Разбалованный пес

С утра Дик мчался по своим собачьим делам и шлялся до обеда. К обеду он всегда поспевал вовремя. Как будто часы на лапе носил. Как только чугунок с едой поспеет - так и Дик на горе появляется. Вид у него деловой, лапы черные - мимо котельной, значит, бежал. Ну, просто мужик с работы возвращается - корми его, пои, про зарплату спрашивай.
Это был крупный красивый пес, помесь московской сторожевой и овчарки. Палевая спина, белая выразительная морда, умные глаза делали его неотразимым.
Так вот, про обед. Что Ерофей в чугунок для собаки кладет? Да, почитай, всю таблицу Менделеева - кашу рисовую, да перловую перво-наперво. Потом кинет туда лаврушечки для запаху. Мясцом приправит, если есть. Еще суп вчерашний. Консервы рыбные вон Нинка принесла, племянница. Семечки подсолнечные – очень это Дикуля уважает. Еще сверху огурчиков солененьких, да капустки. Вот такой рацион у собачки. Не брезговал Дик и вареньями с печеньями. Котелок у Ерофея большой, вместительный - не то собаке, бригаде косарей впору. Голодным не будешь. Так рассуждал Ерофей по своей глупости деревенской, наивной.
- Дык ты, что ль, уезжаешь куда? - говорила попервости бабка Матрена, заметив Ерофеевы приготовления.
- Зачем уезжаю?
- Ну дак, куда еды-то столько?
- Смотри, Матрена, - говорил Ерофей. - Щас тебе представленья будет, обед и завтрак называется.
Пес не спеша подходил к котелку. Совал тудась морду и одним махом втягивал в себя все содержимое. Потом оглядывался на хозяина, дескать, все? Али еще что будет? И не получив ответа на свой выразительный вопрос, Дик старательно вылизывал котелок до дна, так что его и мыть не приходилось.
Бабка Матрена только ахала. Дед же Ерофей посмеивался в усы.
- Это скока ж надо еды? - удивлялась бабка. - Прорва!
Дед Ерофей покачивал головой: сам знаю, что прорва.
Дик раньше служил на хозяйстве - так Матрена называет деревенского фермера. Однако, был списан за полной ненадобность. Поскольку сторожить он не умел - ну, бывают такие неграмотные собаки. Не умеют и все. Учили, конечно, Дика разным собачьим премудростям. Только неспособным он оказался.
Допустим, днем собака должна спать. Ночью ее отвязывают и бегай по двору, подавай голос, если чужие забрались. Дик все делал наоборот.
- Как только его отвязывали, так он задавал стрекача в лес, - рассказывала Матрена. -  Утром является! - она презрительно скрещивает руки над животом и поджимает губы, как будто пес совершил преступление. - Является утром, значит! Усталый! Голодный, как собака! И спать заваливался. Вечером - опять убег. Иди, воруй, чего хочешь, - Матрена и сосватала пса Ерофею и потому считала себя за него ответственной. - Списали его за ненадобностью, а Ерофей подобрал, приютил, дал волю.
Ерофей и сам знал, что разбаловал пса. Да, что поделаешь, любил он его. Дик отвечал ему полной взаимностью, если не сказать больше.
Была у пса еще одна странность, страсть даже - любил он охоту. А Ерофей сроду охотником не был, да и других охотников не привечал. Дик сам устраивал себе праздник - убежит с утра в лес, а к обеду тащит куропатку там или зайца. Все знают, как непросто добыть птицу. Дик это умел. Принесет добычу в зубах. Хрясть к порогу. И ждет, пока Ерофей на крыльцо выйдет. Выйдет, да удивится. И скажет эдак-то:
- Вот это ты, добытчик, даешь!
Потом Дик ждет, пока Ерофей ощиплет птицу, да ему потроха кинет. И долго еще витает над местечком дух куропаточий.
Азарт охотничий не утихал у Дика ни зимой, ни летом. Так и пробавлялся Ерофей мясцом иногда. Да и Матрене-соседке нет-нет, да подкинет свеженинки.
Так и шло время, а к старости нюх стал подводить Дика. Азарт тот же остался. Задору еще хватало. А силы не те. Не шла в зубы добыча. Бывало, целый день по лесу бегает, устанет, домой еле приволокется. И без добычи. Стал Дик пошаливать, как говорят в деревне. Кур подворовывать, да гусей хозяйских.
Побежит пес куда-то на рассвете, принесет полуживого гуська и положит на порожок, как прежде. Откроет дверь дед Ерофей - гусь на пороге. Да не чей-то - соседский, к примеру. Что делать Ерофею? Берет он птицу, несет назад. С поклоном, да извинениями. А то, порой, и своего отдает взамен.
Ругал-ругал Ерофей собаку, стыдил-стыдил ее за плохое поведение. Дик только землю лапой роет, да глаза в сторону отводит, стыдно, стало быть, собаке. Но что делать-то?  Стал Дик дальше уходить - на другом конце деревни охотиться. Ерофею от этого не легче. Теперь уж сколько надо дворов обойти, чтобы хозяина гуська найти.
Уж и так, и сяк Ерофей. И стыдил своего Дика, и уговаривал. И бить пробовал. Ничего не помогает. То ли пес оказался этим, как его?
- Клептоманом, - подсказывает Сережа.
- Во-во, клептоманом оказался, - с удовольствием повторяет Ерофей. - То ли страсть его охотничья такая ненасытная, уж не знаю. И ведь добро бы на своем дворе не было кур, али там гусей. Нет, на своих он никогда не охотился.
Тут в деревню приехали артисты какие-то. Фокусники. "Умная у тебя, дед, собака, - пристали. – Продай, да продай! Мы ее фокусам разным научим. Будет таскать вещи, да к ногам зрителей класть".
Заколебался, было, Ерофей. Да тут Дик новое чего вычудил. Теперь уж кролика задрал. Не знает, правда, дед, чей кроль, в деревне никто их не держал. А только кроль есть кроль - повадится сейчас зверей таскать побольше, греха не оберешься.
Стал Ерофей думать. А циркачи масла в огонь подбавляют: "Ты, дескать, отец замучился со своей собакой.  А у нас ей хорошо будет".
Согласился дед Ерофей и стал Дика в дорогу собирать. А тот словно чует. Глазами умными на деда глядит, руку лижет. Махнул дед рукой: "Не могу я, - говорит. - Забирайте без меня. Я привяжу его возле дома. А вы приходите и берите. Кусать кого, так он сроду не кусал".
Пришли циркачи и увели собаку.
Прошло несколько дней. Дед Ерофей места себе не находит. Уж и так себя клянет, и эдак. Жалко ему Дика. А где искать, не знает. Не оставили циркачи ни адреса, ни телефона.
И вот однажды открывает он утром дверь. Глядь, а на дворе Дик лежит. На шее у него веревка болтается - оборвал, значит, ее, да домой убежал.
Обрадовался Ерофей. Кинулся к собаке: "Дикушка, Дикушечка мой! Что же я, ирод проклятый, сделал? Зачем тебя чужим людям отдал?"
Причитает-причитывает дед, а сам веревку с шеи снимает, хочет собаку в дом завести, накормить, погладить. Только не дается пес в руки, в сторону отбегает. Но со двора не уходит. Оставил его старик в покое. "Пусть, - говорит, - отойдет, отлежится. Время само лечит". Наварил Ерофей полный чугунок каши с мясом. Поставил перед Диком. Не тронул тот ни кусочка. Только посмотрел, голову на лапы положил и вдаль уставился, обиделся, стало быть. А в глазах слезы стоят. Ерофей сам чуть не заплакал.
Так прошло два дня. Дик по-прежнему в углу двора лежит. По-прежнему веревка на шее. Воду пьет, но от еды отказывался. Лежит себе день деньской и на избу смотрит, думку какую думает. Как только старик дверь отворит, так он отворачивается.
- Вот ведь, гордый какой! - бабка Матрена качает головой, не то осуждая, не то восхищаясь собакой.
А лето стояло жаркое, засушливое. Дверь в избу дед Ерофей открытой оставлял. Хоть и умел Дик дверь отворять — ручку мордой нажимал. Но теперь дед хотел, чтобы Дик понимал, что его в дом зовут.
Проснулся однажды старик глубокой ночью. Слышит кто-то ворчит, как будто и вздыхает. Зажег свет и видит - стоит Дик рядом с кроватью, а в зубах у него гадюка. Живая еще. Извивается, пасть свою ядовитую разевает.
Понял Ерофей, что собака ему жизнь спасла. Пока он спал, змеюка та в дом заползла, и уж норовила деда тяпнуть, да Дик почуял.
- С тех пор снова стали жить душа в душу дед Ерофей, да Дик. Во-он во дворе на солнышке нежится. Перестал ли он воровать? Не знаю, - говорит Матрена. - Да и знать не хочу!
Она выключила сепаратор, достала сбитое масло и положила в банку для Сережи. Потом намазала хлеб и на ладошке понесла разбалованному псу.