Книга четвёртая - часть вторая - главы 1, 2

                ЧАСТЬ ВТОРАЯ


                Мы лёгкий сон, ланфрен-ланфра,
                сорвём с тяжёлой ветки.

                Юрий Ряшенцев
                (песня из фильма «Гардемарины, вперёд!»)


                Пусть добрым будет ум у вас,
                А сердце умным будет.

                Самуил Маршак
       

       Я: Во сне мы времени не замечаем; именно там оно – бежит!.. Любому ленивцу может показаться, что мозг творит сны и движет ими – по щучьему велению! Что даже в самой ветреной голове есть «двигатель», который работает без помех только на просторах сновидений и которому не трудно сообщить возможностям мозга воистину космическую гиперактивность!..
       Голос моего Неизвестного Друга: Энергетика яви аритмичнее энергетики сна... Но (прости, что говорю о грустном) не смертный ли сон – окончательное избавление от «аритмии» жизни? Если эту «болезнь» людям не обнаружить в себе, не исцелить друг в друге, попутно устраняя её последствия, – как иначе избежать поединка со смертью?..   

                Глава первая

                1

       Человекообразная обезьяна-вожак (с гордым видом и планетарно-парадной мощью в голосе обращаясь к своей стае): Слава человеко-обезьянам!
       Стая доисторического обезьяно-человечества (не голубая ли кровь ударила в эти головы?), или человеко-орангутанчества (нет – ещё только подобие голубой крови!): Ур-р-ра-а-а! ур-р-ра-а-а! ур-р-ра-а-а!
       Та же обезьяна-вожак: Нашим потомкам – будущему человечеству – слава!    
       ...Сквозь вновь басисто проревевшее «Ура!», в стае – хриплым баритоном, с надрывом – прорывается – чьё-то, одинокое: СПАСИТЕ НАШИ ДУШИ!!!..

                2

       Выдрессированное потомство человеко-орангутанчества (голубая кровь?..):
       Исламские террористы-смертники (на теракты в Израиле: взорванные кафе, рестораны, супермаркеты, автобусы, в том числе школьные, – откликаясь из преисподней, вероисступлённо): Алла-а-а-х  акба-а-а-р!..
       Организация Объединённых Наций (минутой молчания почтив память Арафата, лауреата Нобелевской премии мира... только что подохшего террориста... – они, стоя, про себя): Скорбим по тебе! По борцу за правое дело!.. Когда ты ещё был жив, мы Израилю говорили: «Арафат борется за создание собственной страны для палестинских арабов». – «А на хрена ему террором бороться за то, чего он может достичь без шума и треска?» – отвечал Израиль. А мы ему: «Без борьбы договориться с евреями... то есть с Израилем...» – «Оговорка по Фрейду! – перебил нас Израиль. – Однажды именно такая возможность появилась у Арафата. Но от неё этот «борец» храбро увильнул. Его ответ был прост: "Хайль Гитлер!"» – «Как? Арафат так и сказал?!» – «Ну не сказал, так подумал... Ведь когда Арафат умрёт, вы в ООН, оплакивая кончину террориста, не прокричите на весь мир: “Хайль Арафат!”»...
       ...Вдруг – из пустоты – в ООН появляется Христос: в белом халате – в качестве Генерального Доктора Организации Объединённых Наций. Христа окружают ангелы, также в белых халатах; у каждого из них, как и у Него, в виде нагрудников нашито по одному красному кресту. Христос с трибуны для выступающих здоровым ясным взглядом окидывает зал, который замер от такого дива: «Он, добрый еврей, к нам не с неба ли свалился?!..» В правой руке Он держит глобус. Его – на виду у всех – демонстративно подымает повыше, а указательным пальцем левой руки крутит у виска...
                __________

       Голос новорождённой звезды (таинственно – тебе, читатель, и мне): Небо и земля... Разве, в прямом соседстве, они могут существовать бессвязно? Не чувствовать друг друга и в то же время быть самодостаточными, каждое – только в себе и только для себя? Это всё равно что земле и небу сжигать мосты между собой, быть глухими ко всем природным «сигналам». Например, «сигналам бедствия» – если такие в Природе возможны и если и для них наступает час... (Доверительно – тебе, читатель, и мне.) Звёзды – это тончайший рисунок неба. Когда их расположение по отношению к Земле меняется, этот рисунок также меняется. Их лучи – даже невидимые человеком днём – словно нити. Возможно, они в какой-то мере – в разные часы по-разному – незаметно влияют на «нити» иные – сплетённые-переплетённые «просветы» ...в человеческом мозге: последних в нём не сосчитать, как звёзд в небесах!.. Ведь по скрытым возможностям ваш мозг – это космос в миниатюре! Он, как ничто другое, владеет вами; в том числе – питает ваш душевный мир, где также всё движется и движет друг другом... Как на земле и на небе, так и в мозге человека от «прошлогоднего» солнца остаются горячие следы. Несмываемые. Незаметаемые...

                Глава вторая

       Очередное испытание, которое меня будет сопровождать в четырёх стенах. Испытание интеллектуальное. На этот раз им стала книга. Роман – «Война и мир».
       ...«Война и мир» – это дорога в бесконечность вдоль дымно опутанных, с багряно-заревыми просветами и кровоподтёками, облаков... Она то морозит дыханием логики и морали, то греет, как солдат у походного костра, земным притяжением масштабного повествования, то, как мерцающая иллюзия, – полутепла-полухолодна...
       Читать «Войну и мир» – всё равно что быть глазами прикованным к часовой стрелке. Что в жизни мчится на всех парах или едва зыблется – в книге Толстого оно – длится и длится...
       В ней всё пером пропахано, всё сжито могучими пластами.
       Но я с трудом взбирался и спускался по толстовским пластам: они всё наслаивались, со столькими подробностями чередовались, ширились, разветвлялись; в тектонических трещинах каким-то чудесным образом не разрывались – не теряли нитей...
       Как если бы одни звёзды с ослепительной грацией вылетали – из других! – массивно разрастались на лету... Но под давлением таких бесконечных разрастаний самый воздух книги – вместе с вечным светом – тяжелел...
       Не знай я, что это «Война и мир» Толстого, я никогда бы не дочитал роман до конца. «Только, – думал я, – один вечер у Анны Шерер, с которого книга начинается и на котором постепенно, не спеша, гостями собираются вместе её герои (не все, но многие – из играющих в ней наиболее заметную роль), – этот вечер в ней тянется столько, что не дочитаешь и до утра...» А на следующих страницах меня ещё ждали впереди: и кровопролитные сражения, и задушевные беседы у домашнего очага, и первый бал Наташи Ростовой, и девичьи гадания в святочную ночь, и ещё многое – всё, чем, казалось бы, книга несказанно богата... Но мне, читателю, приходилось преодолевать в себе внутреннее (вполне естественное!) сопротивление разматывающемуся – медленно-медленно – словесному клубку...
       В детстве я иногда брал в руки этот роман – пусть ещё был мал, чтобы его прочесть – листал страницы в надежде отыскать в нём редкие чёрно-белые картинки, язык которых тогда понимал лучше... «Если бы, – думал я теперь, – в детской литературе существовало что-нибудь, написанное с насилующим неокрепший мозг искусством, и если бы ребёнок упорно старался трудную книгу одолеть – может, у этого ребёнка не всё в порядке с психикой?»      
       В роман Толстого гляжу, как в зеркало... своей болезни. 
       Пускай в сновидениях моих есть отдушина – они долги, но скоротечны. Явь же – для меня слишком длинна, слишком обременена психическим нездоровьем и, подобно событиям книги «Война и мир», движется со скоростью часовой стрелки... 

       Доктор: Как со Львом Николаевичем – с его романом-эпопеей в руках – себя чувствуете, больной? 
       Больной: Доктор, если я сумею дочитать толстовскую эпопею до конца, я буду жить?
       Доктор: Жить будете! Если после «Войны и мира» примите лекарство Сервантеса под названием «Дон Кихот».
       ...Откуда-то раздаётся шумный смех задиристой оравы мальчишек...               
       Голос Дон Кихота (услышавшего этот смех): От Сервантеса, от меня, Дон Кихота, и других странствующих рыцарей, пути которых усеяны всем, кроме скуки, – привет непоседливой детворе!
       Голос Льва Николаевича: Однако, ребята! Сервантесовский Дон Кихот – это герой без страха, но, увы, не без упрёка... Как и мы все не безупречны. Так что не слишком проказничайте!