Сувенирчик

СУВЕНИРЧИК

Шёл девятый день, как на Лёху Ашихмина надели солдатскую форму. Девятый день он маршировал на плацу, учился быстро заправлять кровать и наводить на одеяле стрелки, чистил сапоги, от непривычки к которым на пятках появились водяные мозоли, натирал мастикой паркет в проходе казармы, драил до блеска писсуары и латунные краники в туалете, учил текст присяги, разбирал и собирал автомат и ещё многое и многое чего делал Лёха из длинного перечня нехитрых и непростых дел, что в купе называлось началом двухмесячного карантина.
Лёхина жизнь была насыщена до предела. Однако время подумать о своей судьбе он всё-таки находил. Это были те немногие минуты после отбоя до самого сна, когда в учебном классе по подрывному делу, где им полагался ночлег, наступала звенящая тишина. Только шаги дневального говорили о наличии в этих стенах кого-то живого, не спящего.
Думал Лёха о разном: матери, например, которая сидит сейчас в своей железнодорожной будке и, наверное, пьёт чай, изредка поглядывая на время. В час пятнадцать ей нужно будет перекинуть на путях стрелку, чтобы пропустить пассажирский, а в три, когда её по селектору вызовет начальник станции, бежать в своих чёрных подшитых валенках по снегу, проверяя путь между тридцать первым и тридцать третьим километрами.
Затем Лёха видит маленькую сестрёнку, которую ещё год назад он терпеть не мог за её вечные капризы и жалобы и, которая теперь одним только своим видом вызвала бы у него слёзы умиления. Лёшка представляет её голубенький бант, порхающий весенней бабочкой меж двух полудугами сплетённых косичек.
Он слышит её голосок: «Служи хорошо, Леша!» – звенящий лучше всякой апрельской капели.
– Когда я увижу её, то она уже четвёртый класс закончит,– думает Лёха, и на него находит невообразимая тоска.
Но в самое заветное время, когда, видимо, и дневальный сел на стул, Лёшка поворачивается со спины на правый бок, подвигает к себе поближе подушку и, укрывшись с головой, начинает думать о Нинке.
Познакомился он с ней совсем недавно, всего лишь за неделю до призыва, на дне рождении у своего приятеля. Но та неделя представлялась ему настолько необычной и яркой, словно кто-то хорошо нарисовал её  фосфорными красками. Он видел, как шли они с Нинкой под холодным октябрьским дождём, последнем в этом году и, как той же ночью пошёл снег. «Первоснежье», – тихо сказала Нинка. И всю эту ночь они бродили по опустевшему речному вокзалу, между стёклами которого ещё висело расписание летней навигации.
Так они бродили всю ночь напролёт, целуясь и обещая писать друг другу если не два раза в день, то один-то уж точно.
Но писем не было. За двенадцать дней, начиная со дня отъезда, Лёшка не получил ни одного письма. Единственное, что сдерживало его от беспросветной тоски была надежда на то, что почта идёт очень медленно и что вот-вот ему принесут целую кучу писем. Все он их, конечно же, прочтёт сразу, кроме одного, которое оставит на ночь. После отбоя он непременно поднимется, нашарит под тумбочкой тапочки и, спрятав письмо под майку, пойдёт в умывальник, где всю ночь горит свет. Он сядет на лавочку и осторожнейшим образом, распаривая клей конверта своим дыханием, откроет письмо, а затем с наслаждением, жадно прочтёт его один, два, десять раз, а затем ещё раз.
Лешка представил это себе так ясно, будто уже много раз распечатывал и читал таким образом письма.
За стенкой тем временем раздался резкий телефонный звонок, и Лёшка понял, что время – час ночи, что сейчас дежурный по роте побежит в штаб докладывать – все ли люди и оружие на месте и не случилось ли каких происшествий.
– Спать осталось пять часов, – подсчитал Лёшка и, отпустив свои мысли на волю, успел лишь подумать, что письма его где-то совсем рядом, что ещё чуть-чуть и вот-вот…
А письма, оказывается, были гораздо ближе. Они второй день лежали в каптёрке у старшины роты, молодого прапорщика Великанова под утюгом. Он специально хранил их все вместе, чтобы раздать, как поощрение в субботу. На следующий день, в обед, он этим и занимался. Занятие это доставляло ему огромное удовольствие. Перед тем, как вызвать к себе новобранца за получением почты, он надувал один из самых красивых конвертиков через уголок, отчего письмо приобретало вид пирожка.
И, когда Лёшка прибыл, не понимая ещё зачем, то старшина попросил достать его из ящика, что у порога, топор. И пока Лёшка рылся в ящике, перебирая всевозможные кучи тряпья, прапорщик тихо подошёл к нему, положил на спину конверт и хорошенько врезал.
От удивительно громкого хлопка Лёшка присел до самого пола, а прапорщик, придя в неописуемый восторг, хохотал минуты две, приговаривая:
– Вот тебе и письмо от невесты с сувенирчиком.