Лике отравляли мою душу как сдобренный белым сахаром яд.
      Я знала, что Загряжский любит меня, я даже не сомневалась в этом, но на душе у меня было горько. Сердце нестерпимо жгло, как от горчицы. Я просто не могла спокойно представить в объятьях Льва и, тем более, в его постели, другую женщину.
      Однако я не простояла долго в одиночестве. Берёзовый сок, просочившись из-под треснувшей берёзовой коры, капнул на моё правое плечо. Лев бесшумно приблизился и быстро облизнул с моей незагорелой кожи сладковатую мутную каплю. Короткое прикосновение его горячего влажного языка отозвалось жаркой вспышкой у меня внутри, под диафрагмой, и огненной дрожью раскатилось по всему моему телу. Я вздрогнула, бросила на него беглый взгляд через плечо и, отвернувшись, стыдливо опустила глаза. Однако Лев всё-таки успел заметить в моём взгляде любовь, прощение и потаённые искорки желания.
– Ну, прости меня, прости, – горячо зашептали его горячие губы, еле ощутимо лаская поцелуями мочку моего уха, висок, уголок чёлки. – Я многое понял, Рыжик. Это правда! Я тебе клянусь, что это было не по любви! Не мог же я целый год… ни к кому не подходить! Мой организм жаждал эндорфинов. Я пытался утолить эту жажду по-другому, я всеми ночами писал музыку, я встречался с друзьями, смотрел комедии, ходил в клубы и на концерты, гонял на «Ягуаре» так, что разорился потом на штрафы. Но всё это помогало лишь на время. День-два – и я снова впадал в уныние, и я снова постоянно думал о женщине. Ничто, кроме женщины, не может доставить такого удовольствия телу и душе. Я так устроен. Я не могу по-другому. Это одержимость, это сумасшествие, назови это как хочешь, только прости меня….
– Так и быть, я прощу тебя за то, что ты признался. Тем более, у тебя это наследственное, – вспомнив рассказы бабушки и Маргариты Виленовны о Загряжском старшем, добавила я.
– Что наследственное?
– Кобелизм неизлечимый. Что же ещё?
– Я люблю тебя, Рыжик, – подавив в себе смех, прошептал Загряжский. – И я докажу тебе это первой же нашей ночью на Неве! Мы поужинаем в ресторане на Невском, погуляем по ночным улочкам, набережным. Мы обязательно посмотрим, как разводят мосты, а потом вернёмся домой, выпьем кофе с вишнёвым ликёром. Я помню, как ты его любишь. Каждый наш вечер будет особенным, и однажды мы обязательно решимся на большее…. Задвинем шторы, запрём двери, отключим телефоны. Зажжём в моей спальне свечи и, наконец, сгорим в священном пожаре страсти. Ты станешь взрослой. Ты ведь ещё не передумала?
      Его жгучий дурманящий взгляд и слегка опустившиеся чёрные ресницы заставили моё сердце затрепетать как осиновый лист на ветру.
– Нет. Как можно, Лев…. Как можно передумать! Я же весь год…. Мечтала о тебе. Меня целых два одноклассника звали встречаться – я обоим отказала, – безо всякого хвастовства призналась я. – Я понимаю, что это очень серьёзный и ответственный шаг, что такое бывает только раз в жизни. Даже если ты снова пожалеешь меня…. Лев, я никогда не позволю это сделать никому, кроме тебя! Мне себя ничуть не жаль для тебя! Я никогда никого так не любила! Петербург, спальня, свечи – это всё так романтично! Но как же бабушка? Она ведь меня одну в другой город не отпустит! Да и мама. Она через три дня приехать должна!
      Оглянувшись вокруг, я увидела, что мы уже почти дошли до моего подъезда, и вспомнила, что вышла из дома лишь под предлогом того, что пошла выбрасывать мусор.
– Твоя бабушка – замечательная женщина. Поговори с ней – она всё поймёт, – прижимая меня к груди, улыбнулся Загряжский.
– Ты думаешь? – недоверчиво переспросила я. – Бабушка добрая, конечно, но она, как и мои родители, терпеть тебя не может.
– А что я ей такого плохого сделал?
– Ничего. Но они ещё с прошлого года считают тебя зазвездившимся педофилом. И прошлое… Подруга моей бабушки погибла, сделав аборт…. Ребёнок у неё был от твоего дедушки, – несмело добавила я.
– Но ведь он не убивал её. Он просто расстался с ней, – встал на защиту своего покойного деда Загряжский. – Даже если ребёнок и был от него, лично он не имел никакого отношения к этому аборту!
– Но ведь он бросил её! – возразила я. – Развлёкся с ней и бросил! Она всю жизнь мечтала, всю жизнь надеялась…
– Фанаткам не на что надеяться, кроме, разве что, красивой закорючки на клочке бумаги, выведенной его рукой. Они изначально обречены либо на глубокое разочарование в кумире, либо на смерть из-за него же.
– Жестокий ты, Лев.
– Нет. И ты сама прекрасно знаешь, что нет. Я просто сказал тебе горькую правду.
– Ты сегодня очень откровенный, – заметила я.
– Я просто очень, очень давно тебя не видел. Не забудь о бабушке. Когда придёшь домой, попробуй поговорить с ней по поводу Питера, – напомнил Загряжский.
– Я попробую, конечно…. А если не получится?
– Если не получится, перейдём к беспроигрышному плану «Б», – успокоил меня Загряжский, и мы расстались, подарив друг другу на прощание глубокий и влажный поцелуй.