31 из 62. Вечный огонь

Лёшка не любил вечер. Когда вечерело, он знал, что день закончился бесповоротно, пора спать, и на душе было так грустно, как будто закончилась сама жизнь. Когда солнце садилось, чувство необъяснимого одиночества охватывало Лёшку, он неприкаянно бродил по округе, пока не останавливался на  верхнем, крутом берегу реки. Отсюда он смотрел, как далеко за Обью, километрах в двадцати, зажигались и мигали огонёчки. Это горели фонари в Лабытнанги, в лагерях для заключённых, но Лёшка представлял, что он видит край земли, и верил, что огненные знаки, будто азбуку Морзе, подаёт ему такой же одинокий человек. «Есть ли кто живой? — как бы спрашивал он. — Дай ответ!»

Один раз Лёшка дал ответ: взял и поджёг керосин в лунке на крутом берегу. Горючее он похитил из цистерны-двуколки, что стояла на нижнем берегу, на задворках гидроаэропорта. Пламя взвилось высоко, Лёшка махал рукой и был уверен, что на краю земли его заметили. Однако первыми его заметили приятели! Лёшкина затея пришлась им по сердцу. Они тоже наковыряли в земле лунки, залили в них керосин и подожгли, и кто-то сказал с восторгом: «Пацаны, это вечный огонь!» Так и прозвали «вечным огнём» Лёшкину придумку, истинный смысл которой Лёшка держал в тайне.

В тот сентябрьский вечер, о котором пойдёт речь, было пасмурно, и темнеть стало рано. На верхнем берегу воздух остывал медленно, и было тепло, а с нижнего берега, от реки уже тянуло холодом и сыростью. Весело гомоня и перекрикиваясь между собой, мальчики делали «вечный огонь». Лёшка был тут же. Он следил за пламенем в своей лунке и бросал взгляд на горизонт: с минуты на минуту должны были разжечься огоньки в Лабытнанги, но пока там было темно. Он начал тревожиться. Между тем пламя в лунке сникло: керосин выгорал — и Лёшка, схватив пустую жестянку, бегом спустился с обрыва. Перед цистерной-двуколкой с авиационным керосином был худосочный Витька Замараев; он бился с краном, который никак не открывался. Лёшка остановился в нескольких шаг от него, опасаясь приближаться: с Витькой всегда случалось что-нибудь вздорное, дикое и опасное. Санька Инусов сказал про него: «Если с неба повалится камень, то упадёт обязательно на Замараева». Валерка Рывко и вовсе называл его бедоносцем.

Прошло минут пять, малосильный Витька всё ещё не открыл кран. Лёшка от нетерпения постукивал себя банкой по коленке и озирался. С одной стороны была река; посверкивая в угасающем вечернем свете, она мерно и бесшумно катила свои воды; с другой стороны — возвышался крутой верхний берег, а под ним тускло блестел ручей. Вода из ручья разлилась по всему нижнему берегу до самой цистерны-двуколки, сам ручей зарос травой, затянулся тиной и давно превратился в чавкающую болотину. Между тем по склону, похохатывая и обгоняя друг друга, сбегали Валерка Рывко и Санька Юнусов. 
— Давай помогу, — сказал Лёшка, подступая к Витьке.
— Я сам, — сдавленным от натуги голосом грубо ответил Витька.
— Чёрт с тобой!
Запыхавшиеся Валерка и Санька стали в хвост за Лёшкой. Прошла ещё минута. Валерка прикрикнул на Витьку:
— Цирк, что ли? Дави, ну!
Витька поднатужился, навалился всем телом на кран, и тот отворился. Витька по инерции упал на колени. Из цистерны била мощная струя керосина. Она облила Витьку и  окатила Лёшку, он отпрянул, наступив на ноги Валерке.
— Закрывай, бедоносец! — закричал Валерка со злости, отпихивая от себя Лёшку.
Витька, с головы до ног сырой от керосина, бросился к крану, а закрыть его не было сил. Тогда Санька толкнул Лёшку в спину:
— Давай ты!
Лёшка мигом завернул кран.
— Давно бы так! — сказал Санька.
— А чего ждал тогда? — огрызнулся Лёшка, брезгливо отцепляя прилипшую к телу одежду.
Замараев, скинув с себя пиджак, отжимал рукава и прятал взгляд от друзей.
— Воняет-то как... — ворчал он, морща нос.
— Вы оба воняете, — сказал Санька.
Лёшка с Витькой переглянулись и засмеялись, показывая друг на друга пальцем. Оба они были похожи на мокрых скукоженных воробышков.
— Вот придурки, — сказал Валерка. — Ржут!
Тут Лёшка и Витька покатились со смеху.

Минут через десять, набрав в банки керосина, мальчики взбирались по склону наверх. Первым шёл Витька, за ним Лёшка, потом Валерка и Санька. Тропинка закончилась, показались тусклые огоньки на обрыве. И тут Витька поджёг от своей зажигалки банку с керосином: то ли он хотел похвастаться зажигалкой, то ли хотел пронести «олимпийский огонь», но вместе с банкой у него занялись огнём рукава пиджака.
— Мама! — вскрикнул Витька и швырнул свою жестянку за спину. 
А сзади шёл Лёшка. Огненная комета прилетела ему в лоб. Одно мгновение — и Лёшка запылал, как факел.
— А-а-а! — истошно кричал он, хлопая себя по груди, животу, ногам. — Горю! А-а-а!
Он вертелся волчком, пока не побежал к реке, скача прыжками по склону. Волосы на голове трещали. И тут, вспомнив про заболоченный ручей, Лёшка ласточкой полетел вниз. Он ударился о землю. От боли перехватило дыхание, но сильнее боли был ужас. «Горю, горю», — кричал про себя обезумевший Лёшка. Забрасывая себя холодной склизкой тиной, он зарылся глубоко в болотину, а потом, выставив наружу рот, дышал часто. В ушах стучали молоточки. Потом присев, он открыл глаза. Потемневшая река шуршала размеренно и равнодушно. Он обернулся к берегу: мальчики на верху обрыва смотрели вниз, высматривая Лёшку. «Живой!» — обрадовался он и поднялся, стряхивая с себя тину.

Когда Лёшкина фигура показалась над обрывом, то мальчики онемели от страха. У него полностью сгорели ресницы, брови, чубчик. Одежда на нём была рваная, мокрая, в саже, тине и грязи; лицо было чёрное, и только зубы и белки глаз белели, как у негра.
— Ни хрена себе, — проговорил Валерка нараспев.
Ребята подступили к Лёшке.
— Потряси головой, — сказал Санька.
— Зачем?
— Может, сломал где.
Лёшка потряс головой, руками, ногами. Кости были целы. Мальчики оживились.
— Ну ты дал копоти!
— Летел, как Гастелло!
Лёшка улыбался самодовольно и, завидев молчавшего Витьку, сказал:
— Не мог в другую сторону бросить? 
— А ты? Не мог отойти?
— Я?
— Ты!
— Обнаглел, что ли? — вскипел Лёшка и одним ударом свалил Витьку наземь.
Остальные мальчики ждали, когда начнётся драка, но Лёшке вдруг стало нестерпимо стыдно. Он сказал:
— Пока! — и, не оборачиваясь, ушёл.
На душе было скверно. Во-первых, тело ныло от ушибов и ожогов. Во-вторых, грызла совесть за то, что он так погорячился с Витькой. Всё-таки тот был слабее.
Выскочив с Кооперативной, Лёшка повернул на Чапаева и двинулся по деревянным мосткам, или, как говорили в Салехарде, по тротуару. Доски под ногами пружинили, прогибались и прикусывали за пятки. Вдалеке, напротив Лёшкиного дома, горел фонарь на столбе. Темно было, почти как ночью. И тени разбегались по сторонам.
Уголками глаз Лёшка увидел вдали три фигуры, двигавшиеся навстречу ему. Он узнал их: Эля Рылова, её мать и Максим. Они жили в доме начальства. Дамы были в светлых платьях. Кавалер в тёмном костюмчике и белой рубашке. Лёшка усмехнулся и тотчас вспомнил, что сам он был грязнее чёрта. Надо спасаться от позора! Он дёрнулся влево: там темнела канава в широкой деревянной опалубке, которую за раз не перепрыгнуть! Он покосился вправо: там шёл глухой двухметровый забор! Лёшка был обречён принять позор на свою голову. Они медленно сходились, как дуэлянты.

Эля с матерью под ручку шествовали во всю ширину мостков. Максим, заглядывая в лица своим спутницам, семенил по земле и рассказывал им, наверно, что-то весёлое. Лёшка напрягся. Они сошлись. Пахнуло дивными духами. Лёшка  уступил дорогу. Глядя глазами, полными ужаса, Эля цепко ухватилась за мать. Красивая солидная женщина, её мать, сложив губы брезгливой скобкой, быстрым взглядом смерила Лёшку и отвернулась. Максим демонстративно зажал двумя пальцами нос, точно оберегая своё обоняние.
Ночью он лежал в постели и вспоминал случившиеся с ним за день, в том числе и встречу на тротуаре. И вдруг поймал себя на том, что тогда ему было неловко именно перед Элей, а не перед Максимом или Элиной матерью. С чего бы это? Лёшка хмыкнул, чувствуя, что недоволен собой. «Телячьи нежности», — пробормотал Лёшка, засыпая.


Рецензии
Ужас-ужас!
Бедный-бедный цыплёнок... жареный...

Ну и как ему было не разгорячиться, даже потухшему?
Но... одного удара хватило, чтобы загасить тлевший огонёк злости. – Всё же очень добрый Человек Лёшка.

Перефразирую: Они сошлись – духи, погасший пламень; ужас в глазах, брезгливость дамы...

Эх, мальчишки, и что это их, как магнитом, тянет к неприяностям-опасностям?

Сколько же дней его потом лечили?..

Мой внук без конца то зажигалкой щелкает, то спичками чиркает... Костер в спальне разжигал... Хорошо, что правнучка прибежала, рассказала.

Такие они мальчишки...

Зоя Севастьянова   05.03.2019 23:53     Заявить о нарушении
Спасибо, Зоя. Какой-то не тот рассказ... Много, чересчур много героев. Лучше бы поменьше да покороче текст.Буду думать.

Миша Леонов-Салехардский   06.03.2019 06:59   Заявить о нарушении
Всё нормально, Миша. Это же не афоризм...
С уважением,

Зоя Севастьянова   06.03.2019 08:49   Заявить о нарушении
На это произведение написано 10 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.