26 из 62. Куропатки и ловушка

          Лёшка отправился на лыжах в тундру. Ни разу не охотился ни на зверя, ни на птицу, и вдруг вздумал наловить куропаток. Петли из капроновой лески лежали наготове в карманах пальто. Бывалые люди говорили, что куропаток ловить просто: достаточно расставить силки возле деревьев или кустов, где они кормятся. Ночью птицы спят под снегом, а днём выбираются наверх, чтобы поклевать почек. Лёшка знал такое место возле ручья, поросшего ивой. Как-то по осени он встретил там птенца полярной совы. Пучеглазый комок из пуха и перьев сидел на дереве и, подняв над собой крылья, гневно шипел на него. Лёшка благоразумно отступился от совёнка. Птенец подрос и, возможно, теперь тоже охотился где-нибудь рядом.

Мороз щипал щёки и нос. Пар изо рта оседал на длинных от инея ресницах. Лёшка остановился, растёр лицо рукавичкой, оглянулся. Мостострой исчез вдали, и только столбы печного дыма выдавали место его нахождения. В красноватом мутном кольце сияло солнце. Поправив шапку на голове, Лёшка крякнул, согнул колени и скатился по пологому склону. Снежный холм пропел под лыжами протяжно, утробно, словно контрабас: взи-у, взи-иу! Звуки волновали Лёшку, это была та музыка, под которую хотелось мчаться хоть весь день.

Минут через двадцать в пойме ручья он приметил трёхпалые следы. Краснобровые птицы были рядом! Сердце его затрепетало. Вынув из карманов петли и распутывая их, он косил взглядом то влево, то вправо и ненароком въехал левой лыжей в тонкую берёзку. Лыжа застряла между сучьев. Он потянул лыжу раз, другой, третий — безуспешно!
— Какого чёрта! — крикнул он в сердцах и рванул на себя лыжу. Да так сильно, что пошатнулся. Теряя равновесие, он машинально дрыгнул свободной ногой. Лыжа с неё слетела и покатилась прочь.
— Стой!
Лёшка бросился за беглянкой, но левая нога не пустила его, он, как подкошенный, повалился в снег. Обожгло холодом. Снегом забило рот, глаза, уши, рукава пальто. Ноги разъехались, словно лезвия ножниц: левая вместе лыжей застряла в берёзке, правая утонула в снегу. Он перевернулся на спину и стал выдёргивать левую ногу из берёзки. Не тут-то было! Он зарычал. Испугавшись его голоса, лыжа вырвалась из западни и, описав дугу, шлёпнулась Лёшке на нос.
— Ах, ты драться?

Сгоряча он чуть не отшвырнул её, если бы не остановил внутренний голос. Лёшка воткнул лыжу в снег возле себя. Потрогал нос. Крови не было. Он ободрился: обе ноги были свободны. Осталось лишь выбраться из снежной полыньи. Выпрыгнуть не удалось. Ноги понапрасну месили кристаллический снег, лежавший под твёрдым настом: опоры не было. Тогда Лёшка попытался выползти на руках. Однако наст, окружавший его, ломался под его весом. И чем больше дёргался Лёшка, тем глубже погружался в зыбучий снег. Так тонут в болоте.
— Кирдык тебе, Лёшенька, — вслух проговорил он. — Ах, как смешно: хотел птичек поймать, а попался сам!

Ручейки талого снега бежали между лопаток, по локтям, по лицу. Лёшка задумался. Сначала на морозе затвердеет одежда, затем заледенеет тело, а потом он умрёт. Голодные куропатки или та же полярная сова выклюют ему глаза.
— Брр!
Ища спасения, он вертел головой. Взгляд наткнулся на лыжу-беглянку, которая слетела с правой ноги. До неё было метра полтора. Вторая, стукнувшая по носу, — под боком. И что с того? «А вот что, — шепнул внутренний голос, — если опереться на обе лыжи, то шансы на спасение удвоятся!»
Непросто было подтащить к себе лыжу-беглянку. Он это сделал. Затем положил обе лыжи рядом и опёрся на них руками.

— Ну, Лёшенька. Либо пан, либо...
Собрав силы, он резко рванулся из полыньи вверх. Наст хрустнул, побежали трещины. Прихватив лыжи, Лёшка быстро откатился от снежной полыньи. Прополз немного и медленно встал на лыжи. Наст удерживал его. Ура! Лёшка просунул ноги в брезентовые петли (такое простое было крепление), сделал шаг, другой, третий и побежал бойко. Хотелось кричать от радости. Спасся! Живой!
Снежный наст звонко взвизгивал из-под лыж: вжиг-вжиг! А нутро сугробов отвечало эхом: взиу, взи-иу… взиу, взи-иу…