Книга третья - глава одиннадцатая

                Глава одиннадцатая

       Старый одессит (вспоминает): 1970-й год. В Одессе эпидемия холеры. На железнодорожном вокзале сотни людей из приезжих, желающих поскорее покинуть город... Вдруг голосом вокзального диктора – гости нашего города ушам бы не поверили, не будь это в Одессе! – во всеуслышанье объявляется:
       – Граждане! Без паники! Пока вы все не уедете, холера в Одессе не начнётся!
                __________
 
       – Поехали! – заводя мотор папиной мицубиси, скажет дядя Витя, – когда к нам обоим – ему и мне – присоединятся Александр Геннадиевич с женой. Это было у подъезда их дома, в районе Молдаванки.
       Дяде Вите (Виктору Иосифовичу), шофёру нашей семьи, близкому нам человеку, было за сорок, уже в тёмных волосах пробивалась седина. Сам он отставной подполковник. Широкоплечий, с лицом не мужицки грубым, какие встречались среди старой гвардии лопнувшей страны, – нет, лицо его сочилось мужским обаянием, лицо большое, доброе, как сама победа. Кого в Одессе не знал дядя Витя, и кто в Одессе не знал дядю Витю! – ехал на машине, всем рукой махал.
       Сегодня при нём была видеокамера; он одолжил её у приятеля. Чтобы заснять город, а ещё – на фоне города – меня и тех, кто составил нам компанию.   
       Шла вторая половина июля. Жара была страшная.
       Зато Одесса – вся в зелени!
       И всё же, только праздник лета мог немного скрасить не очень-то праздничный вид города. Старые постройки ветшали, кренились, оседали; дома – с облупившейся краской, за которой проступали голые, подтачиваемые временем, кирпичи из ракушечника... Как на сухом песчаном дне от неиспарившейся соли высохших морей уже не повеет влагой свежей и пахучей, истинно морской солью, так и в лице этих некогда могучих стен, казалось, сама европейская старина приходила в упадок, в городе, когда-то построенном по её образу и подобию. Его архитектурные памятники и старясь дышали ею.
       Эти шрамы и морщины Город-Герой бесславно превращали в город-инвалид...
       Как, например, Одесский театр оперы и балета: ему, с виду старому гордецу, тоже было не позавидовать!
       Этот театр воистину дворец. Его фасад с передней стороны – округлённый, не прямой; с величественно выступающим из этой округлости вперёд двухъярусным порталом главного входа, первый ярус которого возвышается до нижней арки, а второй – со стоящими по бокам портала колоннами – до арки верхней. Театр с двойной куполообразной крышей. Если бы на неё взглянуть с высоты парящего орла, она и впрямь смотрелась бы, как два синеющих друг на друге купола, снизу – большой, сверху – маленький: тогда они оба в отражении солнца почти слились бы для человеческих глаз... Здание театра только начали реставрировать, он ещё долго будет обретать прежний вид...
       А наш старый дом на Успенской (улице Чичерина вернули её прежнее, дореволюционное, название)? – Вернее, наш – уже бывший дом: мы всей семьёй, а также с Юлей, уже переехали в другую квартиру, на Екатерининской. (Там Юля и доживёт свой век; за ней будут ухаживать люди, на попечение которых мы, покидая Одессу, её оставим.) О ветхости моего первого дома мы давно уже рассказывали. Могу лишь добавить: как-то кирпич от одного из его балконов отвалился и упал на тротуар. Чудом не пострадали две пожилые соседки – они на улице сидели рядом на стульчиках, у самых ворот, беседовали как ни в чём не бывало... Этот дом с маленьким невзрачным двориком; входишь в подъезд через ворота – а прямо перед ними в подъезде мусорная свалка. А на тротуаре, у дороги, вечно стояли открытыми мусорные контейнеры – от них несло...

       Оказавшись на Приморском бульваре, где всё и зелено и уютно, мы с дядей Витей и Александром Геннадиевичем (его жена осталась нас ждать в машине) сразу почувствовали разницу: ни вони от мусорных баков, ни обшарпанности городских стен – будто одна и та же Одесса существовала на двух разных планетах. Здесь старые здания снаружи (какие они внутри – молчу!) выглядели очень ухожено, опрятно, ярко и нарядно. Даже в выходные дни – как, например, сегодня, в субботу, – когда народу тут собирается побольше, когда вблизи и вдали слышатся чьи-то окутанные листвою деревьев голоса, не слишком шумен, привлекателен и мил Приморский бульвар.
       Дядя Витя первый раз в жизни снимал не маленькой видеокамерой, а большой, что было для него непривычно. Иногда я слегка его «подправлял»: подводил туда, откуда, мне казалось, снятое будет охвачено полнее, выразительнее. Хоть оно и там на плёнке не везде получится подобно ясной и ровной картинке перед глазами, выйдет несколько сумбурно.
       Из всех достопримечательностей Приморского бульвара первой, попавшей в объектив видеокамеры дяди Вити, оказалась пушка. Она мощно красовалась напротив здания Городского Совета, белого, с колоннами. Пушка – настоящая (не волнуйся, читатель, – её снимать против дула я дядю Витю не поставил!). Это – военный трофей. Она ещё в девятнадцатом веке досталась городу с потопленного фрегата «Тигр», при обороне Одессы в Крымскую войну.
       А рядом памятник Пушкину. Не просто памятник – памятник-фонтан! В нижней части гранитного пьедестала отлиты из бронзы некие вымышленные морские животные. Они поэтично стилизованы под дельфинов. Из их ртов били фонтанные струи, которые орошали вокруг памятника цветочные клумбы, наполняли четыре чугунные чаши, расположенные по углам от основания пьедестала. Вода из переполненных чаш стекала в гранитный резервуар, снизу обрамляющий памятник. Он всегда укрыт прохладной тенью. Будто это сам Пушкин пришёл сюда, «под липовые сени», – и только слышно было мерное течение этих струй журчащих... Когда дядя Витя направил на памятник камеру, я полагал – будет очень красиво начать снимать его снизу, с цветочных клумб, и закончить бронзовым бюстом Пушкина; но в своей задумке, как «режиссёр», я немножечко не спелся с нашим «оператором» – всего-навсего забыл сказать, КЕМ, снимая, закончить, и в профиль и в анфас. И оттого вся эта поэзия на плёнке чуть заскучает, потонет в однообразии: льётся водичка, на цветочки... Ну а когда я наконец догадался, что, прося направить сначала камеру на нижнюю часть пьедестала, должен был затем, как более менее внятный «режиссёр», прибавить: «...и всё выше, выше и выше», прямо как в песне, – «оператор» уже догадался сам. И что же вы думаете? Наконец-то наш гениальный Пушкин удостоился великой чести прямого и точного попадания в кадр! Но его изображение на плёнке, – ох, ни «режиссёр», ни «оператор» того ещё ведать не ведали, – на фоне листвы, густой-прегустой, сделается тёмным-претёмным; а птичьи голоса – хоть птицы, то гордо парящие над головой поэта, то уютно примостившиеся на его бронзовых кудрях (ворковалось!), спелись-то уж получше нашего, – голоса их в этом «сумраке влажном», «сумраке таинственном» напоминали протяжное уханье сов, где-то за кадром, из неведомой нам пещеры смеющихся над таким шедевром любительского кинематографа...

       Одессит (мне, одесситу, в ответ на рассказанное выше): Кстати, насчёт кинематографа – не любительского, а настоящего. Как говорил Марк Рудинштейн – также сын Одессы-мамы – кино делится на три категории: хорошее, плохое и... индийское! И я с ним полностью согласен. По сравнению с вашим, любительским первым блином, даже индийское кино, а именно – остросюжетное, приключенческое, музыкальное – для тех, кто смотрит его в ОБА! – всё-таки как куда лучше.

       Дядя Витя, уже у Потёмкинской лестницы, направил камеру на художников, художниц, для которых в этом уголке Приморского бульвара, недалеко от памятника герцогу де Ришельё, одно удовольствие стоять за мольбертами и писать портреты с натуры. Среди уже готовых и выставленных на всеобщее обозрение картин особенно выделялся портрет девушки, очень миловидной, со взглядом светлым и тёплым.
       Царящая здесь атмосфера знойный день овевала изнутри...
       С одной из скамеек бульвара доносятся негромкие аккорды чьей-то гитары; они текут сквозь жаркую истому лета, текут полуявью-полусном, мерно, как «пушкинские» фонтанные струи... Миг застывает на годы...
       ...Струны всё ещё поют!..             
       Мы с дядей Витей и Александром Геннадиевичем прошли почти весь Приморский бульвар: эти мощёные аллеи, эти высоко раскинувшиеся каштаны, платаны, эти липы и клёны, – прошли едва ли не до самого Воронцовского дворца. Вот, недалеко, его сквер с каменными львами, его парадный, с колоннами, вход. Советская власть Воронцовский дворец переименовала в Дворец пионеров. В нём появились кружки детского творчества.
 
       Голос моего Неизвестного Друга (каким-то чудесным образом прознавшего кое о чём): Когда-то к вам в школу приходила работавшая в одном из этих детских кружков учительница пения: набирая детей в хор, она отобрала и тебя.
       Я: Я пришёл с мамой в Дворец пионеров. Учительница пения ещё раз, уже там меня прослушав, хотела взять в хор – только сам я, как уже бывало в похожих случаях, не захотел...

       Теперь, как многим другим заведениям и улицам города, дворцу вернули его первоначальное название, но кружки детского творчества в нём остались.
       Мы, правда, не дошли до пешеходного Комсомольского моста. Самого длинного и узкого моста в городе. Одесситы его прозвали «Тёщин мост» – и никак иначе! За то, что когда-то один местный партийный руководитель специально решил построить его, чтобы – всего-навсего! – сократить путь к своей любимой тёще, на блинчики! Этот мост подымается над глубоким оврагом; он соединяет Приморский бульвар с бульваром Жванецкого. (Так назовут бульвар Искусств: это – от живой, родной Одессы – живому и любимому Жванецкому будет подарок!)         
       А ведь когда город Одесса только появился на карте Российской империи, и ещё не было ни раскинувшейся вниз от Приморского бульвара огромной Потёмкинской лестницы, ни эскалатора, который вместе с ней вёл в сторону Морвокзала (а до эскалатора – фуникулёра), ни самого Морвокзала, – отсюда с высокого обрыва открывался великолепный вид на море...
             
       – Подъезжаем к дому, в котором мы сейчас живём. – Дядя Витя, из машины снимая камерой мой дом (умудряясь делать это одной рукой, а другой – править мицубиси), говорит как бы от меня; он нас с доктором и его женой везёт по Екатерининской, мимо второй – для меня последней – квартиры в Одессе. С заднего сидения автомобиля, чуть задрав голову, через окно дверцы приглядываюсь повыше. Вот они – одно за другим предстают моим глазам – и широкие окна моей квартиры, и протянувшийся во всю её длину балкон...
       Это был старый, четырёхэтажный, красивый дом в центре города, с большим проходным двором. Здесь мы всей семьёй жили в просторной пятикомнатной квартире на третьем этаже. По изяществу архитектуры наш первый дом ему уступал; этот-то и не казался снаружи столь ветхим. (Но моя первая квартира будет потом, в Америке, мне сниться чаще: как я в солнечный день, отодвинув белую, с прорезями узоров, занавеску, из спальни гляжу себе поглядываю в окошко со второго этажа – на улицу нашу с её пешеходами...)
       Дорога на Екатерининской не отличалась в лучшую сторону от дорог других улиц города, как улицы Одессы в этом отношении походили на улицы других городов былого государства. Но наша мицубиси уже третий год подряд выказывала железные терпение и стойкость: ни одна шестерёнка в ней не дрогнула. Она, среди сделанных на авось отечественных автомобилей и дорог, даже по сравнению с более роскошными иномарками, – явила себя сделанной японцами на совесть. Машина и сейчас уверенно преодолевала все незаглаженные шероховатости пути намеченного нами маршрута; дядя Витя продолжал снимать камерой, под шум колёс, бороздящих дорожные извилины и завихрения, говорил голосом бодрым и боевым:   
       – Несмотря на свист пыли, мы продвигаемся вперёд!
       Дядя Витя отложил в сторону видеокамеру, чтобы «продвигаться вперёд» без риска попасть в аварию или быть остановленным милицией. Вообще-то до сегодняшнего дня он не делал ничего подобного – сколько я с ним ни ездил. Дядя Витя за рулём не лихачил. Но, видно, изредка – при очень особых случаях – мог себе позволить такие шалости.
       Теперь он с нами, пока мы глядели из окон автомобиля на зелёный город, держал путь на Большой Фонтан.

       Большой Фонтан был почти весь разрушен во время войны. Его заново отстроили плоскими и серыми домами, они явно уступали по красоте дореволюционным постройкам. Но этот пригород Одессы нынче не знал лучшего украшения, чем зелень, море и солнце.
       ...Вот уже перед нами и берег пляжа, и пирс, и море – его солёный ветер. И дядя Витя, на пирсе меня с доктором запечатлевающий видеокамерой и непременно зычным голосом комментирующий снимаемое, и на мой преинтереснейший вопрос:
       – А кто это говорит, а его не видно? – «за кадром» выдающий в ответ не менее интересное:
       – Это за экраном! Доброжелатель!
       В голубой дали сверкающих волн показался катер... В детстве я с родными и близкими вдоль столь знакомых берегов катался по морю на таких катерах. Тогда они шли из порта, останавливаясь у причалов некоторых пляжей. Теперь они не делали остановок: причалы пришли в негодность. Для многого же, что пришлось бы восстанавливать снова, казна города – как и всей Украины – опустела.   
       Наше маленькое путешествие по Одессе, так сказать, один из прощальных туров (их будет два), подходило к концу. Перед тем как сесть в мицубиси, а жене моего доктора, поджидавшей нас там, из открытого окна машины рукой сделать нам «хай», – сам доктор, полагая, что прощание с Одессой на этом ещё не закончено и что будет «вторая серия», предложил мне что-нибудь придумать, как эпилог к «первой серии». В ответ – я устремил глаза прямо в камеру... и стал негромко напевать. – Есть, читатель мой, такая хорошая мелодия, из мультика «Девочка и дельфин»...