Книга 4 - часть первая - главы 2, 3, 4, 5, 6

                Глава вторая

       Н: Слово «негр» звучит по-английски как ругательство. Но в Советском Союзе этого не знали. Даже – без всякой задней мысли – сочинили анекдот про Майкла Джексона:

                Свет мой, зеркальце! скажи
                Да всю правду доложи:
                Кто из негров всех милее,
                Всех румяней и белее?

       Н: Но имей в виду: Николай Гумилёв (хоть он не был в Америке, а был в Африке) предупреждает:

                «Вы сегодня бледней, чем всегда!» –
                Позабывшись, вы скажете даме,
                И что дама ответит тогда,
                Догадайтесь, пожалуйста, сами, –

если эта дама цветом кожи на нас, бледнолицых, не похожа...
       (А дама иная – тоже не из бледнолицых – говорит любимому: О, возлюбленный мой! Ваша очаровательная неполиткорректность в анекдотах про отношения мужчин и женщин сводит меня с ума!)
       Н: Кстати, в Америке кто-то издал сказки Андерсена, проявив таки настоящие чудеса политкорректности. Скажем, в тексте от слов Андерсена «беленькие ручки» оставили только слово «ручки»... чтобы у чернокожих, мулатов и других не белых не возникало комплексов при чтении!
       Девушка без расовых комплексов (услышав о таком безобразии): А мне, мулаточке-шоколадочке, так нравятся в сказке Андерсена эти ручки, беленькие-беленькие!
       ...Вечная Юность: Я всех вас слышу. Я всё это знаю. А вы не хотите ли узнать поближе – Меня?   
       Я тоже душой напоминаю то мулаточку-шоколадочку, то героиню сказки Андерсена с нежными белыми ручками... Я зарождаюсь и пробуждаюсь – каждый раз по-новому. Не обрывая, однако, единой нити... 
       Я живу – не по плану, графику или некоей продуманной схеме. 
       У Меня нет ничего, специально заученного, согласованного и условленного заранее сообразно месту и времени. Я – феерия неожиданностей!..
       Когда бы на земле балом правила Я – не было бы ни государственных границ, ни тех, кто держит эти границы на замке. Ни даже тех, кто творит свои собственные законы, что так далеки от неписаных, но твёрдых и непреложных законов Вечной Жизни. Они – эти последние – как три кита, с которых Меня не снять!..

                Глава третья

       В одном из пригородов Лос-Анджелеса мы с семьёй сняли уютный одноэтажный дом.
       Лос-Анджелес расположен посреди живописных гор. Где-нибудь, поутру, облако, как на картине, дымно окутывает гору клубящейся белизной... Пригороды Лос-Анджелеса – чем они дальше от города, тем горы выше, и тем ощутимее их фантастическая крутизна. Неравнодушных к их хребтам они настраивают на эпическую дальнозоркость...
       ...Дикий Запад давно минувших лет! Сказать про лихих и грубых ковбоев твоих разбойничьих гнёзд: «Что хочу, то и ворочу – никого и ничего не опасаясь!» – конечно, было бы преувеличением. Но твоя репутация была немногим лучше созданной о тебе легенде в знаменитых приключенческих вестернах. Здесь путешественников грабили вооружённые банды; от последних в таком разбое не отставали индейцы (известно, краснокожие и белые друг к другу особой любви не питали). Долго представителями закона искоренялись здешние крутые нравы. Также эти пустынные земли заселялись, обживались. Тут, как и в других американских штатах, строились большие города; возводились мосты, прокладывались железнодорожные пути, автомагистрали. Селения – и сегодня именующиеся «деревнями» – постепенно становились похожи на маленькие заасфальтированные городочки. Словом – работали основательно, в темпе, по-американски; бодрились – активно отдыхая – в задорных ритмах кантри... а то и – гораздо позже – появившегося линди-хопа: головокружительного танца, как лучшего лекарства в годы Великой депрессии, национальных потрясений и мировых катаклизмов. – Это тоже было по-американски!

       Н (к рассказанному выше): Чего не скажешь об Америке – когда Япония застала её врасплох и наделала ей много бед: я говорю о сражении в гавани Пёрл-Харбор, на Гавайях! В тот день Америке было не до танцев...
       Н: Америка тогда, на Пёрл-Харбор, явно не выглядела суперменом... Впрочем, в подобные часы мускулами не играют: голову в руки – и дальше – никаких отступных!      
       Н: Однако из врагов – чьих-то личных или в лице даже целой страны – не каждый пустится в бесшабашный пляс, узнав о горестях своих недругов. Но и такие враги тоже есть! Это так, к слову...
 
       ...А ведь когда-то, давным-давно, для индейских племён померещились бы как с другой планеты их собственные грядущие потрясения. Спроси тогда индейца: «Что есть такое Старый Свет? Кто есть такие их королевские величества, именем которых одержимые европейцы алчно заарканят ваши племена? Покрывая загаром бледнолицых всадников, горячее солнце будущего Дикого Запада сквозь пробитые бандитскими пулями шляпы ударит в чьи горячие головы? Опалит чьи ковбойские щетины – под завывание койота порыжелой пустыни?!..» Индеец широко разинул бы рот. Мама дорогая!!! Краснокожих удивили бы меньше дУхи в невиданных обличиях, чем человеческие лица белых «пришельцев», которых водная стихия к ним принесла невесть откуда!.. Хотя вначале всё казалось очень романтичным и многообещающим: жаром великолепной новизны дохнула на европейцев природа – когда те, после слишком длительного, изнурительного плавания под парусами трёх колумбовых каравелл, наконец-то пристали к её неизвестной обители и впервые повстречали индейцев на лазурном берегу...
       ...Кровожадные насекомые, гремучие змеи! В них конкистадоры – а тем любителям чужеземной экзотики было не чуждо кровососущее слово «моё»! – на двух новых для них материках, казалось, нашли себе подобных. И в Северной Америке, и в Южной Америке этих ползучих гадов и сейчас можно встретить немало. Но дикая природа к себе их больше влечёт, чем ударными темпами убивающая её цивилизация. От их укусов несколько веков назад воинственный пыл новоприбывших сорвиголов или умерщвлялся вместе с ними, или доводил колонистов до белого каления...      
       ...А кто-то по здешним субтропикам долго шёл, скакал на коне, плыл на корабле – до самых тропиков: до знойного сердца Земли, делящего её на два полушария, – экватора...
                __________

       Передо мною вечнозелёные пальмы. Они ещё сохранили колорит «индейской» древности. Их ветви колышутся на ветру. – Дует ветер с запада, дует с востока, – дует отовсюду; бывает – с присвистом да воем – то в одну сторону, то в другую; вздымает волны тихоокеанского побережья, ими играя да прихлёстывая, – со всплеском могучим...

       Н (к рассказанному выше): Так и иммигранты не одно столетие прибывали в Америку, со всех концов света... Кого только из них не приносили с собой ветрА мировые!..
       Н: Это про тех, кто однажды взял и – вслед за Христофором Колумбом, Америго Веспуччи и другими мореплавателями – направил стрелку компаса своей судьбы к берегам Нового Света...
       Я: Так и мы – наша семья – прилетели в Америку: нет, не на крылах Жар-Птицы, и не как летающая с зонтом Мери Поппинс, но на реактивном «горбатом» гиганте «Боинг-747» (где нас, некурящих, неожиданно поместили в салон для курящих), грозе птиц малых и больших.
      
                Глава четвёртая

       Из Одессы от Ольги Павловны я по телефону узнал хорошую новость.
       Однажды, зимним вечером, Ольга Павловна возвращалась домой. Было тихо и темно... Вдруг – насторожилась: высокий здоровый парень по улице шёл ей навстречу, к ней приближался... Но когда тот окликнул её по имени-отчеству – все ночные страхи мгновенно улетучились: это был не кто иной, как мой друг и одноклассник Дима Газизов (прежде он носил фамилию Бессараб).
       – Я прилетел из Ялты, – сказал он Ольге Павловне. На морозном воздухе приятная встреча ещё более разрумянила их лица, освещённые уличными фонарями.
       Ещё школьником – старшеклассником – Дима несколько лет назад из Одессы переехал в Ялту. Там он школу и закончил. Собирался ехать в Санкт-Пертербург, поступать в университет. (Так он и сделает. А когда университет закончит, останется жить в Питере.)
       Дальше. Ольга Павловна пригласила Диму зайти к ней домой; он охотно согласился составить ей компанию. У неё дома его ждал сюрприз – один из экземпляров моего самодельного «Полного собрания сочинений»; этот экземпляр я специально ей оставил для него: когда бы Ольга Павловна Диму ни встретила – если такому будет суждено случиться – пожалуйста, пусть книжечку обязательно передаст моему другу.
       Дима оставил ей номер телефона, по которому я мог с ним связаться. Сейчас, при разговоре со мной, Ольга Павловна его телефон мне тотчас продиктовала, за что её поблагодарил.
       Между прочим, дело было в канун Нового года – первого года, который я буду встречать в Америке. Я решил не откладывать со звонком Диме – раз уж есть возможность опять услышать голос друга, а заодно его поздравить с годом наступающим. 
       Набираю Димин телефон. Трубку берёт его бабушка. (Бабушку Дима предупредил заранее, что я – а она меня знала как давнего школьного товарища её внука – могу позвонить.)
       – Это Слава КОРОЛЬ? – бабушка спрашивает.
       – Это – БАРОН, – слышит в ответ, и тут же зовёт внука.
       Мы были рады наконец-то снова услышать друг друга!
       Оказывается, Дима тоже пишет стихи. Кто их читает, о них хорошо отзывается. (Спустя годы его стихотворения мне самому доведётся читать на интернете; а ещё – его эссе: глубокие, берущие за душу, написанные отличным стилистом и мастером слова.)
       Также Дима поделился со мной впечатлениями о моей книжечке. Да, в ней есть красивые стихи. Но моё увлечение темой Вечной Юности, о котором он узнал из моих сочинений, Дима не одобрил.
       – Юность глупа, – скажет Дима. По его словам, мудрая старость часто удерживает её, ветреную, от необдуманных поступков и прочих безрассудств; старается угомонить пыл юности, когда он не доводит до добра.
       Может, со своей точки зрения – хоть это говорил мой ровесник – Дима прав. Но я... Не трудно догадаться, какими цветами я всё это окрашивал, вспоминая вечно юных Принца и Принцессу из фильма «Сказки старого волшебника»...
       На мои слова о том, что, если бы наступила Вечная Молодость, всё плохое с лица земли как в Лету кануло бы, – Дима также возразит:
       – Если бы перестало существовать зло, люди не смогли бы отличить хорошее от плохого. Человек не ведал бы, чтО творит.
       Но в мире, думал я, – в мире, где сталкиваются добро и зло, нередко именно так и случается. При их опасном, путающем карты соседстве, у человека глаз намылен! Есть угнетающе-чёрное и есть пленительно-белое; но порой кажется, чёрное есть не всегда только чёрное, и белое есть не всегда только белое. Среди и властных и терпеливых полутонов белое в Сказочном виде не является человеку как откровение, способное привести к Вечной Юности; а ведь для того она – подвенечность белого, а не траурность чёрного – и существует...
 
       Вечная Юность: Если мудрец, навсегда помолодевший, сделается (по-своему!) «безумным», – так это ...от Счастья!.. А будь Я даром несовершенным, Я не была бы Вечной. Подобно тому как вечные ценности не были бы вечными ценностями, если бы хоть что-то в них устарело – и, что называется, взяло да вместе с самой мудростью утекло... (Вдыхает чистый воздух.)
       
                Глава пятая

       В Калифорнии весною и осенью часто не жарко, не холодно – хорошо. В осенние месяцы листва такая же зелёная, как летом. Да, встречаются и пожелтевшие, и опавшие листья, но обнажённых деревьев в эту пору не так уж много. Правда, ещё к лету – трава блекнет, выгорает; осенью – редеет, почва оголяется выпуклыми залысинами; зимой – питаясь дождевою влагой, трава снова пробивается из-под прошлепин и загустевает своим изумрудным цветом; по весне – он сольётся с цветом листьев новых, свежих, зелёных – на одних деревьях, а также вторит неувядшим листьям – на других.
       Снег в Калифорнии выпадает так редко, что, если бы не лежал очень высоко в горах, местные жители давно бы забыли, когда видели его в последний раз. Зато часто бушуют сильные пронизывающие ветры. Не будь их тут, тёплым зимам и вёснам – на фоне жаркого лета – это только прибавило бы мягкости...
       А звёзды здесь яркие-яркие, а небо летом голубое-голубое; а Луна порой видна даже днём – такая маленькая, беленькая, словно сама легко парит миниатюрным облачком; зато ночью – вдруг может сделаться такой большой: рассветиться, разжелтеться по-лунному – эта верная спутница Земли в её ночных сновидениях...

       Н: Хотя Бетховен оставил без названия своё произведение, которое мы зовём «Лунной сонатой» (это уже после смерти автора музыкальный критик Людвиг Рельштаб первую часть сонаты окрестит «лунной»), тем любителям классической музыки, которые этого не знают, как только начинают слушать эту сонату – им, и вправду, чудится луна...

       Однако... при сгорающем топливе, что приводит в движение автомобили, те, которые на ходу внимание водителей приковывают к крутым магистральным ритмам; и при электрических огнях, чьи напряжённо расходующиеся токи прожекторами ночи прогоняют сон и стимулируют быстроту ориентации на дорогах, в быту и в судьбе, – это не лунное сияние грёз наяву...

       Пожилой советский эмигрант: ...И даже ночью на континенте нашей эмиграции шум моторов никогда не стихает так, как это было в Советском Союзе, чтобы сказать: спит между двумя большими океанами огромная страна – Соединённые Штаты Америки – спит и видит сны...
                __________

       ...И было это ночью, и снилось мне, что я проснулся среди ночи, и была тиха, безгласна ночь.
       Вдруг – слышу в том сне – в дверь моей комнаты: тук-тук-тук.
       – Кто это?
       – ...ЭТО – Я, СЕЛЕСТЕН!..

                Глава шестая

                1

       Наша первая лос-анджелесская зима разразилась серыми ливнями!
       Дождь лил дни и ночи, лил не переставая. Кое-где с трудом можно было проехать: колёса машин в нескончаемых лужах утопали, их расплёскивали; автомобили, и грузовые и легковые, как бы нехотя сбавляли ход, один за другим понуро волочились; разжиженная грязь со всех сторон к ним прилипала снаружи; передние стёкла протирали щётками включённые водителями «дворники», «омывайки» мыли их брызгами собственных струй...
       Некоторые дома, рядом с океаном, затопило...
       ...Порой, в эти ненастные дни, я ложился и засыпал – с восходом, просыпался и вставал – с закатом, а ночью, когда родители и братик мирно почивали, в неусыпных раздумьях ходил-бродил по дому, изредка прислушиваясь к беспрерывно барабанившему по крыше и в окна постукивавшему дождю...
       Это – снова я от жизни чего-то ждал. Ведь моё тощее «Полное собрание сочинений» – теперь уже в качестве рукописи переданное папой туда, где могли бы напечатать книгу настоящую, а не самодельную, – оно лежало в редакции русскоязычной еженедельной газеты «Контакт». Всё-таки, несмотря на все погрешности моего дилетантского пера, литераторы-профессионалы согласились издать мои сочинения отдельной книжечкой. Правда, это стоило бы недёшево.
       Однако этого не случится...
       Ибо наши финансы пели романсы. Наша семья, некогда столь благополучная, в Америке слишком быстро стала напоминать обанкротившеюся семью Бэнксов из фильма «Мери Поппинс, до свидания!»...
       ...Была бы рядом Мери Поппинс!..

       Позже книгу с моими сочинениями издаст лос-анджелесский русскоязычный самиздат. На первый взгляд, книжка будет выглядеть неплохо: с переливами цветов белого и голубого на картонной обложке, с изяществом шрифтовых украшений – особенно в заголовках.
       Но её пятьсот экземпляров как безмолвные свидетели моей тоски так и останутся лежать дома, пылиться в коробках. Книга – написана убого, издана – при всей внешней изюминке – непрофессионально. Что мне с нею, такой нескладной, косноязычной, было делать?
       Луч надежды вспыхнул – и снова погас...

                2

       Лермонтов (Пушкину, с грустью): Жаль, что для тех, кто в жизни многого не успел, время уходит стремительно быстро! И, напротив, – время идёт так медленно для тех, кто своего часа всё ещё ждёт и на что-то ещё надеется...
       Пушкин (голосом живым приободряя): Но этот час приходит порой тогда, когда, казалось бы, его уже и не ждёшь!..
       Пушкин и Лермонтов (взявшись в обнимку и глядя на портреты тех женщин, которых любили и с которыми судьба разлучила их, – поют):

                Помнишь ли ты,
                Как счастье нам улыбалось?
                Лишь для тебя
                Сердце пылало любя.
                Помнишь ли ты,
                Как ты со мною рассталась?
                Помнишь ли ты
                Наши мечты?
                Пусть это был только сон –
                Мне дорог он [67]!

                3

       «Время не стоит на месте, – думал я. – Миры, большие и малые, близкие и дальние, словно живые клетки, рождаются и умирают, делятся и умножаются, чтобы так и дальше – рождаться и умирать, делиться и умножаться – до бесконечности...
       До бесконечности?..
       А – я?!..»

       Три шута, которых три звёзды лучами, как ниточками, привели ко взрослым и детям.
       Первый шут: Внимание-внимание!
       Второй шут: Мы начинаем представление!
       Третий шут: Представление – о его Млекопитающем Величестве, оно же – Молекулярное-Атомное-Ядрёное-Хвалёное.
       Снимают с себя шутовские колпаки, надевают колпаки звездочётов. Начинают – не то комедию, не то трагедию, а может, и то и другое вместе, – с анекдота:

       ДЛЯ ЧЕГО ЖИВОЕ СОЛНЦЕ МИРА СОТВОРИЛО МУЖЧИНУ?
       ЧТОБЫ ПОТРЯСТИ МИР СВОИМ ЖИВЫМ ОТКРЫТИЕМ.
       ДЛЯ ЧЕГО ЖИВОЕ СОЛНЦЕ МИРА СОТВОРИЛО ЖЕНЩИНУ?
       ЧТОБЫ САМОМУ УСТОЯТЬ, КОГДА ПОТРЯСЁТ МИР...

       Живое Солнце Мира (будто колокол, заговоривший всеми природными голосами): Это верно! Вечная Женственность по-матерински не дала бесконечность сделать абсолютно мёртвой... Такой, в которой Мне, Живому Солнцу Мира, не нашлось бы живого места... Однако: если в живом ядре – этом сочленённом множестве – миллиарды малостей окликать поодиночке, – живое ядро распадётся!..


67 Владимир Михайлов (песня из фильма-оперетты «Сильва»).