О русских больницах

Русские больницы призваны воспитывать стремление не болеть. Убедилась в этом недавно, когда случилось мне угодить в терапию..

То ли я давно не лежала в больничках, то ли впечатления ярки и поразительны от того, что это не женское отделение, а смешанное... Все две недели держалась стойкая уверенность, что нахожусь я вовсе не в терапии, а в каком-то гораздо более интересном отделении.

Люди там лежали в палатах и в коридорах. Весь день приходилось стоять в какой-нибудь очереди, то в туалет, то на уколы, то на капельницы. Видимо, в этом был свой тайный смысл - все чувствовали себя при деле и в постоянной занятости.

На второй день моего пребывания я, естественно, была разбужена как на утреннюю дойку, еще до шести часов утра - сдача анализов дело серьезное и первостепенное. Некоторые пациенты отнеслись с нему даже чересчур серьезно и не без выдумки. Так один мущщина лет 50-ти наполнил баночку очень старательно, до самых краев и нес все это богатство осторожно, стараясь не расплескать и совершенно не реагируя на выкрики болельщиков - отпей! отпей!

Другой, дедок лет шестидесяти с лишним, с арбузным брюшком и в тельняшке, охотно откликающийся на имя "боцман", при ближайшем рассмотрении оказался алкашом. Он, ни в чем не сомневаясь, сдал все анализы в одну банку, а на недоуменнный взгляд женщины-медсестры поднял вверх указательный палец и сказал:
"О! Мокрота!", - и плюнул в ту же банку.

Ночью он пил пиво, сидя между кроватями на полу своей палаты, курил сигареты, а на замечания персонала реагировал скамейкой, взятой для этого случая в коридоре. Персоналу это сильно не нравилось и были вызваны санитары, которые отобрали скамейку и унесли дедушку в неизвестном направлении. Вернули через неделю, всего в зеленке, включая тельняшку.

Во время отсутствия боцмана появился бодрый человек, глубоко пенсионного возраста. Он шустро бегал мелкими шажками, держа в руке костылик, который носил скорее для антуража, потому, что опирался на него, примерно, раз в десять шагов, опирался легко и непринужденно, даже не опирался, а касался палочкой пола. Одет он был в облегающие женские лосины с маленькими
кармашками сзади, с россыпью мелких гламурных стразиков. Заглядывая каждому встречающемуся пациенту в лицо спрашивал, не в Ковалевке ли мы? (там, в Ковалевке, у нас дурка).
 
Получив от почти половины отделениях отрицательный ответ, он несколько успокоился, но заскучал. Тосковал он ровно один день, пока в коридор не подселили очередного выпивоху в завязке с буйной седой шевелюрой и дыркой на левом носке. Вместо тумбочки новому пациенту был предложен стол, за который немедленно напросился на ужин обладатель лосин. Они сидели вечерами друг
против друга за столом, как в купе, и степенно ели ячневую кашу за разговором. Впрочем, и эти двое тоже скатились до курения сигарет в коридоре, отвечая на замечания, что им можно, потому, что они, дескать, коллеги - оба ученые.

Но не только деды веселили. В нашей палате лежала весьма занятная старушка семидесяти трех лет. Которая регулярно ходит в парк имени культуры и отдыха на танцы для тех, кому за... Ну, когда ее стационар на мелочи не отвлекает. Так что у нее был цепкий взгляд с прицелом: каждого деда она оценивала как потенциального танцора. Или не танцора...
 
Ей, как гипертонику, давали на ночь таблетку феназепама, чтобы успокоить и умиротворить и ее самое, и ее давление. У нее и так-то неплохо со сном было, а с таблеткой старушка и вовсе спала как убитая всю ночь, ни на что не реагируя и сотрясая своим храпом пару палат, прилегающих к нашей. Приходилось прикладывать немало усилий, чтобы разбудить ее на процедуры.
А уж храпела она не только на спине, но, кажется, даже в вертикальном положении. После двух-трех бессонных ночей с наушниками в ушах, мы были просто вынуждены отнимать эти у нее эти страшные таблетки.

В общем, от сомнений в каком отделении я находилась, спасала только вывеска "ТЕРАПЕВТИЧЕСКОЕ отделение", которую я читала каждое утро, возвращаясь из дому, куда я позорно и втихую стала сбегать на ночь после первой недели своих полежалок.