Книга четвёртая - часть первая - главы 7, 8, 9

                Глава седьмая

       А пока моё самодельное «Полное собрание сочинений» – неожиданно для меня самого – попало не к кому-нибудь, а (вот так чудеса!) к самой Наталье Андрейченко, игравшей Мери Поппинс!
 
       Оптимист: Для тебя в Америке неплохое начало!
       Я: А каким будет продолжение?

       Оказывается, мир тесен!
       Если одесситы говорят, что Одесса – это большая деревня, то тогда что такое Голливуд, если не большой проходной двор, – ну, не одесский дворик с бельём на верёвочке, но всё же...
       До переезда в Америку Наталья Андрейченко ещё не знала: Голливуд давно уже перестал быть прежним Голливудом. Олимп мирового кино? Где уж там!.. Да, здесь некоторым артистам – не американцам – тоже удаётся сделать карьеру. Но Наталье Андрейченко, кажется, не вытащить этот звёздный билет...         
       Именно тогда моя книжечка-«рукопись» хранилась в редакции газеты «Контакт». И сам я не ведал, что её ждёт...
   
       Как же книжка оказалась у Натальи Андрейченко? Из «Контакта» – сразу ли, прямиком? Или походила по рукам? Узнаю – но потом...               
       ...Ещё за полгода до этого события, – в один из тех дней, когда я ночью бодрствовал, мечась от стенки к стенке, а днём отсыпался, – однажды папа мне сказал:
       – О твоей «рукописи» узнал композитор Максим Дунаевский (он в то время также жил в Америке). В «Контакте» скоро опубликуют интервью с ним. Там о твоих сочинениях тоже будут говорить.
       Не прошло и недели, как я уже держал в руках свежий номер «Контакта», читая это интервью. 
       Интервью – большое, интересное. Много там говорилось о людях творческой интеллигенции, давно ли, недавно ли, уехавших из России, из стран бывшего СССР; или ещё тогда, когда существовал Советский Союз, а то – и до его возникновения... Для них переезд в другую страну – был иммиграцией в другую жизнь. К примеру, в Европе, в Америке и сейчас нелегко приходится нашим артистам, даже известным у себя на родине. Но Америка тоже не всегда виновата: её артисты порой лучше научены играть по системе Станиславского, чем это умеют делать их коллеги, приехавшие оттуда, откуда пошла сама система Станиславского... А вообще: эмиграция и для великих талантов оказалась великим испытанием! Что было делать за границей нашим писателям, поэтам, композиторам? Иным из них было где и в чём черпать вдохновение для создания новых шедевров. Перемена места жительства на земном шаре им не грозила угасанием творческих сил. Но не все творческие личности в этом оказались похожи... Конечно, имена Рахманинова, Шаляпина, Яши Хейфеца облетели весь мир; их музыкальные дарования и за границей не оскудели. А вот у Ивана Бунина покинутая им Россия навсегда останется в «лёгком дыхании» ностальгических строк о дореволюционной, полной усадебно-провинциальной свежести, жизни. – Всё молодеющее в душе Бунина родом оттуда, из привольного края (хотя на приволье его детства и юности не выросла свобода!). Революция, эмиграция во Францию – сорвут столько цветов вдохновения для его пера, которое слишком часто станет погружаться в прошлое, насыщая его всей полнотой утраченного воздуха. Писательский кругозор Бунина не сумеет, как-то убоится «с веком вековать», вопреки судьбе... (Так – или, может, местами чуть-чуть иначе – Максим Дунаевский затронул в интервью тему, далеко не новую, увы, для всей нашей эмиграции.)
       Наконец я дошёл до того места интервью, где заговорили обо мне.
       Трогательно, сердечно отозвавшись о моих сочинениях, а также назвав имя их автора, и что автору только семнадцать лет, корреспондент «Контакта» Арнольд Мельник сказал Дунаевскому:
       – Вот эта рукопись, возьмите её.
       Ну, думаю, обрадовавшись такому повороту, – журналист на время дал её почитать, да ещё одному из самых любимых моих композиторов.
       Но нет. Оказалось, не все в редакции «Контакта» знали, что мои сочинения туда переданы для их публикации – книжкой не самодельной, а настоящей. Невелика «рукопись», да книга, чтобы её выпустить «В печать и в свет» – дорогА, – вот «рукопись» там у них и залежалась – это правда. Её читали люди, работающие в этой газете, один за другим, – «рукопись» их чем-то тронула. А в ней – в одном из сочинений – я выразил желание донести «своё» до артистов, которые запомнились мне в образах созданных ими киногероев. Среди них была и актриса Наталья Андрейченко. Ей «рукопись» и передадут – через Максима Дунаевского.            
       Что ж, в газете обо мне замолвили словечко. То было ещё осенью, моей первой американской осенью. К Андрейченко моя «рукопись» попадёт позже: два сюрприза – один неожиданней другого! Но только после второй приятной новости – а от одной до другой пройдёт не месяц, не два – я наконец-то пойму настоящий смысл слов, сказанных корреспондентом «Контакта» в интервью с Дунаевским: «Вот эта рукопись, возьмите её»... «Хорошо, – думал я, – что у меня есть ещё пару её экземпляров, чтобы один из них передать в редакцию газеты – вместо попавшего оттуда к актрисе». (Чем закончится история с изданием книги, читателю известно из предыдущей главы.)
       Тогда уже нам домой позвонят из редакции «Контакта». По телефону папе сообщат – у них для меня кое-что есть!
       – Приезжайте! 
       И мы с папой туда приедем, и я получу – от главного редактора «Контакта» Петра Вегина – три фотографии любимой актрисы. Одна из них – большая, чёрно-белая. Сразу видно – дело рук профессионального фотографа. Яркое, женственное, красивое, молодое – всё это фотограф, как художник, запечатлел в её лице. Чёрно-белый снимок невидимо лучился цветами... Настоящая Мери Поппинс! (Кстати сказать, в кино – и нашем, и американском – Мери Поппинс была изящней и грациозней, чем в сказке Памелы Трэверс.) Все три фото с автографами, а ещё – пожеланиями от всего сердца – на них тоже не поскупилась рука актрисы. А также с лучшими отзывами о моих сочинениях, чем можно было бы ожидать, – видимо, по мнению Натальи Андрейченко, что-то в них было...      
       Затем мы с папой и Петром Вегиным из кабинета, где я получил фотографии, по коридору направились к кабинету главного редактора. Вегин жестом нас пригласил туда войти – и проследовал за нами.
       ...Когда-то, на заре своей юности, поэт Пётр Вегин, ростовчанин, приехал в Москву, чтобы жить и творить – быть поближе к прославленной творческой богеме страны. Тогда уже советским читателям были хорошо знакомы имена таких молодых поэтов, как Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский, Роберт Рождественский; уже Белла Ахмадулина мелодично-высоким и звонким, как эхо, голосом (который столь прелестно спародирован в мультике про Винни-Пуха в озвучиванье Ией Савиной поросёночка Пятачка!) читала свои стихи на творческих вечерах, – а поэты собирали в то время многолюдные залы, и даже целые стадионы. И Пётр Вегин нередко был в их числе... Однако времена меняются; переменчивы и вкусы публики. Да и многое, выходящее из-под пера сочинителя, не предназначено для большой арены. Конечно, Владимира Маяковского, с его идейной направленностью и революционной воинственностью – в стихах бьющей не в бровь, а в глаз – легче представить декламирующим их со стадиона, чем Пушкина. Но, к примеру, та же Ахмадулина – на поэтических вечерах само воплощение вдохновенных «шестидесятников» – далеко не всё из ею написанного оглашала под восторги зрителей, и жадно и горячо внимающих поэтам с трибун стадионов... Но собирать поэзией рукоплещущие многотысячные олимпы уже есть в своём роде культурный «бунт» – как со стороны чтецов, так и со стороны публики. Хотя этот «бунт» был самым миротворческим из всех возможных: молодая кровь поэзии не кипела жёсткой бравурностью тогда ещё слишком близкого для страны прошлого, а скорее, напротив, стихийно, страстно ей противостояла... Однако лирики вышли на большую арену, – а значит, над всем этим по-прежнему видимо-невидимо царил Маяковский... Но мятежный, революционный дух последнего в творчестве других поэтов тогда оставит следы иные: его нестройные, обрывистые ритмы подхватит Вознесенский – не в воинственном, но мощном артистическом напоре. Вознесенский, как и Маяковский, стихами-«лесенками» трибунно-глаголет. Всё же, это не помешало творческой богеме тех лет лирично, по-арбатски, обрасти пушкинскими крыльями... А Пётр Вегин в своих стихах – подхватив, мудро уравновесил – и эти ритмы, и эти крылья.   

                Целую руки твои,
                Русская Речь,
                на которых ты качала своих поэтов.
                Не твоя вина,
                что не всех сумела сберечь –
                так бывает у матерей многодетных.

                ...Ни венца на тебе дорогого,
                ни золотом шитых риз.
                Полушария мало для твоего пьедестала!
                На тебя я потрачу
                всю мою золотую жизнь,
                лишь бы ты
                мёртвый лоб мой
                поцеловала...

       Нагая Русская Речь (откликаясь на стихи Петра Вегина): Они мои – раззадоренные, приблатнённые, салонные, прилизанные, очарованные, погорелые...
               
       Теперь ему уже было лет пятьдесят пять.
       Вот он, поэт, а ещё – прозаик, журналист – нынче в своём редакторском кресле, сидит напротив меня и папы. С усами цвета каштана. Такие же волосы у него сохранились лишь на затылке и висках: ниже лысой макушки они, с серебром мелких проседей, отращены волнистыми прядями и вьются, как его стихи...
       У него в кабинете просидели мы с папой недолго: была пятница, день, когда к главному редактору приходило гораздо больше посетителей, чем в другие рабочие дни, когда он в основном хлопотал над материалами для своего еженедельника, собирая и готовя их к публикации.
       Незадолго до того, как Вегину сообщили о посетителе, следующем за нами, я, пользуясь случаем, наконец решился у него попросить – номер телефона Натальи Андрейченко.
       – Я хотел бы поблагодарить её за подарки, – сказал я ему.
       Для меня он пишущей ручкой на бумажке быстренько черкнул её телефон.
       – Только я вам этого телефона не давал, – предупредил Вегин, передавая его мне.
       ...А можно ли (это горячее желание теперь, как никогда раньше, показалось мне близким к исполнению!) донести свои заветные мысли до кого-нибудь из тех, кто меня на них вдохновил, – донести через Наталью Андрейченко так же, как это дошло до неё?.. К примеру, до Лембита Ульфсака, игравшего «мистера Эй» в фильме «Мери Поппинс, до свидания!»?.. Ведь иные артисты во время съёмок могут сдружиться, и долго, порой всю жизнь, поддерживать отношения... Однако – об этом я не подумал – даже для артистов, которые играют на одной сцене, наступают дни, когда видят и слышат друг друга нечасто. Тем более – для работающих в разных театрах и живущих в разных городах и странах: съёмки в одном городе, съёмки в другом, спектакли, гастроли...       
       Я с папой на машине возвращался домой. Стояло лето, и безоблачно синее калифорнийское небо напутствовало меня. Я был в предвкушении чего-то. Того, чего я ждал, а оно до сих пор всё не сбывалось. Сбудется ли – на этот раз?.. «Если бы, – думал я, – Наталья Андрейченко, ради полюбивших её как «Мери Поппинс», и в жизни сделалась, как та няня – ВОЛШЕБНАЯ!.. – Сделалась с помощью Средства... которое всегда было и есть у Матери-Природы! Достаточно человеку на многое в Природе открыть глаза – и, ведомому ею, не на бумаге, а в жизни найти это Средство!..»
    
       Наталье Андрейченко лишь на следующий день я смог дозвониться: поблагодарил за фотографии с автографами; большего сказать не успел, – в это время она должна была говорить с Москвой.
       Хотел написать ей письмо о том, о чём не смог сказать по телефону.
       Но папа меня стал отговаривать.
       – Почему не надо этого делать? – спрашиваю папу.
       – Ты знаешь почему, – отвечает папа, отчего-то за меня уверенный, что я, желая ей написать, одновременно знаю, что не должен этого желать, и знаю, почему не должен. На вопрос «почему» так и не ответил папа мне, не ответил и я сам себе, и только пуще разволновался. Даже решил позвонить в Одессу Александру Геннадиевичу: узнать от него, что же такое папе известно и, наверное, ему известно тоже. (Живя в Америке, с доктором мы продолжали поддерживать тёплые отношения и время от времени созваниваться.) Папа не возражал.
       Вот что я услышал по телефону от Александра Геннадиевича:
       – Чего люди не могут простить – это когда вторгаются в их внутреннюю свободу...
       Кажется, к ответу доктора добавить было нечего. После того как к Наталье Андрейченко попала моя «рукопись», как я получил от неё фотографии с автографами, дальше не стоило её нагружать. Я, скрепя сердце, должен был отказаться от своего намерения... Передал трубку папе. Папа не слышал ответа доктора на мой вопрос – однако выразил с ним согласие, как если бы знал заранее, чтО доктор мне скажет – и что, как я думал, последний только папе и подтвердил...
       Однако – бывает же между говорящими «испорченный телефон»! Даже когда телефон – в прямом значении – к нашим услугам, и, казалось бы, можно всё выяснить на месте.
       Загадал мне папа загадку – но его собственный ответ на неё я получу... только через несколько лет!
       Напомнив папе об этой истории, я передам ему слова доктора.
       – Да, – скажет папа, – Александр Геннадиевич был прав... Однако я тогда имел в виду другое. Многие пишут письма известным людям. Если эти люди хотят что-то кому-то написать в ответ – пожалуйста. Но отвечать всем просто физически не могут. Лучше было не связывать с этим каких-либо напрасных ожиданий...

       Голос моего Неизвестного Друга: Знаешь, Слава. У Рэя Брэдбери есть фантастический рассказ о няне, тоже очень необычной. В этом рассказе говорится, что, бывает, человек, под влиянием нахлынувших чувств, не может простить другому одного: его ухода, исчезновения, последней разлуки с ним... Ты же про себя думал: всё, удерживаемое тобою только мысленно, – чем дальше оно от тебя в жизни, тем больнее хоть немного к этому приблизиться, если знаешь: миг сближения – краток, а новая разлука – снова тебя будет медленно убивать...
                __________

       Вот где была собака зарыта. Ещё в Одессе Александр Геннадиевич мог не всё мне говорить прямо – лишь про себя рассуждать: «Хочешь, Слава, быть для кого-то душой открыт и прозрачен, как ребёнок? Увы, это не значит, что твой новый знакомый – взрослый человек – обязательно захочет того же. Что он увидит в том внутренний эликсир, которого и в себе ни для кого не пожалеет, и «твоё» тоже сделается для него этим эликсиром, а не «идеей фикс» (двух последних слов Александр Геннадиевич при мне никогда вслух не произносил; но они, витая в воздухе, били по живому). И что в зазеркалье твоих мыслей другой человек вдруг найдёт своё собственное отражение... Люди – разные. Но это не причина, чтобы жить только «своим». Можно услышать и собеседника, его понять, проявить интерес к его образу мыслей, быть может, непохожий на твой...» Но побудить меня к этому у доктора не получилось – а только говорить о том со мной было бы непросто...
.           .           .           .          .          .          .          .          .         .          .         .         .         .   
       ...Бедный Александр Геннадиевич не знал: через много лет и его душевное здоровье обломается...
       Душу – «прорвёт»!..
       Потому что у времени, у людей, бьющих по живому, будет чем её высасывать... Александр Геннадиевич не утратит способности лечить больных, выписывая им лекарства. Но в свободное время – было бы его побольше, чтобы разбитой душе отдыхать от работы, – он слишком погрузится в себя...
       Доктору тоже понадобится доктор. А лучшего доктора, Мери Поппинс, рядом не окажется... 
   
                Глава восьмая

       А мы?
       Наша семья не по щучьему велению получила право жить на американской земле, но по визе (в Украине полученной лишь с третьей попытки), не разрешавшей нам остаться в Америке навсегда, а только на три года.

       Н (мне): Почему – не год, не два, и даже не пять – а десять долгих, десять драгоценных лет, ваша семья должна была ждать, чтобы получить право постоянно жить в Америке? За столько лет, катком по вам прошедших, можно поседеть, как за все сто... 

       «Что-то незаметно, – полагал я, – чтобы все эти годы мы могли жить лучше только оттого, что, если верить словам папы, – каждый, работая, думает о себе, и этим делает хорошо – и себе, и другим...»
 
       Н (мне): В обретении Вечной Юности – ты мыслил себя уже не больным, а здоровым. И кто бы её обрёл вместе с тобой – они тоже забыли бы о болезнях, и даже – о самой смерти!.. Такого не купишь!.. Между тем: за лечение твоей болезни, от которой врачи, однако, полностью излечить не могут, родителям приходилось платить из своего кармана. Лишь потом, когда уже много воды утекло, кое-что для вашей семьи изменилось к лучшему и здесь. Твоё здоровье уже родителям не стоило таких бешеных денег...

       «Если у Вечной Юности, – думал я, – есть Палач, и если этому Палачу ещё пуще потворствовать – самим рубить сук, на котором сидим, – огромный мир ...однажды рассыплется, как карточный домик!!!..»

                Глава девятая               
      
       Из разговора двух стариков-друзей по телефону – по разные стороны океана:   
       Алексей Фёдорович (из бывшего СССР): Говорят, Америка полна удивительных сюрпризов!
       Валентин Гаврилович (из США): Что правда, то правда! И в Америке наши с тобой стариковские 90-е будет кому вспомнить: тем, кто моложе нас... Может, в Европе – тоже эти годы не забудут: что-нибудь обязательно помянут добрым словом...
       Алексей Фёдорович (вздыхает): Ах, если бы так было и в бывшем Союзе!.. Как всегда: хотели как лучше... чёрт возьми!
       Валентин Гаврилович: Но сюрпризы и в Америке бывают не всегда приятными. Даже те, которые кажутся не Бог весть какого масштаба... 
       Алексей Фёдорович: Например?
       Валентин Гаврилович: «Будете читать, будете размышлять, – и сделаетесь НЕСЧАСТНЫМИ!» – говорила... учительница английского языка ученикам лос-анджелесской школы! (В Америке урок литературы не преподают как предмет, отдельный от урока английского языка.) Она даже не знала, кто такой Марк Твен!!
       Алексей Фёдорович: Да ну!..
       Валентин Гаврилович: Ей-богу! Его имя где-то слышала, но не соизволила полюбопытствовать, кто он такой. Родители детей, учившихся в той школе, когда о подобных вещах проведали, устроили возле школы демонстрацию...

       Сам я, разумеется, знал, кто такой Марк Твен. Но и я почти не был знаком с его творчеством. Гораздо позже прочту несколько его книг – в том числе «Приключения Тома Сойера», «Приключения Гекльберри Финна», «Принц и нищий» – книги, которыми зачитывались в детстве мои более любознательные сверстники. Только с одним его произведением был знаком не понаслышке – повестью «Таинственный незнакомец». (И то – прочитал её после увиденного мною советского фильма «Филипп Траум», снятого по её мотивам [68].) Филипп Траум, он же – Сатана-младший, племянник Сатаны-старшего. Этот мистический пришелец человечества Позднего Средневековья, видно, кому-то шепнул на ухо: «Если обо мне напишут книгу – не читайте её! Чужие несчастья, о которых в ней расскажут и которым я лишь бесстрастно служил последним звеном, пером автора не поправимы и читателя не осчастливят; или от них пуститесь в желторотый сатанинский пляс? Хоть я из рода Сатаны, – меня не видели пляшущим... Нет человека дьявольски мрачнее меня среди маскарада неприкрытых человеческих лиц!..» Кабы знал Сатана-младший, что его шёпот сквозь годов и веков тьму-тьмущую услышит Марк Твен: этот беззлобный атеист, весельчак и острослов, – услышит и страшно погрустнеет... И напишет своего «Таинственного незнакомца». Мол, верующие, неверующие! Хотите – читайте, хотите – нет: о чудодейственном демонизме Сатаны-младшего – нелживом зеркале седой были, лишённой сверхъестества... Этот отрок внешне, как сновидение, прекрасен, – но со старческой обречённостью в голубых глазах! От него мраком, холодом и трауром отбрасывались призрачные тени всех «потерянных поколений», когда-либо существовавших...

       Голос из прошлого (человека «потерянного поколения»): Мы воевали на фронтах Первой мировой войны. Наше поколение не случайно окрестили «потерянным»! Нас что-то роднит с поколениями иными, может, и не похожими на наше, но тоже пребывавшими как во сне без пробуждения...   
       ...Нас, восторженных юнцов, ни школьные учителя, ни военные не предупредили, какой ад уготовит нам эта война! Мы будто впервые увидели... двадцатый век! ЕГО войну! Где смерть – машина! конвейер!.. Высокие технологии, чёрт возьми. Танки, подводные лодки, авиация... Химическое оружие. К тому же раньше в войнах, длившихся годами, были перерывы... А наш всемирный конвейер работал четыре года без передышки! Впервые в истории! Но ради какой великой цели?!.. После войны наши слабосильные моторчики в груди всё ещё продолжают биться с парализующей сознание быстротой...
       В чём нам обрести смысл жизни? Чтобы наши сердца исцелились. А если бы и бились порой учащённо – так это от врачующего счастья, а не от слишком живучих призраков военных лет...
                __________ 
            
       Но какой «призрак» не отходил от меня самого, закрался туда, где ему и подавно не место?
       Призрак ли подал бы мне руку? Когда я, семилетний мальчик, которого не научили плавать, зашёл в море; заговорился с девочкой, плывшей всё дальше от берега со спасательным кругом и беседой меня увлёкшей за собой – на такую глубину, что стоило мне захотеть вернуться на берег – как я почувствовал: вода морская для моего неокрепшего маленького тела стала непосильно тяжела... Не пошевельнуться; к горлу точно камень прирос: не могу даже крикнуть, позвать на помощь... А мама с берега меня не видит... Я пытаюсь море одолеть – но море сильнее меня. Делаю отчаянное усилие – последнее – и возвращаюсь на берег. О случившемся – маме ни слова. Об одном только попрошу маму – купить мне спасательный круг.
       Или – ещё: это было уже в Америке. Папа мне рассказывал, что людей (больных тем же, чем и я, или другими душевными болезнями) психологи объединили в группу. Раньше, когда эти люди не были знакомы, из них мало кого интересовало происходящее за пределами их собственного внутреннего мира. И вот, чтобы таким больным было проще общаться, психотерапевты их собрали вместе и дали возможность делиться друг с другом, чем душа каждого из них полна. И так они сделались друг другу интересны и близки. Папа думал – если я захочу, я тоже мог бы оказаться в этой группе. Говоря со мной об этом, папа также добавил:
       – Эти люди тебя ещё не видели, тебя пока не знают – они сейчас без тебя, и им хорошо. Может быть, им и с тобой будет хорошо.
       Но не сложилось: тем людям и дальше будет хорошо, но без меня – я их не увижу. Моё незнание английского сделало бы меня глухим и немым среди американцев – может поэтому дальше разговоров дело не сдвинулось. А если честно – я и не спрашивал почему: не горел этим, вернее – горел не тем... Как и прежде, слишком одинокое «моё» жаждало отдушины посильнее: играющей красками самыми фантастическими – в самом человеческом: не час, не день... не месяц, не год!.. Но когда: с чем-нибудь душеутоляющим – кем-нибудь пролитым В МЕНЯ – и обратно в чьё-то сердце вольной пташкой залетевшим ОТ МЕНЯ, – и час, и день, и месяц, и год (да хоть вечность!) проживаются единым вздохом необъятного. –
П Я Т Н А Д Ц А Т Ь  М И Н У Т – И  В С Я  Ж И З Н Ь [69]!..

 
68 Это незаконченное сочинение Марка Твена, написанное им в конце жизни, было опубликовано после смерти автора. Сегодня оно известно в трёх авторских редакциях, как трёх самостоятельных произведениях. Однако долгое время считался каноническим вариант повести, в котором авторские редакции были собраны вместе в один текст, но в этом тексте не всё принадлежало перу Марка Твена. (Советский фильм «Филипп Траум» снят по мотивам именно этого варианта повести.)
69 Цитата из фильма «Анна Павлова» (сценарий и постановка Эмиля Лотяну).