Перикола

          В субботу должно было произойти светопреставление.
          В неотвратимости надвигающегося крушения светлых идеалов и высоких надежд – возможна и перекомбинация эпитетов – уже две недели пыталась убедить Нектария Парамоновича его давняя знакомая Гортензия Галактионовна Фрауэрбах. Она была дамою не лишенной здорового практицизма, но весьма отчаянная и последовательная суфражистка. С утра Нектарий Парамонович вроде бы с нею некоторым образом даже и соглашался, но к вечеру, подчиняясь страстному, всепобеждающему желанию быть в гуще роскошного праздника бытия, впадал в обычное состояние безмятежности и счастливого восхищения протекающей мимо жизнью. Жизнь волновала Нектария Парамоновича, никогда ему не наскучивала. Жизнь была ему приятна. И посредством дуновения майского ветерка его баловавшая, и в форме утреннего восхода его очаровывающая, и в виде признательности домашних питомцев ему являвшаяся, и через радости иного свойства ему представавшая.
          Да, но пресловутая, не к ночи помянутая Гортензия – вернёмся к этому персонажу – кто была она сама по себе?
          Образ несколько размыт, расплывчат. Так расплывается на предпоследней странице шиллеровского однотомника пятно, оставленное крошками адыгейского сыра; так теряются очертания месяца в ночном февральском тумане; и так transit gloria mundi.
          Одно можно сказать с уверенностью: Гортензия Галактионовна была мила. Когда-то давно, в незапамятные времена, но – была. Начальника своего, Агафангела Гедеоновича Сикорского, она частенько величала испанским грандом. Был он напыщен, кривоват, и носил серый в полоску костюм. Но при этом он никогда не терял того мужского обаяния, которое столь глубоко действует на страстных женщин, превращая их в совершеннейших бактерий, слепо подчиняющихся природным зовам.
          И всё-таки героические усилия Гортензии Галактионовны не прошли даром. Светопреставление виделось ей как феерически яркое празднество, как фестиваль родственных душ, сближающихся в своём стремлении быть вовлечёнными в вихрь событий. Она вербовала сторонников своей мировоззренческой позиции, и Нектарий Парамонович не устоял. Падение его было катастрофическим. Если бы не Луиза Гумеровна Полякова-Полянская.
          Обладавшая колоссальным опытом борьбы с чёрными курильщиками и пальмовыми ворами Луиза Гумеровна всю свою энергию направила на разработку проекта комплексного противодействия неподобающе бурной деятельности Гортензии Галактионовны.
          «Гортензия Галактионовна хочет охмурить Бецкого, это ясно, – размышляла Луиза Гумеровна, – но я вырву Нектария Парамоновича из когтистых лапок этой мартышки!».
          Скверный характер Луизы Гумеровны не мешал ей водить шашни с Агафангелом Гедеоновичем. Но однажды она подсыпала ему яду (кажется, это было что-то ртутно-мышьяковистое) в сациви, Агафангел это кушанье поглотил и, по всей видимости, должен был бы утратить вскоре два первых слога в своём имени, но то ли яд был дурен, то ли доза мала, однако ж Сикорский обошёлся только лёгким ознобом.
          Луизу Гумеровну это ничуть не обескуражило. Она даже похорошела.
          Нектарий Парамонович готовился было сделать ей предложение, но критически взглянув на себя с высоты прожитых лет, отказался от этого намерения.
          Меж тем Фрауэрбах не теряла активности. Бдительно наблюдая перемены, свершающиеся в Трифоне Терентьевиче (таковым названием подарили будущего начальника отдела сертификации его блажные родители), Гортензия не могла не замечать всё возраставшего беспокойства его.
          – Что с вами? – не раз участливо спрашивала она Трифона Терентьевича бессонными днями их совместной службы в изрядно всем надоевшем комбинате по производству чего-то мало кем потребляемого.
          Но спрашиваемый лишь пыхтел в ответ, не будучи в состоянии построить хоть какую-то мало-мальски связную фразу. Мозг его занят был в это время другим: непрерывно калькулируя в уме восьмизначные числа, Трифон Терентьевич представлял собой удручающее зрелище.
          Луиза Гумеровна решила испытать действие яда и на нём.
          Преодолев ожесточённое сопротивление Гортензии Галактионовны, она ворвалась в уютный офис, в несколько прыжков преодолела расстояние, отделявшее инкрустированный письменный стол Трифона Терентьевича от входной двери, и, протянув ему кубок с зельем, прошипела:
          – Пей!
          – Что это? – пискнул Трифон Терентьевич.
          – Тебе понравится, – ласково улыбнулась Луиза Гумеровна, – пей же, аспид!
          Трифон Терентьевич взял кубок из покрытой пигментными пятнами руки Поляковой-Полянской, осторожно понюхал вязкую малиновую жидкость, поднёс ёмкость к посиневшим губам и выпил.
          В этот момент Гортензия Галактионовна, дотоле пребывавшая в ступоре, сбросила с себя чары оцепенения и бросилась к Трифону Терентьевичу, но… было поздно: Трифон Терентьевич вновь принялся за суммирование количественных показателей, и Гортензии Галактионовне не оставалось ничего другого как поспешно ретироваться из помещения, стараясь ничем не выдавать своего волнения. Она слегка прихрамывала.
          – Ну что, съела? – ехидно оскалилась Луиза Гумеровна.
          – Выпил… – медленно произнесла Фрауэрбах, машинально вытаскивая из сумочки парабеллум. – Выпил!
          Внезапно чердачный люк распахнулся, из него вывалился изрядно запылённый, но даже на лету ухмыляющийся Нектарий Парамонович. Отряхнувшись, он встал на обе ноги и отчаянно-радостно крикнул:
          – Отбой, девочки! Я достал три билета на «Периколу»! Едем!
          Луиза Гумеровна всплеснула руками:
          – Ай, ловкач! Браво!
          – Не ожидала от тебя! – томно расплылась в улыбке Гортензия Галактионовна, довольная находчивостью Бецкого. – Сейчас вызову ландо.
          Она элегантно отшвырнула теперь уже ненужный миномёт, столь же изящно извлекла из сейфа мобильный телефон и набрала номер:
          – Аллоу! Примите заказ…
          Через пять минут троица, в середине которой солировал Нектарий Парамонович, умчалась, беззаботно щебеча о каких-то мелких неприятностях, накануне случившихся у общих знакомых.
          Внизу послышался шум отъезжающего транспортного средства…

          Трифон Терентьевич всё складывал и складывал.
          Агафангел Гедеонович пуантилистки рассеянным взглядом смотрел в окно…
          Вечерело.
          Светопреставление откладывалось на неопределённый час. Но – не навсегда.
          До субботы.