Поход за птичьим молоком

В одном селе был дом, вокруг дома стоял двор, в том дворе раскинулся сад с яблоневыми и грушевыми деревьями, с малиновыми и смородиновыми кустами. Земля и воздух в округе были отменные, в саду всё богато родилось: и ягоды, и плоды. Бывало, три урожая за лето можно снять. Хоть варенье вари, хоть компоты закрывай, хоть мармелад наделывай, хоть повидлу сахари, хоть свежи ешь, да хоть бы и соли.

В этом прекрасном месте жила одна добрая семья: отец, мать, семь сыновей и одна дочка. Семья жила ладно-дружно, как друг с другом, так и с соседями. Отец был главным добытчиком в семье. Каждый день он уходил со двора и шагал в поле, из поля шёл в лес, из леса лез в гору, а потом тем же путём возвращался назад с полным берестяным коробом. Приносил домой разных съестных припасов: лесных грибов да ягод, колосьев с зёрнами, кореньев съедобных, трав целительных, горного шиповника.

Как-то раз прослышал отец про то, что есть на белом свете чудная сладость – птичье молоко, которое найти нелегко. Загорелся бывалый добытчик найти эту диковинку и отправился в далёкий путь. Отец был отважным искателем и на этот раз пошёл куда как дальше двора, сада, поля, леса и гор.

Ушёл и пропал, ни слуху ни духу о нём. Уходя за птичьим молоком, отец поцеловал дорогую жену, а своим восьмерым детям наказал:

- Ты, Первой, куском хлеба не поперхнись.
- Ты, Второй, жалости не потакай.
- Ты, Третьяк, голову не теряй.
- Ты, Четвёртый, в кровати не залежись.
- Ты, Пятый, в тумане не заблудись.
- Ты, Шестой, не держись за мамкину юбку.
- Ты, Седьмой, русский дух не предавай.
- А ты, Настенька, всю работу работай, мать-отца не забывай.

Прошло три года. Семья жила как могла, ждала как умела, терпела как горела. Отец не возвращается, не иначе как беда случилась. Собралась мать с подросшими детьми пойти тем же путём за птичьим молоком. Той же дорожкой со двора в сад, из садика в поле, из поля в лес, из леса в гору, а дальше – куда сердце поведёт. Перед дальней дорогой собрамшись, сели всей семьёй поужинать. Семь сыновей носы повесили, тяжело вздыхают. Только Настенька туда-сюда бегает-поспевает, на стол собирает, кашу накладывает, песенку напевает, про дорожку думает. Видит мать неладное и спрашивает:

- Что вы, сыновья, носы повесили, руки опустили? Аль дорожка не мила, али доля не така? Что ты, Первой, приуныл?
- Я, пожалуй, остаюсь. Наше здешне молоко повкуснее будет. Есть ли птичье, может, нет. Кто меняет то, что будет, на такое, что уж есть?

Запил свои слова Первой молоком, зажевал куском хлеба, да поторопился, подавился, поперхнулся, задохнулся и помер.

Нет Перв;го.

Увидел это всё Второй ; и так ему жалко стало и Перв;го, и отца, и братьев, и сестрицу Настеньку, и матушку, и весь людской род. А жальчее всех себя.

- Ойёёшеньки, что деется! Да как же с этим справиться, да как же не пожалиться!

Так жалко-прежалко, что залился Второй слезами в три ручья, остановиться не смог, зажурился, наглотался, захлебнулся да и помер.

Перв;го нет и Второго нет.

Как увидел это дело Третьяк, ополоумел с горя-утраты, стал носиться по дому, глаза выпучил, изо рта слюна бежит аж пенится.

- Ах, ты ж горе-то какое! Как с того горя мне быти, как на белом свете жити, куда голову склонити, кому речи говорити?

Потемнело, помутнело, головой об стену треснулся, расшибся да так и помер, не приходя в себя.

Перв;го нет, Второго нет, вот и Третьяка нет.

Как увидел Четвёртый, что творится, со страху под перину поглубже зарылся, семь одеялок, девять покрывалок на себя сверху набросал, чтоб схорониться от лиха.

- Ууу, как страшно, ууу, как трясно. Зуб на зуб не попадает, а страх ломит, в пот бросает.

Навалил на себя кучу подушек ещё, да так расстарался, что сам себе воздух перекрыл, там под горой постельной бездыханный и помер.

Перв;го нет, Второго нет, Третьяка нет, да и Четвёртого не стало.

Увидел Пятый, чего с братовьями деется и всё из-за птичьего молока. Бросился со двора сломя голову и угодил в вечерний туман. Надышался им, глазами насобирал, ушами навпитывал.

- Ой, не видать ни света, ни божьей зги, ой, не слыхать ни писка, ни треска, ой, сам себя уже не чую.

Так ослеп-оглох, что уж обратно дороги домой не нашёл, так и скитался в тумане, пока от голода и тоски не испустил последний вздох.

Перв;го нет, Второго нет, Третьяка нет, Четвёртого нет и Пятого больше нет.
Как увидел Шестой, что с братьями приключилось, кинулся прятаться за мамкину юбку.

- Ой, мамочки мои, не хочу-не хочу такой доли, укрой меня от такой беды-несчастья!

Пока скрывался за мамкой, так уменьшился, что стал величиной с песчинку, затерялся среди тысяч соринок, никто его не слышит-не видит, считай, что помер.

Перв;го нет, Второго нет, Третьяка нет, Четвёртого нет, Пятого нет да и Шестого считай что нет.

Увидел всё это Седьмой и возмутился, напыжился:

– На кой нам, добрым людям, птичье молоко сдалось! Дальние дороги, странствия, лишения, невзгоды, недоедать, недосыпать, мозоли и шишки собирать. Лучше уж сидеть в своём доме и на белый свет не ходить!

Да так разволновался, развопился, что с натуги надорвался, бздохнул и русский дух испустил.

Перв;го нет, Второго нет, Третьяка нет, Четвёртого нет, Пятого нет, Шестого нет, да и Седьмого на белом свете больше нет.

Осталась мать с Настенькой вдвоём. То ли горе горевать до конца жизни, то ли в поход идти отца искать. Оплакали сыновей-братьев, не послушавших наказ отца, узелки покрепче завязали, дом перекрестили и отправились в путь.

Вышли из садика, а им навстречу жаворонок: «Куда-куда путь держите? В какую-какую сторону? Зачем-зачем идёте?». Отвечают ему мать с дочерью: «Идём мы хозяина искать. Три года тому назад как за птичьим молоком отправился – то ли жив, то ли мёртв, то ли с находкой, то ли с пустом». А жаворонку давно как хотелось свет повидать, говорит им: «Возьмите меня с собой, авось в дороге пригожусь».

Дальше пошли втроём. Проходят поле, а в ноги им выползает змея и выведывает: «Куда путь держжжите, чего ищщщете, на что надеетесссь?». Рассказали мать с дочкой змее, куда идут, что ищут, на что надеются. Змея и говорит: «Слышшшала я о птичьем молоке, хоть бы глазком посссмотреть, языччччком попробовать. Возьмите меня с сссобой, я вам пригожжжусь».

Дальше пошли вчетвером. Зашли в дремучий лес. Стемнело, идут, друг к дружке жмутся, страшно до жути. От тени шарахаются, от скрипа подпрыгивают, а как филин ухнет – и вовсе душа в пятки уходит. Выглянула луна, осветила поляну, на ней решили остановиться. Навстречу выходит страшный волк.

- Кто тут в моём лесу шастает, кто тут по кустам рыскает? Завалю одной лапой, задеру одним когтем, загрызу одним зубом!

Отвечают ему мать и дочь со спутниками: «Мы издалека идём, ищем хозяина, что ушёл три года тому назад за птичьим молоком и пропал. Вот забрели в твой лес. Помоги нам отсюда живыми выйти».

Услышал волк про птичье молоко, посмотрел на всю честную компанию и говорит: «Без меня вас другие звери живьём сожрут, а со мной враз живыми выберетесь. Пойду и я с вами в поход». Дальше пошли впятером.

Вышли из леса живые-невредимые. Как лес кончился, дорога повела в гору. Вверх взбираться трудно, камни под ногами вниз осыпаются, высота всё круче и круче, но идут на вершину, не сдаются. Когда склон совсем под откос, то хватаются за кустик, за выступ, за травинку, за ложбинку. Лишь бы идти, не сорваться.
Доходят до самой до вершины, а там сидит орёл и грозно на них смотрит.

- Кто такие и как здесь очутились? В моих краях любой гость редкий, а так чтоб честная компания пожаловала – я и не припомню.

Отвечает ему Настенька:

- Я с матерью ищу родного отца-батюшку, что ушёл три года тому назад за птичьим молоком. Да так и не вернулся, не знаю, жив ли, мёртв ли, нашёл ли, потерял ли. Не видал ли ты следов той дорожки, что приведёт до птичьего молока?

Говорит орёл:

- Знаю я, что вы ищете. Путь туда не близкий, дорога туда не лёгкая. Птичье молоко у дивной птицы, что живёт на могучем дубе, что растёт на зелёном острове, что стоит посреди синя моря, что лежит за тридевять земель, а до тех земель ещё добраться надо. Без меня сгинете, со мной дойдёте.

Дальше тронулись они в путь вшестером. Идут ладно, друг дружке помогают.

Дошли до гиблого места. Вокруг личинки да гусеницы вповалку спят, изредка копошатся, весь путь перегородили – не обойти, не объехать. Жаворонок вызвался помочь беде – начал звонко петь, летать, крыльями трепыхать, будить сонное царство. Работы не на день и не на два. Остался жаворонок с глубоким сном воевать, а Настенька, матушка и честная компания пошли дальше.

Снова дошли до гиблого места. Там деревья корнями вверх растут, на корнях змеи и гады ползучие, узлами навязались, переплелись. Меж узлов мыши летучие притаились и каждое движение ловят, чтоб наброситься. Змея увидела такую картину и говорит: «Это мои сородичи дальние, вы ступайте дале, а я с ними потолкую, усмирю». Разговоров не на день и не на два. Осталась змея гадов утихомиривать, узлы развязывать, а Настенька, матушка и честная компания пошли дальше.

Чем дальше, тем страшнее. Совсем уж в гиблое место попали – псы рыщут, свиньи чавкают, козы дерут, бараны рогами целят, медведи когти распускают. И все сожрать норовят. Ой, быть беде! Тут выступил вперёд волк и говорит: «Ступайте дальше, не оглядываясь, а я со зверьём на зверином языке потолкую». Толковать по-звериному не день и не два. Настенька, матушка и орёл пошли дальше.

Долго ли, коротко ли, а засинело впереди море. Всё, как орёл и рассказывал: среди моря стоит остров, на острове растёт дуб, на дубе сидит дивная птица с женской головой: кожа белая, как молоко, румяна у ей, как спелые яблоки в обе щёки, а одеянье – сплошь золотые пёрышки да жемчужными бусинами на серебряных нитях украшены, на ногах алые сапожки, на голове алмазный венец. И впрямь дивная птица! Сладкоголосая, велеречистая, кто её заслушается, навек забудет, откуда и зачем пришёл.

Под тем дубом много ходоков полегло. Лежат, спят крепким сном и в ус не дуют. Среди них и бывалый добытчик-отец спит, в две дырочки посвистывает, птичье молоко ему только снится, а проснуться да взять его никак не может. А уж тем более отведать.

Призадумались мать с Настенькой, как им на зелен остров перебраться – вплавь не одолеть, по дну не дыша не пройти, по воде ходить не приучены. Орёл размахнул свои крылья и говорит: «Садитесь на меня, я полечу, только лететь будем долго. Это кажется, что остров близко, а взаправду лёту туда больше года». Сели Настенька с матушкой орлу на спину, с духом собрались, перекрестились, тесёмочками подвязались. Перед дорогой орёл и говорит: «Если я начну засыпать, вы пойте громче громкого, если начну скучать, вы веселите меня, если начну голодать, то кормите меня».

Вот полетели. Летят-летят справно, сине море ближе, на острове уж можно дуб разглядеть, как он вовсю маячит. Стали у орла веки закрываться, клювом клюёт, голову клонит. Заприметили это Настенька с матушкой и на два голоса как запели любимую песню:

- Светит месяц, светит ясный,
Светит белая заря.
Осветила путь-дорожку
Мне до милого двора.

Орёл встрепенулся, головой воспрял, клювом приободрился, глаза на место встали. Летят дальше. Сине море ближе, дуб на острове уж хорошо виден, даже слегка и птицы очертанья стали появляться. Загрустил орёл некстати, вспомянул свою орлицу, потянуло его в другую сторону. Заприметили Настенька с матушкой, что с орлом-то делается, и давай они прямо у него на спине спектакль устраивать, скоморошину про барыню-блоху показывать, да всё в лицах, с голосочками и с приголосками:

- Да захотела раз блоха да в банюшке помыться,
Заставляет паука всем распорядиться.
Да заставляет паука всем распорядиться,
Тараканы баню мыли, комары дрова рубили.
Да тараканы баню мыли, комары дрова рубили,
Мухи баню топили, мошки щёлок щелочили.
Да мухи баню топили, мошки щёлок щелочили,
Натопили жарко баню, привезли блоху в диване.
Да натопили жарко баню, привезли блоху в диване,
Блоха скок, скок, скок, повалилась на полок…

Орёл слушал-слушал и повеселел. Летят дальше. Уже прямо над синим морем, уже остров близко и можно разглядеть, как птица дивная улыбается, на дубе сидючи. Тут орёл оголодал, из сил выбивается, еле-еле крылами машет, того гляди не долетит. Заприметили Настенька с матушкой, думают, чем орла кормить. Достали из запасов ковриг – съел, вынули из-за пазухи ягод – снова съел и ещё ждёт, голову поворачивает. Нечего делать, Настенька одну ручку отдала. Тогда орёл и наелся.

Прибыли на место, птица дивная их одних как будто и дожидается. Орёл увидел Настеньку однорукую, понял, что последняя еда больно мясная была. Икнул, выдохнул и вернул доброй дочке руку. Она тут и приросла, как была, только ещё умелее стала.

Дивная птица лыбится, глазами сверкает, а сама говорит препротивным голосом:
- Загадаю вам загадку. Отгадаете – уйдёте с тем, за чем пришли, не сгадаете – век вам спать под дубом под мои сладкоголосые песни. Сгадывайте: «Белая лебедь на блюде не бывала, ножом не рушана, всяким кушана».

Как услышала мать загадку, заплакала горько, вспомнила, как кормила-растила сыновей, одного за другим. Настенька увидела тут же и отгадку и кричит: «Бела лебедь та – материнское молоко. Его весь мир едал, а на столе не бывал!».

Улыбка с лица дивной птицы спала, столь скорой отгадки никак не ожидала. Таращит глазищами, хвостом по земле бьёт, а делать нечего, слово своё держать будет.

Открывалась у ней пуховая грудь, как два ларчика, а в них несметные богатства – короба, сплошь набитые птичьим молоком. Настенька с матушкой многого не брали, по коробу на душу. За то, что не пожадничали, их короба оказались волшебные – бездонные, сколько оттуда не черпай, всегда есть остаток.

Для начала мать разбудила своего ненаглядного – губы ему молоком дивной птицы помазала, он и очнулся, покушал райской пищи, совсем в себя пришёл, родных узнал, обрадовался. Настенька тем временем вокруг дуба обошла, всех лежачих-спящих птичьим молоком накормила, пробудила.

Народу живого да весёлого под дубом собралась уйма. Да всякого разного, мастерового, рукастого, на красоту и выдумки гораздого. Всяк своё дело знает лучше всего прочего. Порешили всем здесь жить остаться. Остров зелен, море сине, дуб широк, вокруг него и начали строиться. Выстроили целую деревню – с теремами, избами, банями, храмами, хороводными полянами, лугами да пастбищами.

Деревня такая чудная получилась, что даже в воде не отражалась, только в воздухе. Дивная птица на службе состояла, птичьим молоком заведывала, как встарь. К ночи соловьём заливалась – душу тешила, а поутру петухом пела – за свет радела.