Стихи Александра Солженицына

 Друг из Германии поместил на фейсбуке стихи Александра Солженицына из книги «Архипелага Гулаг»:

Да когда ж я так допуста, дочиста
Все развеял из зерен благих?
Ведь провел же и я отрочество
В светлом пении храмов Твоих!

Рассверкалась премудрость книжная,
Мой надменный пронзая мозг,
Тайны мира явились — постижными,
Жребий жизни — податлив, как воск.

Кровь бурлила — и каждый выполосок
Иноцветно сверкал впереди, —
И, без грохота, тихо рассыпалось
Зданье веры в моей груди.

Но пройдя между быти и не быти,
Упадав и держась на краю,
Я смотрю в благодарственном трепете
На прожитую жизнь мою.

Не рассудком моим, не желанием
Освящен ее каждый излом —
Смысла Высшего ровным сиянием,
Объяснившимся мне лишь потом.
 
И теперь, возвращенною мерою
Надчерпнувши воды живой, —
Бог Вселенной! Я снова верую!
И с отрекшимся был Ты со мной...

 Начала читать «Архипелага Гулаг», не с самого начала : более в поисках стиха.  Хорошо написано: большой обьем наблюдений, анализ, международные сальто-мортале. Философ, мыслитель, и немало пережил, многое и многих видел.

Гл.5.

Мы только-что прожили Тридцатые годы  - и  как будто не жили в них. Они спрашивали нас, чем запомнились нам 39-й - 38-й? Чем же! --
академической   библиотекой,  экзаменами,  веселыми  спортивными   походами,
танцами,  самодеятельностью,  ну  и  любовью,   конечно,  возраст  любви.  А
профессоров  наших не  сажали в то  время? Да,  верно,  двух-трёх  посадили,
кажется. Их заменили доценты. А студентов -- не  сажали?  Мы вспомнили:  да,
верно, посадили нескольких  старшекурсников. -- Ну и что же?.. -- Ничего, мы
танцевали. -- А из ваших близких никого н-н-не.. тронули?.. -- Да нет...
     Это страшно, и я хочу вспомнить обязательно точно.  Но было именно так.
И тем страшней, что я как раз не был  из спортивно-танцевальной молодЈжи, ни
-- из маньяков, упЈртых в свою науку и  формулы.  Я интересовался  политикой
остро -- с  десятилетнего возраста, я  сопляком  уже не  верил Вышинскому, и
поражался  подстроенности  знаменитых  судебных  процессов  --  но ничто  не
наталкивало меня  продолжить, связать те крохотные московские процессы  (они
казались грандиозными)  --  с качением огромного давящего колеса  по  стране
(число его  жертв было как-то незаметно). Я детство провел  в очередях -- за
хлебом,  за  молоком, за  крупой (мяса мы  тогда не  видали),  но  я  не мог
связать, что отсутствие хлеба значит  разорение  деревни  и почему оно. Ведь
для нас была другая формула: "временные трудности".  В нашем  большом городе
каждую ночь сажали, сажали, сажали -- но ночью я не ходил  по улицам. А днЈм
семьи арестованных не  вывешивали чЈрных флагов,  и сокурсники мои ничего не
говорили об уведЈнных отцах.
     А в газетах так выглядело всЈ безоблачно-бодро.
Человечество почти лишено познания безэмоционального,  бесчувственного.
В  том, что  человек разглядел как дурное, он почти не может заставить себя
видеть  также  и  хорошее. Не все сплошь было  отвратно в  нашей жизни, и не
каждое  слово в  газетах  была  ложь --  но  это загнанное,  затравленное  и
стукачами  обложенное меньшинство воспринимало  жизнь  страны -- целиком как
отвратность, и газетные полосы  -- целиком как  ложь.
И  все,  что писалось  о
загранице,  и  о бесповоротной  гибели западного мира  в 1930-м  году,  и  о
предательстве западных социалистов, и о  едином порыве всей  Испании  против
Франко (а в 1942 г. о  предательском стремлении Неру к свободе  для Индии --
ведь  это ослабляло  союзную английскую  империю)  -- тоже  оказалось ложью.
Ненавистническая осточертелая агитация по системе "кто не с нами, тот против
нас",  никогда не  отличала  позиций Марии Спиридоновой от Николая II, Леона
Блюма от Гитлера,  английского парламента от германского рейхстага. И почему
же фантастические по виду рассказы о книжных  кострах на германских площадях
и  воскрешении какого-то древнего тевтонского  зверства (не  забудем,  что о
зверстве тевтонов достаточно прилыгала и царская пропаганда в мировую войну)
Броневицкий  должен  был  отличить  и  выделить  как правду, и в  германском
нацизме (обруганном почти в тех же -- то есть, предельных -- выражениях, как
ранее  Пуанкаре, Пилсудский и английские консерваторы)  узнать четвероногое,
достойное того,  которое  уже  четверть  столетия вполне  реально и во плоти
душило, отравляло  и  когтило  в кровь  его самого,  и Архипелаг, и  русский
город,  и  русскую деревню? И всякий  газетный поворот  о гитлеровцах  -- то
дружеские встречи наших добрых часовых в гадкой Польше, и вся волна газетной
симпатии к этим  мужественным  воинам против  англо-французских банкиров,  и
дословные речи Гитлера на целую  страницу  "Правды"; то потом в единое  утро
(второе утро войны) взрыв заголовков, что  вся Европа истошно  стонет под их
пятой, -- только  подтверждали вертлявость газетной лжи...»


А.И.Солженицын. Во вступлении к единственной стихотворной книге, названной «Протеревши глаза» (она вышла в 1999-м) писатель начертал, говоря о своих лагерно-ссыльных произведениях: «Они были моим дыханием и жизнью тогда. Помогли выстоять».


Историк Владимир Козлов сравнил «Архипелаг ГУЛаг» «с первыми мореходными картами: при всей неточности и легендарности тех или иных конкретных сведений исследование Солженицына превратило историю Гулага из “terraincognita” в реальное, интеллектуально постигаемое пространство, в факт мировой истории...»


Рецензии
Перед Новогодними праздниками и в дни католического рождества не стоит вспоминать грустное. Прошу меня простить, что тяжелый материал предложила в праздничные дни, но стихи хороши, да и Новый год в отрывке.

Валентина Томашевская   29.12.2014 16:06     Заявить о нарушении