Солдат Первой мировой

     Все, чем жив человек, растоптано
и заплёвано... Россия представляется
мне горящим ярмарочным балаганом или,
вернее, объятым пламенем сумасшедшим
домом, в котором вопли гибнущих смешиваются
с диким свистом и безумным хохотом
бесноватых...Никто ничего не понимает.
Мы не политики, а всего-навсего лишь сыны
своего отечества и солдаты черного лихолетья...
Мы одиноки...

               Артём Весёлый (Н.И.Кочкуров).
                Россия, кровью умытая.



     Прокопа Анисина ранило на второй день Пасхи, когда со своими товарищами, такими же бедолагами, как и он, сидел на бруствере и пил политуру, закусывая ее солдатскими сухарями да квашеной капустой добытой пройдохой Ванькой Любиным из чьего-то погреба в соседней деревушке. С немцами у них вышло замирение, так что судить - откуда прилетел шальной снаряд, было невозможно. То ли наши пьяные артиллеристы грохнули по своим, то ли немцы... Да кто разбираться-то будет? Только на этом свете не стало балагура Ваньки и степенного Анкудина Егорыча, а Прокопу горячее железо ввинтилось в ногу да серьёзно повредило левую руку.
     Сначала он недоуменно смотрел на пораненные свои конечности и вытекающую из них кровь, а потом почуял страшную боль и заорал благим матом.
     Пьяненький дьячок, прибившийся к солдатам из деревни, видимо, на сивушный запах, суетился возле раненого, успокаивая его.
     На блажной крик Прокопа из блиндажа неторопливо вылез хмурый унтер-офицер Загоняйло и, посмотрев на раненого, проворчал: "Добаловались, мать вашу так!"
     - Дык снаряд энто рванул, - начал оправдываться Егор Лиханов. - Откель он только прилетел...
     - Перевяжи его, - приказал ему Загоняйло. - Юшкой истечет.
     - Дак нечем, - начал было оправдываться тот, но унтер-офицер перебил его:
     - Порви нательную рубаху. - А потом обратился к другому солдату Ефиму: - Помоги ему.
     Увидев дьяка, унтер бросил:
     - А этот что тут делает?
     - Церковка у него сгорела, вот он и бродит неприкаянный, - извиняющимся голосом проговорил Антон Ерохин. - Ведет душеспасительные беседы.
     - Убитых - в воронку и засыпьте, - распорядился Загоняйло.
     - Вашбродь, а можно я евойные ботинки возьму, а то у меня совсем развалились, - взмолился Гринька Потапов.
     Унтер-офицер посмотрел на его раздолбанный и подвязанный веревкой ботинок, не сказал ничего, только махнул рукой. А потом приказал Егору:
     - После перевязки отнесите его в лазарет в деревне.
     Согнувшись, Загоняйло нырнул в блиндаж, где у него стояла недопитая бутылка самогона.
     - Сымай свою рубаху, - обратился Егор к товарищу.
     - Чегой-то вдруг, - огрызнулся тот. - Мне она самому нужна. А вон Прокопу в лазарете новую выдадут, если выживет.    
     Ничего не говоря, солдаты стали раздевать раненого. Разодрая исподнюю рубаху на полосы, они стали перевязывать раны Прокопа, ворча:
     - Да не ори ты, силы береги.
     Закончив перевязку, они присели на бруствер отдохнуть, соображая, как его доставить в деревушку - а это почти полкилометра.
     В это время убитых раздели до исподнего белья, а на недоуменный вопрос дьяка: "Пошто вы с убиенных-то?", просто ответили:
     - Им теперя не нужно, а нам пригодится. Вон у Савелия шинелька в рубище превратилась.
     Не говоря ни слова, солдаты отволокли раздетых мертвецов в воронку и стали прикапывать землей.
     Стоя рядом с ними, дьяк начал гнусавить: "Прими, Господи, души усопших работ Твоих, христолюбивых воинов Ивана и Анкудина. Помяни, Господи, живот свой положивших на поле брани и венец мученический принявших... Прими, Господи, их в селение праведных, где нет ни болезни, ни воздыхания, но жизнь бесконечна. Вечная им память. Аминь".
     Обкинув свежую могилу и себя крестным знамением, дьяк обратился к сидящим здесь же Егору и Ефиму:
     - Невдалеке стоит брошенная телега моя - лошаденку-то воинство забрало. Подкатите ее и на ней везите болезного.
     Ефим хотел было возмутиться - сами, мол, с усами, нечего поучать, но потом сообразил, что на телеге, пожалуй, будет сподручнее перевозить раненого, чем тащить его на своем хребте.
     Он позвал с собой Савелия и, прихватив дьяка, они отправились за телегой.
     Возле избы, над крыльцом которого развевался самодельный белый с красным крестом флаг, стояли две молодые санитарки, с удивлением смотревшие на странную процессию: два солдата волокли за оглобли телегу, которую сзади толкал дьяк.
     - Раненого, что ли, волокут? - предположила одна из них.
     - Кузьма Федотыч, - вторая обернулась к дремавшему здесь же на завалинке старому фельдшеру. - Никак раненого везут.
     Тот протер слезящиеся от дремоты глаза, пригладил седую жиденькую бородку и проворчал:
     - Откуда он? Неделю уже не стреляют, замирились...
     Однако встал, поджидая странную церемонию. Когда же те приблизились, он подошел к телеге и спросил:
     - Где это его?
     - Шальной снаряд рядом с окопом. Осколок у него в ноге да и рука...
     - Тащите его в избу, - распорядился фельдшер. - На стол кладите.
     - Чего ты вцепился в шинель-то. Чай не возьмем, - прикрикнул на Прокопия один из сослуживцев.
     - Знаю я вас, - пробормотал тот. - Чуть забудешься и прощевай одёжка.
     Положив раненого на стол, солдаты и дьяк хотели было уйти, но фельдшер строго приказал:
     - Держите его, осколок буду вытаскивать. Да отнимите у него шинель, мешает! Положите ему под голову, коли он так переживает за нее.
     Во время операции Прокоп орал, словно ошпаренный. Не обращая внимания на его вопли, фельдшер делал свое дело и ворчал:
     - Ну, и чего ты блажишь?  Живой - радуйся, чудак человек. Может, домой потом пойдешь, а не вшей кормить в окопах.
     - Как он? - спросил Ефим.
     - А что с ним сделается? - нехотя ответил фельдшер. - Кость не задета, а мясо нарастет.
     Когда сестры закончили перевязку, Егор обратился к фельдшеру, прося хоть немного спирту, чтобы притупить волнение при виде операции.
     - А то вы крови не видели, - отмахнулся тот. - Идите отсюда, пьяницы. Спирту им! А где его взять, не подумали?..


     В соседней комнате избы, куда переложили Прокопа на грязный матрас, набитый сеном, лежало еще двое. Один из них, прапорщик, был ранен в спину, как потом сестры рассказали, скорее всего, кем-то из своих солдат. Второй, чернобородый мужик кавказского вида средних лет, мучился животом, подхватив где-то дизентерию. Он постоянно курил самокрутку, отчего в комнате стоял непереносимый запах табака, смешанного с запахом пота и гниющей раны офицера.
     - Ты хоть выходил бы дымить на улицу, - нередко говорили курильщику медсестры, на что он неизменно отвечал:
     - Табачный дым убивает всю заразу в избе. От него одно здоровье...
     А когда кто-то из сестер наклонялась над ним, чтобы открыть расположенное за его спиной окно, дымокур непременно хватал девушку сзади, стараясь завалить ее на себя.
     - Не балуй, дристун, - неизменно отбивалась та. - Скажу вот фельдшеру, чтобы тебя в окопы отправил.
     Но при этом не очень спешила освободиться от его цепких рук и даже слегка прижималась к нему бедром.
     - Ой, баловница, - ласково урчал он. - Поди, приласкаю...
     - Люди же смотрят, - укоризненно говорила она, поглядывая при этом на Прокопа.
     - А ты позови подружку, - не отставал он. - У него токо нога не работает, остальное в порядке.
     А когда прапорщик умер и его отнесли на сельское кладбище, бесстыжие сёстры оставались ночевать к Прокопа и Власа, как звали дымокура.
     Старик фельдшер молча наблюдал это безобразие, не препятствуя девицам, мудрым умом старого человека прекрасно понимая - кровь в молодом организме кипит и бурлит и рано или поздно страсть все равно выплеснется и никакие увещевания здесь не помогут. Да и нужны ли они?
     В один из дней Лиза и Даша, как звали медсестёр, натопили стоящую за избой баню и повели больных мыться, оставшись с ними, чтобы потереть спины и мало ли зачем еще...
     К удивлению совершенно обессиленных после бани Прокопа и Власа, девицы затащили париться и фельдшера, хотя тот слабо сопротивлялся, говоря, что в его возрасте не в коня корм, на что те, смеясь отвечали:
     - Ничего, старый конь борозды не портит!
     И, судя по тому, что Кузьма Фомич выполз из бани едва ли не на корячках, они добились своего.
     Рана на ноге Прокопа постепенно затягивалась и он вместе с Власом иногда выходил в деревню, опираясь на подаренную фельдшером клюку. Нередко там колготились мужики и бабы, встречались и солдаты роты, в которой служил Прокоп.
     Завидев сослуживцев, они начинали расспросы: чего да как? Им рассказали, что ныне солдаты не очень-то слушаются своих командиров, порой посылая их по матушке.
     В толпе же собравшихся выделялся какой-то молодой хлыщ то ли в гимназической, то ли в студенческой фуражке, время от времени выкрикивающий: "Долой!", "Кончай братоубийственную войну!", "Свобода!", "Узурпаторы..." Кто такие узурпаторы, народ не понимал, но звучало это предостерегающе и настораживающе...
     - А вы куды теперя? - спросил Прокоп Савелия, одного из сослуживцев. - Отпустили или чё?
     - Мы сами себя отпустили, - ответил Савелий. - Послали всех на хрен и ушли.
     - Куда теперича? - не отставал Прокопий.
     - Домой, - ухмыльнулся стоявший рядом Гринька. - Пусть кто хочет, тот и воюет. Вон умные люди-то что говорят: "Кончай воевать к едрёной матери и вали по домам".
     - А мне-то чего делать? - растерялся Прокоп.
     - Чего-чего, - передразнил его Ефим. - Вот ходилка заживет, ты и мотай в свою деревню.
     - А как изловят? - не отставал Прокоп.
     - А у меня винтовка да штык, - отмахнулся Гринька. - Попробуй возьми, коль сумеешь!
     Поговорив о других знакомых, Прокоп вместе с Власом вернулись в лазарет. Там фельдшер пытался успокоить ревущих девушек.
     - Чего это они сырость разводят? - удивленно спросил Влас.
     - Все разваливается, солдаты разбегаются, командования нет, снабжение не поступает, - горестно вздохнул Кузьма Федотыч. - Мы оказались никому не нужны. Лечить нечем и некого. Что делать, ума не приложу...
     - Вон солдаты по домам разбегаются, - сказал Прокоп. - Сами видели.
     - Куда мне идти, - вздохнул фельдшер. - Дома нет, жена померла, детей у нас так и не появилось. Я же всю жизнь в армии, в казармах...
     - Давайте-ка выпьем, а то голова кругом, - предложил Влас.
     Приподнявшись, фельдшер подошел к шкафчику и достал склянку со спиртом, который хранил как зеницу ока.
     - Последний, - снова вздохнул он. - Хватит, девки, кукситься. Накрывайте стол. Помянем самих себя...
     Разбавив спирт, разлили его по стаканам.
     - Дай бог нам всем выжить в это жуткое время, - произнес фельдшер короткий тост и тут же выпил.
     - Так а нам-то чё делать? - закусив выпивку хлебом, спросил Прокоп.
     - Вы почти выздоровели, ступайте, куда вам нужно, - ответил Кузьма Федотыч. - Все равно вас лечить нечем, да и кормить тоже.
     - Возьми меня с собой, - прижалась к Прокопу Даша. - Я хорошей женой буду!
     Тот смутился и тихо ответил:
     - Куда я тебя возьму?  Дома-то жена заждалась с мальчонкой. Да и мать там с батей...
     - Нам-то что делать, - едва не плача, спросила Лиза. - Никому не нужные...
     - Постарайтесь найти себе мужиков, заведите семью, - неуверенно проговорил фельдшер.
     - Кому мы нужны? - всхлипнула Даша. - Мужиков-то побили, одни вдовы вокруг. Увечных и тех разобрали.
     - Ох, девчонки, не знаю, - вздохнул старик. - Так все смешалось, что ничего понять невозможно. Армагеддон какой-то...
     Остаток дня прошел в полном молчании, каждый был занят своими мыслями. А на утро исчезла Лиза. Впрочем долго искать ее не пришлось - она пристроилась к дьяку, перенеся в его домишко свои немудрящие пожитки.
     На следующий день уходили Влас с Дашей и Прокоп. Тепло попрощавшись с фельдшером и получив от него наставления по поводу дальнейшего лечения, они направились к железнодорожной станции, находящейся в семи верстах от деревни.
     Поселок, примыкающий к станции, казался занятым оккупантами. По улицам бродила пьяная солдатня, кто-то, перебравший, валялся прямо посреди улицы и его, посмеиваясь, аккуратно обходили. Среди пехотинцев маячили казаки с какими-то торбами, видимо, с награбленным добром. Эти были серьёзны и поглядывали с высоты сёдел на солдат брезгливо и насмешливо. Иной раз кто-то из них пытался взмахнуть нагайкой на мешавшую проехать группу солдат, но на него тут же направили винтовки с примкнутыми штыками, а то и наганы, и он ретировался, опасливо объезжая людей стороной.
     Влас, Прокоп и Даша несколько растерялись, видя эту пьяную и неуправляемую братву. Они остановились в начале улицы, остерегаясь идти дальше.
     Но из ближайшей аптеки вышли два пьяных матроса, занесенные сюда непонятно каким ветром. Обозрев троицу, один из них, вихляя бедрами, подошел к ним и, схватив Дашу за рукав, проблеял:
     - Пошли с нами, красавица. Что ты нашла в этих сухопутных крысах? Мы покажем тебе, что такое моряки-черноморцы...
     Второй матрос стоял в сторонке и нагло улыбался.
     Даша испуганно посмотрела на Власа. Тот спокойно вытащил из кармана шинели наган и, приставив дуло к подбородку наглеца, сквозь зубы проговорил:
     - Может со мной пойдешь и мы выясним, кто из нас крыса?
     От неожиданности тот вытаращил глаза и забормотал:
     - Ты чего, браток? Мы же вместе страдали на фронте. Против своих прешь?
     - Иди отсель, "свой"! Видишь, твой товарищ тебя дожидается?
     Матрос отпустил девушку и начал медленно отступать, зло поглядывая на Власа.
     - Пошли отсель, - предложил Прокоп. - Вот что здесь творится, беды не оберешься...
     - Правда, Влас, пошли, - пробормотала испуганная девушка.
     - Куда идти-то? - все еще играя желваками, ответил тот. - Нам же надо поезд поймать.
     - Ты же видишь, что нет ни вагонов, ни паровоза, - ответил Прокоп. - И когда прибудет, неизвестно. Надо где-то переждать, иначе беды не минуем.
     - Пошли на окраину, попросимся к кому-нибудь на постой, - предложила Даша. -      
А кто-нибудь из вас будет иногда ходить на станцию разведывать обстановку.
     - Она дело говорит, - поддержал ее Прокоп.
     Влас зло посмотрел в сторону удаляющихся матросов и согласился:
     - Пошли. Думаю, на окраине этой рвани меньше. Будем ждать.
     - А что нам остается? - вздохнул Прокоп.
     Они медленно побрели в сторону от станции, замечая, что чем дальше они отдаляются от нее, тем реже толпы солдат. Местных жителей почти не было, а окна многих домов были закрыты ставнями.
     На всякий случай Даша одела на себя косынку и фартук, на которых издали были видны красные кресты - по ее мнению, такой маскарад был необходим - он вызывал уважение и доверие.
     Почти на самой окраине они увидели старушку, стоявшую возле своей избы, больше напоминающей сарай, чем жилой дом.
     - Подождите здесь, - предложила Даша. - Я поговорю с ней. Вас она может испугаться.
     Медленно подойдя к женщине, она ласково поздоровалась:
     - Здравствуйте. Вы не подскажете, где мы могли бы временно стать на постой. Я сопровождаю двух раненых в госпиталь, а когда прибудет поезд, мы не знаем...
     Женщина недоверчиво поздоровалась кивком головы, а потом спросила:
     - Энтот-то с клюкой и верно раненый, а у другого больно бандитская рожа...
     - Гастрит у него и язва желудка, - на ходу придумала Даша. - Больной. На постой не пустите, мы заплатим...
     В это время к ним подошли Влас и Прокоп.
     - Мы заплатим, - вежливо поздоровавшись, сказал Влас.
     - Чем? - скривилась в усмешке женщина.
     Влас снял с себя заплечный мешок, развязал его и вытащил офицерскую шинель.
     - Вот, - сказал он. - Хорошее сукно, можно перешить на пальто для ребятишек.
     Женщина помяла шинель между пальцами и тщательно осмотрела вещь на предмет дефектов. Не обнаружив таковых, коротко сказала.
     - Живите на сеннике, только не сожгите.
     - А можно сготовить у вас на печи? - поинтересовалась Даша. - У нас есть продукты.
     - Готовь, - согласилась та.
     Девочка, видно, внучка хозяйки, повела гостей на сенник. А через некоторое время в хату несмело вошла Даша, держа в руках пару банок тушенки.
     - Я могла бы суп или щи сварить, - сказала она. - Если у вас найдется немного картошки или капусты. И на вашу долю тоже.
     - Верка, - обратилась старушка к внучке. - спустись в подпол, достань картохи и квашеной капусты.
     Девчушка, в предвкушении мясной еды, которой она не ела уже давно, мигом спрыгнула в подпол и вылезла оттуда с несколькими картошинами и полным блюдом квашеной капусты. Старушка тем временем, нащепав лучины, принялась растапливать печь.
     - Скажи мордастому, чтобы он воды принес с колодца, - обратилась она к Даше.
     - Да я сама сбегаю, - начала было девушка, но хозяйка не дала ей договорить:
     - Ты реже на улицу-то выскакивай. Ишь, что ныне творится. Этта вон соседка Натаха побежала к лекарю - мать у ней приболела, так четверо ее поймали и снасильничали. Да не по одному разу. Едва домой доплелась. Вот и лежит теперь рядом с больной матерью, а в доме только дочка одиннадцати годов.
     - Может быть, я схожу к ним, гляну, что с ними, - отозвалась Даша. - Я все-таки медсестра.
     - Сходи, посмотри, - благодарно кивнула старушка. - Да мордастого прихвати на случай. Рожа у него такая, что подойти страшно. Мы нынче в опаске живем...
     Тем временем Прокоп прилег на сено и спросил:
     - Откель у тебя все это?
     - Чево? - тот удивленно вздел брови.
     - Ну, наган, офицерская шинель, тушенка...
     - А... так это от прапора осталось. Не пропадать же добру. Ему в могиле уже ничего не нужно.
     В это время в проеме сенника показалась Даша.
     - Влас, сбегай за водой, пока мы готовим, - попросила она.
     Тот, кряхтя, поднялся и, забрав у девушки ведро, молча вышел.


     День шел за днем, а ни одного поезда так и не появилось Влас и Прокоп ежедневно наведывались к начальнику станции, чтобы разузнать обстановку, но тот ничего вразумительного сказать не мог - телеграфные линии были нарушены, исправлять их было некому.
     В очередное посещение Прокоп остановился у митингующей перед станцией толпы. Какой-то мужчина в пальто до полу и военной фуражке стоял на телеге и что-то надрывно орал, яростно размахивая кулаком.
     - Чего это он так разошелся? - спросил Прокоп у ближнего мужика.
     - Царя лает, - ответил тот. - Мироед, говорит, продал Россию.
     - Кому продал? - удивился солдат.
     - Да хрен его знает. Продал и всё, а кому и почём, не говорит.
     - А он сам-то кто? - не отставал Прокоп.
     - Какой-то сицилист.
     - А чего хочет?
     - Чего они все хотят? - усмехнулся мужик. - Власти, чего же еще? Поддержите, говорит, нас и будете мёд пить да сдобные булки жевать.
     - Ну да, а потом на шею сядут.
     - Это уж как положено, - согласился мужик. - Только нам хрен редьки не слаще.
     Послушав немного говоруна, Прокоп плюнул и направился к своим.    
     В силу своего крестьянского характера Прокоп и Влас не могли сидеть без дела. За это время они перекрыли крышу домика хозяйки свежей соломой, поправили ворота, выпрямили покосившуюся изгородь. Хозяйка была рада нежданным дармовым помощникам и не жалела имеющихся у ней простых продуктов, кормя их до отвала.
     Даша в сопровождении вооруженного Власа посетила больных соседей и по мере возможности помогла им отварами трав, всегда имеющихся в крестьянском хозяйстве. Долгими разговорами с Натальей, подвергнутой жестокому насилию, она отвлекла ее от тяжелых мыслей и дум о самоубийстве.
     Время от времени мимо избы, в которой остановились наши бедолаги, в сторону станции небольшими группами проходили солдаты, бросившие окопы. Один из них подошел к опирающемуся на клюку Прокопу и попросил попить воды. Пока тот пил, Прокоп спросил его:
     - С фронта?
     Тот молча кивнул головой.
     - А кто же там остался? - Прохор кивнул в сторону, откуда шли солдаты.
     - А, почитай, никого, - ответил тот. - У нас был один снаряд, по пьяни выпустили его в белый свет, как в копеечку. А чё пушки-то тащить, коли снарядом нет? Бросили, не волочь же их с собой.
     - А когда это вы стрельнули? - прищурился Прокоп.
     Тот удивленно посмотрел на собеседника и недоуменно проговорил:
     - Так недели две назад.
     - Так это вы, паразиты, ударили по своим? Меня вот ранило, двоих убило...
     - Говорю же, пьяные были, - пробормотал солдат и, не поблагодарив Прокопа, пошел догонять своих.
     Наконец, утром одного из дней со стороны станции послышался слабый паровозный гудок.
     - Никак паровоз гукнул? - Влас глянул на Прокопа.
     - Вроде так, - согласился тот.
     Услышала гудок и Даша. Она выскочила из избы и вопросительно глянула на своих спутников.
     - Собираемся, - коротко скомандовал Влас и быстро пошел к сеннику. За ним поспешили и его спутники. Вскоре они выскочили наружу с заплечными мешками и, в растерянности, не попрощавшись с хозяйкой, копошившейся в огороде, поспешили на станцию.
     Туда уже подтягивался народ, выползая из каких-то щелей, сараев, и чем ближе к станции, тем толпа становилась все гуще и гуще. Всех подгонял гудок паровоза, разгоняющий народ с путей.
     Со всех сторон к станции сбегался народ - в основном солдаты, но были и женщины с какими-то мешками наперевес. Всех интересовало, куда идет состав.
     К начальнику станции пробиться было невозможно - в крохотный кабинет набилось множество народа и каждый кричал на служивого, не слушая остальных. Начальник станции сидел, зажав уши руками, красный, как только что сваренный рак.
     И только когда шум немного утих, он встал и обратился к возбужденной публике:
     - У меня нет связи ни с соседними станциями, ни с начальством. Поэтому сказать, куда направляется состав, я не могу, не знаю.
     В кабинете снова возник оглушающий ор. Кто-то достал наган и потрясал им над головой железнодорожного начальника.
     Наконец, тот не выдержал, схватил со стола графин и жахнул им об пол. Все замерли от неожиданного поступка. А начальник станции хриплым голосом заорал:
     - Идите к машинисту, договаривайтесь и пусть он везет вас хоть к чертовой матери!
     Растерявшаяся от такого поступка солдатня стала постепенно вытекать из его кабинета, устремляясь к машинисту. И вот уже паровоз был окружен орущей толпой, где каждый из крикунов требовал везти его в нужном именно ему направлении.
     Худой, с редкими седыми и слипшимися на лбу волосами машинист, высунувшись по пояс из кабины, сверху молча взирал на людей. Когда ор едва стал поутихать, он спокойно сказал:
     - И что вы блажите? Линия здесь одна - на Оршу. Повернуть в сторону я не могу. Угля у меня верст на двести, а дальше, как бог пошлет...
     Некоторое время сгрудившиеся солдаты осмысливали сказанное, а потом с дикими воплями бросились загружаться в вагоны.
     Влас, Прокоп и Даша успели еще до того, как к составу бросилась толпа от паровоза, занять места на деревянной полке. И сейчас они, помятые, наблюдали за погрузкой сквозь вагонное окно, в которое уже лезли люди.   
     Какая-то баба с мешками замешкалась на ступенях вагона и ее с криком: "Чего растелешилась? Родить что-ли собралась?", мгновенно сбросили наземь и едва не затоптали.
     Разгоряченные солдаты мигом заполнили все пространство вагона, включая верхние багажные полки и проходы.
     Через какое-то время послышался длинный гудок паровоза и поезд, загрохотав сцепками, медленно тронулся.
     - Ну, слава богу, кажется, поехали, - сказал Прокоп, удобнее устраивая раненую ногу.
     - Знать бы только куда, - Даша посмотрела на Власа, но тот уставился в окно, словно хотел запомнить эту местность навсегда.
     Кто-то из пассажиров развязывал свои сидора и жевал запасенное с собой. Один из солдат хотел было закурить, но на него закричали: "Итак дышать нечем, а ты тут еще со своим табачищем!", и он, стыдливо оправдываясь, быстро ссыпал табак назад в кисет и затих.
     Когда отъехали от станции на достаточное расстояние, Влас встал и со словами: "Пойду покурю" начал пробираться по проходу, переступая через чьи-то лежащие тела, ноги, вещи и выслушивая матерки в свой адрес.
     В тамбуре было весело. Двое, видимо, приятелей, распивали что-то дурно пахнущее из фляги. В углу тамбура за плечами солдат виднелась женская голова с непомерно накрашенными губами и помятой серой шляпке. Оттуда до Власа донеслось:
     - Ну, хватит, хватит! Вы уже четвертый...
     - Чего хватит? Чай, тебя не убудет...
     - Погодь ты, дай ей отдышаться...
     Влас хотел было плюнуть от омерзения, но сделать это было невозможно - солдаты стояли, тесно прижавшись друг к другу. Пола не было видно.
     С трудом он пробрался на свое место, выслушивая: "Ходють тут всякие!" и еще что-то непотребное, и с трудом втиснулся на свое место. Когда же Прокоп спросил: "Ты чего такой смурной?", только махнул рукой и ничего не ответил.
     А там, за окном, по полю скакали какие-то всадники, видимо, продолжая незримую войну незнамо с кем.
     - Господи, когда все это кончится, - глядя на них, почти простонала Даша. - И воюют, и воюют, конца-края нет. Уж сколько людей поубивали, что мужиков почти не осталось.
     - Ничё, новых настрогают, - усмехнулся Прокоп, хотя понимал, что веселого в его словах было мало.
     Неожиданно поезд резко дернулся, лязгнул буферами и остановился. И тут же  из-под вагона раздался душераздирающий крик. Паровоз дал длинный гудок.
     Народ засуетился, встревоженно загудел, выглядывая в окна.
     - Чё там? Чё встали? - понеслись по вагону голоса.
     Те, кто был в тамбуре, соскочили на землю и что-то горячо обсуждали, заглядывая под вагон. Народ из прохода тоже высыпал наружу, и вскоре выяснилось, что, во-первых, у паровоза закончился уголь, а, во-вторых, от резкого торможения со сцепки прямо под колеса упал заснувший там солдат и его перерезало пополам в области живота. Две части тела лежали по разные стороны рельса и только синяя, еще пульсирующая жила, соединяла их воедино.
     Вагоны опустели. Пассажиры, сгрудившиеся возле несчастного, горячо обсуждали происшедшее:
     - Заснул, бедолага, вот и не держался...
     - Ехал домой, а приехал в рай неземной...
     - Этто ж надо так...
     - И слава богу, что вот так разом, а не изувечило. Кому он нужон был бы, увечный-то?
     - Ох, судьбина наша тяжкая... Никогда не знаешь, где смертушку примешь...
     - Вон у нас пьяные артиллеристы останний снаряд пустили, куда бог пошлет, а попади в нас, - вставил свое слово и Прокоп. - Двоих наповал, а мне вон ногу покалечило...
     Солдат, к которому он обращался, посмотрел на его клюку, покачал головой и сказал только одно:
     - Быват...
     Останки бедолаги сноровисто оттащили в кювет и забросали ветками, щебнем и каким-то мусором.
     В это время от паровоза бежали люди, созывая пассажиров на заготовку дров для топки паровоза.
     - Идите в вагон, - распорядился Влас, глядя на своих спутников.
     Те, не споря, заняли свои насиженные места, а основная масса людей потянулась к купе деревьев, возле которой машинист остановил свою огнедышащую махину.
     Работа закипела. Одни пилили деревья, найденными в тендере паровоза пилами, другие возле тендера раскалывали лесины на плахи и забрасывали их наверх. Вскоре от купы остались одни пеньки, но зато теперь поезд мог двигаться дальше.
     Тем временем в вагоне, где находились Даша с Прокопом, появился какой-то вертлявый мужичок небольшого росточка, окидывая воровским взглядом вещи сидящих здесь баб и увечных. Подойдя к Даше, он изобразил некое подобие улыбки и шепеляво пропел:
     - Красавица, а у меня что есть для тебя! Пойдем покажу...
     Дремавший Прокоп открыл глаза и, приподняв свою довольно увесистую клюку, зло процедил:
     - А ну, шагай отсюда, нето лоб-то перекрещу этой штуковиной!
     - Дак ты ейный хахаль? Так бы и сказал, а то сразу "перекрещу!", - передразнил Прокопа мужик и отошел, вихляя бедрами.
     А через некоторое время за окном вагона послышался истошный женский крик:
     - Рятуйте, люди добрые! Ограбили... Да что же это такое деется?..
     Вдоль состава, в его конец, бежал тот самый вертлявый мужичок, который незадолго до этого приставал к Даше. За спиной у него болтался, видимо, украденный у женщины мешок.
     Мужики, шедшие от паровоза к своим вагонам, кинулись было за ним, но солдат, стоявший на ступеньках одного из вагонов, неторопливо вскинул ружье и, почти не целясь, выстрелил, проворчав при этом:
     - Ишь, какой шустрый! От меня в тайге еще ни один зверь не уходил!
     Воришка остановился на бегу, выронил мешок и, ухватившись за задницу, упал.
     К нему тут же подбежали и стали старательно обрабатывать корчащееся тело давно не чищенными солдатскими сапогами и ботинками. Особенно старалась пострадавшая женщина. Расталкивая солдат, обутыми в лапти ногами она старалась попасть тому в голову, пронзительно крича при этом:
     - У меня дома двое малых ребятишек голодные сидят, а ты, паразит, хотел хлеб у них отнять!
     Натешившись и изредка оборачиваясь на неподвижное тело, люди стали расходиться по вагонам.
     Машинист дал длинный гудок и поезд, скрипя и дергаясь, двинулся вперед, оставив позади себя двух потерянных пассажиров. 


     Было раннее утро, когда вдоль вагона понесся слух: "Орша... Подъезжаем к Орше...". Тотчас тишина всколыхнулась говором, зевками, чиханием и кашлянием. Послышались голоса: "А раньше-то как?.. Мне дале ехать", "Чо делать-то?.."
     Вскоре показалась окраина города с одноэтажными постройкамии сверкающими на солнце крестами храма. Несмотря на раннюю пору, на улицах грудились местные жители, горячо обсуждавшие свои насущные проблемы.
     - Дальше-то что делать будем? - спросила Даша, обращаясь преимущественно к Власу.
     - Поживем - увидим, - коротко бросил он. - Вы сидите тут, я разузнаю обстановку.
     - Давай я схожу, а о все ты да ты. Неудобно как-то, - проговорил Прокоп, но Влас ответил с усмешкой:
     - Сиди уж, увечный. Приглядывай за Дашкой.
     Вместе с другими пассажирами он вылез из вагона и направился к паровозу. А там уже собралась толпа и слышалась ругань Машиниста, собравшегося было уходить вместе с помощником, окружили и орали на них:
     - Это куда вы намылились? А кто везти дале будет?
     - Куды побёг, старый? Как нам ехать?
     - Ишь, чего удумал, борзой!
     Старик пытался оправдаться:
     - Дом у меня здесь, старуха ждет, с ума, почитай, сходит...
     - Мы тебе молодую бабёнку сыщем, пользуйся! Вон из сколь в поезде! Токо скажи, вмиг приволочём.
     - Да не до блуда мне. Узнать хоть, жива ли, все ли в доме ладно?.. Умыться надо, отдохнуть малость... Да и начальство у меня здесь - оно распоряжается.
     - С начальством мы разберемся, - солдат, опоясанный патронташами и в казацкой папахе, подобранной, видимо, на поле боя, вскинул вверх маузер и пальнул в воздух.
     Затем, несколько успокоившись, бунтующие решили: машиниста и его помощника ненадолго отпустить домой, но, чтобы они не сбежали, послать с каждым из них по два сопровождающих. Договариваться с начальством повалили всей толпой.
     Имея в распоряжении несколько часов, Влас, Прокоп и Даша решили размяться и прогуляться по привокзальной территории.
     Прямо перед вокзалом раскинулась толкучка, где продавали или обменивали, главным образом, на продукты самые разные вещи. К Власу, видимо, почувствовав в нем состоятельного человека, просительно обратилась женщина, похожая на учительницу:
     - Купите часы. Хорошие, фирмы Павла Буре. Со звоном. Я недорого продам...    
     - Зачем они мне, - смутился Влас. До часов ли ныне. А время мы привыкли просто мерить: начало светать - вставай, темнеет - ложись спать.
     - Подарите кому-нибудь, - не отставала та.
     - Спасибо, нам правда не нужно, - извинилась перед несчастной Даша, уводя спутников в сторону.
     Рядом какой-то пройдоха продавал написанный маслом портрет императора Николая I, явно откуда-то украденный. Он схватил Прокопа за рукав и забормотал:
     - Слышь, браток, купи царя. Дешево отдам.
     - На кой черт он мне нужен? Разве что плюнуть ему в зенки.
     - Вот, ты уже сказал, что он тебе нужен. Смотри, какая рама. Вместо иконы можно повесить.
     - Да иди ты, - Прохор с силой выдернул рукав из его цепких пальцев.
     Троица товарищей с трудом выбралась из галдящей толпы и остановилась отдышаться и оглядеться. Даша заметила, что в какой-то из дальних домов ломится группа мужчин, судя по одежде, городовых.
     - Пойдемте отсюда, - попросила Даша. - Здесь что-то непонятное происходит.
     Согласившись с ней, вся троица направилась к поезду, где было значительно спокойней и надежней.
     Пассажиры, разбредшиеся было по привокзальной территории и обнаружив там неспокойную обстановку, постепенно стягивались к составу, собираясь возле своих вагонов. А с прилегающих улиц к поезду подходили группки каких-то подозрительных типов, явно намеревавшихся чем-то поживиться здесь. Но, увидев среди обычных пассажиров до зубов вооруженных людей, зло плевали через губу и отходили подальше от греха подальше.
     - Чисто волки, вышедшие на охоту, - глядя на них, пробормотал Прокоп.
     - Народ сошел с ума, - Даша прильнула к Власу. - Словно зверьё. Ничего святого не осталось...
     - Власти нет, вот и распоясались, - ответил тот. - Боязнь пропала.
     - Я видел на станции, как к городовому сзади подошли двое таких вот ханыг, выстрелили ему в спину, забрали револьвер и спокойно ушли, - вмешался в разговор сидящий на траве рядом с ними солдат. - А ведь у него дома наверняка жена, детишки малые. Чем он виноват - он службу нес...
     - Эх, жаль, что у меня оружия нет, - вздохнул Прокоп. - А надо было захватить на всякий случай.
     - А ты убивал на фронте? - спросила его Даша.
     - Пёс его знает, - откровенно признался он. - Там все стреляют, а от чьей пули упал немец, разве разберешь?
     Разговор прекратился, когда все увидели подходящего к ним соседа по вагону. В одной руке его слабо трепыхалась худосочная курица, в другой он держал котелок с водой.
     - Украл что ли? - спросил его кто-то.
     - Ты чо? - возмутился тот. - Обменял шинельку вот на эту стёганку. А курица в приварок.
     Тотчас возле вагона заполыхал костерок, курица ощипана и брошена вариться. А вскоре вдоль состава понесся легкий дразнящий запах вареного мяса, к которому потянулись одетые в лохмотья ребятишки. Они молча окружили костер и неотрывно смотрели на то, как солдат вытаскивают вареную курицу из котелка.
     Одна из девчушек, закутанная в мамин старый платок, подошла вплотную и смотрела на мясо так, что у владельца невиданного богатства невольно сжалось сердце.
     Оглядев ребят, солдат начал молча раздирать курицу на части и раздавать куски ближним, самым маленьким ребятишкам. А те стремительно засовывали подношение в рот и, почти не жуя, сразу же проглатывали, ожидая добавки.
     Через мгновенье на земле валялись только перья несчастной птицы и обсосанные до белизны косточки.
     - Не приведи господи, чтобы и наши детишки вот так же, - словно оправдываясь, произнес владелец курицы.
     - Как они там без нас? Живы ли? - вздохнул его товарищ. - Вот и поели мы с тобой...
     - Мальцов жалко, - ответил тот. - Им еще расти и расти... Выживут ли?
     После того, как ребятишки убедились, что от курицы ничего не осталось и подачки больше не будет, разбрелись, один из солдат достал из кармана ржаной сухарь, разломил его пополам и, отдав половину товарищу, начал медленно жевать, задумавшись о родном доме...


     Гудок паровоза взбудоражил притихший возле состава народ. С шумом и разговорами все устремили на ступеньки вагонов, но на этот раз толчеи не было. Кто-то кричал, разыскивая отошедшего ребенка и, обнаружив его, хлопал по попе, вкладывая в этот шлепок свой испуг.
     В вагоне стало немного свободнее, - видимо, кто-то решил не ехать дальше, либо где-то валялся пьяный, может быть, и убитый в драке с бандюгами. За счет этого люди, до того ехавшие на крыше, смогли спуститься вниз и разместиться в вагоне.
     И вот уже в конце вагона заиграла гармошка и чей-то молодой голос затянул:

                Моя милка разревелась,
                Провожая на войну!
                Я пошел, но опасаюсь
                Оставлять ее одну!

     Судя по тому, что голоса становились все более разухабистыми, там, видно, распивали добытый в Орше самогон. И вот уже по вагону понеслось:

                Где болит? Что болит?
                Голова с похмелья...
                Нынче пьем, завтра пьем
                Целая неделья... 
                И эх раз,
                Еще раз,
                Еще много,
                Много раз...

     А когда гармошка затихла, кто-то дурашливо скорее прокричал, чем пропел:

                Эх, яблочко,
                Революция...
                Скидовай поп штаны,
                Контрибуция...

     - Господи, вся Россия сошла с ума, - пробормотала Даша.
     - Это не Россия, - возразил ей Прокоп. - Это всё дерьмо всплыло наверх и воняет.
     - Дальше-то что будет? - вздохнула девушка. - Нельзя же так жить.
     - Нельзя, - согласился с ней Влас.
     - Пугачевщина какая-то, - снова сказала Даша.
     - И на Пугачева нашлась управа, - убежденно произнес Влас. - Сколько веревочке не виться, а конец будет
     - Да когда этот конец-то будет? - махнула рукой она. - Невозможно же так жить.
     - Ничо, все наладится, - успокоил ее Прокоп. - Содом прекратиться.
     - А машинист не сбежит? - вдруг забеспокоилась девушка. - Что-то мы не трогаемся.
     - Куда ему бежать? - усмехнулся Влас. - Там на площадке у котла сидят двое солдат.
     Наконец, дав длинный гудок, поезд тронулся. И вскоре показался какой-то полустанок. На его перроне колготились несколько военных, что-то горячо обсуждавших между собой. Кого-то, судя по одежде офицера, трясли за грудки, кто-то размахивал оружием.
     Заметив подходящий поезд, они прекратили распри и выстроились вдоль перрона, ожидая посадки.
    Но, скорее всего, по требованию охраны машиниста, поезд стал набирать скорость и выпустил струю пара в сторону ожидавших.
     Не ожидая такого коварства, те отпрянули в сторону и, поняв, что их обманули, подняли крик и начали стрелять вслед удаляющемуся поезду.
     Неожиданно оказалось, что оставшиеся на полустанке ожидали такого подвоха и приняли контрмеры.
     Проехав с полверсты, поезд начал резко тормозить. С полок на сидящих внизу посыпались люди и вещи, поднялись крики, стон, кто-то плакал, схватившись за голову, из которой сочилась струйка крови.
     Из вагонов повыскакивали люди, спеша к паровозу, чтобы узнать причину задержки. Оказалось, что поперек рельсов было положено огромное бревно. А от полустанка уже бежали те, кого пытались обмануть.
     Яростно матерясь, часть из них лезла в вагоны, а некоторые бежали к паровозу, чтобы по-своему разобраться с машинистом. Но увидев направленные на них стволы винтовок, отступили и также стали лезть в вагоны, расталкивая сидящих на полу пассажиров.
     И вот уже где-то в середине состава раздался выстрел и с вагонной площадки на землю сбросили чьё-то обмягшее тело.
     Наконец, поезд тронулся и медленно начал набирать ход. Увидев в окно лежащего на земле человека, Прокоп скорбно произнес:
     - Вот и еще один не доехал до дома, а ведь его там ждут, надеются...
     - И еще чьи-то дети осиротели, - добавила Даша.
     Ближе к ночи поезд как-то странно задергался, заскрежетал и, два длинный гудок, остановился.
     - Ну, что там еще? - недовольно пробурчал задремавший было Влас.
     А вскоре по составу прополз слух: паровоз сломался и дальше ехать не может. В котле лопнула какая-то трубка, полетело еще что-то, починить машину на месте не представляется возможным и посему поездка завершилась. Как объяснил машинист, такой сложный ремонт можно произвести только в депо, причем его паровоз приписан к Орше.
     Выяснилось, что в двух-трех верстах находится маленькая станция, на которой останавливаются только местные поезда, а междугородние ее проскакивали. Имеется ли там телеграфная связь, машинист не знал.
     Темнело, начал накрапывать мелкий дождик. Часть людей, взгромоздив на себя вещи, направилась по рельсам вперед по ходу поезда. Остальные сидели в вагонах, не зная как поступить дальше.
     - Я думаю, нам лучше дождаться здесь утра, - сказал Прокоп. - Утро вечера мудренее. Да и брести в темноте под дождем не резон.

   
     - Вообще-то отсель до моего дома вёрст двести, - начал рассуждать Влас. - Дён за пять-шесть можно дойти и пешком.
     - А я до своей Нижегородской губернии пёхом не дойду, - вздохнул Прокоп.
     - Ладно, там видно будет, - заключил Влас. - Давайте поспим, сил наберемся, они нам завтра понадобятся.
     Закрыв лицо шинелями, они постарались уснуть. А Даша еще долго сидела, не зная, что ей предпринять и что ждет ее впереди.
     Утром обитатели вагона зашевелились и начали подбирать свои вещички. Кое-кто уже вылезал из вагонов и, поёживаясь от утренней прохлады, неторопливо побрели в голову состава. А там уже тянулась жиденькая цепочка людей, шагающих по скользким от ночного дождя шпалам.
     В эту цепочку влились и Влас с Прокопом и Дашей. Шли молча, каждый катал в голове свои тяжелые, словно камни, думы.
     Время от времени от цепочки шествующих людей отделялись группки, чтобы дать немного отдохнуть уставшим ногам и заодно сварить на костре каши или картошки, собранной на чьем-то огороде, благо деревни встречались все чаще и чаще.
     Некоторые из особо наглых странников вламывались в курятники и, пригрозив хозяевам оружием, забирали несколько кур или гусей, не брезгуя найденными в хате яйцами, испеченным хлебом и надерганным с грядки луком.
     - Как Мамай идет, - горько усмехнулась Даша, глядя на таких удальцов.
     - А сколько народа еще сзади нас идет, - поддержал ее Влас. - Не позавидуешь селянам...
     - Дак все голодные, а расплатиться нечем, - вставил Прокоп. - Можа, были б деньги, купили бы.
     - Вот бы крестьяне разбогатели, - укорил его Влас. - Очистили до штанов, зато денег мешки...    
     Они помолчали, поедая картошку, также выкопанную на чьем-то огороде. Так что осуждать грабителей не имело смысла - сами не лучше.    
     На очередной маленькой станции они присели отдохнуть. Наблюдая за чередой идущих перед ними по шпалам, Прокоп сказал:
     Вот каждый из нас тянется к дому, не зная, что там его ждет? Да и ждет ли?
     Даша вздохнула, а Влас со злостью плюнул в сторону.
     На третий день пути, в городке N., Влас объявил:
     - Ну, всё. Мне теперя надо поворачивать. До дому осталось верст семьдесят. Почитай, дошел... Посидим на дорожку...
     Отыскав скамейку возле какого-то дома, они присели и долго молчали. Наконец, Влас встал и, обнимая Прокопа, коротко сказал:
     - Прощевай, брат! Береги себя.
     - И ты тоже, - только и смог проговорить тот. Слёзы давили, стремясь вот-вот выплеснуться наружу - все-таки долгий путь сдружил их, почти как братьев.
     - Как знать, можа и увидимся когда, - больше для того, чтобы только не молчать, проговорил Влас.
     В ответ Прокоп только кивнул головой в знак согласия, прекрасно понимая, что увидеться им больше не суждено.
     Влас повернулся и пошел. Пройдя шагов пять, он остановился и крикнул Даше:
     - Чего сидишь? Пошли...
     Та удивленно и в то же время радостно посмотрела на него, а потом встала и сказала:
     - Погоди, я посмотрю в последний раз его рану.
     Влас вернулся и бросил сидор на скамейку, сел и закурил, не говоря больше ни слова.
     Развязав ленты материи, заменяющей бинты, Даша осмотрела рану, потом сорвала несколько листиков подорожника, размяла их в ладонях и полученную кашицу наложила на рану. Перевязав ногу, она посоветовала Прокопу:
     - Старайся держать ее в чистоте и почаще прикладывай свежий подорожник, а то, не приведи господи, будет сепсис.
     - Чего это? - недоуменно спросил Прокоп.
     - Заражение. А там и ногу можно потерять.
     - Все, что ли? - спросил Влас.
     - Все, - коротко ответила девушка.
     Влас хлопнул Прокопа по плечу и буркнул:
     - Держись, солдат. Удачи тебе.
     - И вам тоже, - проговорил Прокоп, глядя вслед удаляющимся своим товарищам по несчастью.
     Поправив за спиной сидор, Прокоп побрел узнавать дальнейший путь домой, изредка поглядывая в ту сторону, куда ушли его бывшие попутчики. Но они уже скрылись за поворотом улицы.
     На городской площади толпился народ. Стоя на принесенной с собой табуретке, какой-то студент или гимназист читал стихи Блока,

                Мильоны - вас,
                Нас тьмы, и тьмы, и тьмы.
                Попробуйте сразиться с нами!
                Да, скифы мы! Да, азиаты - мы,
                С раскосыми и жадными очами!

     Хмыкнув, Прокоп выбрал в толпе интеллигентного вида человека в очках и шляпе, полагая, что тот сумеет ему толково обсказать, как лучше добраться в свою губернию.
     Тот изумленно поглядел на запыленного и усталого солдата и прежде всего спросил:
     - Вы откуда, любезный? С фронта?
     - Да, - лениво ответил Прокоп.
     - Ну, и как там?
     - Так нет никакого фронта. Сбежали солдаты.
     - Да, да, да..., - пробормотал неожиданный собеседник. - В самом деле, откуда же столько бродячих солдат в наших мирных городах? Вы ранены?
     - Вот, не повезло, - и Прокоп коротко рассказал историю своего ранения и то, как он пробирался с фронта.
     - Так чего же мы здесь стоим? - всплеснул руками тот, назвав себя Семеном Лазаревичем. - Пойдемте-ка ко мне в больницу, я осмотрю вашу рану.
     - Мне бы домой, - протянул было солдат, но доктор был неумолим:
     - И не возражайте! Столько времени без медицинского наблюдения. Пойдемте, пойдемте...
     Больничка, в которую доктор привел Прокопа, располагалась в одноэтажном доме. Медицинская сестра, встретившая их в прихожей, приняла пальто и шляпу у доктора и посмотрела на посетителя.
     - Инночка, приготовьте, пожалуйста, ванну для солдата. Да не забудьте положить немного марганцовки.
     - Неудобно как-то, - пробормотал Прокоп. - Вот так как-то сразу...
     Не слушая его, Семен Лазаревич попросил сестру?
     - И посмотрите, нет ли у нас какого-нибудь нижнего белья ему на смену. А после ванны - ко мне в кабинет.
     Приготовив теплую ванну, Инна Федоровна предупредила его:
     - Вы только не усните. И раны мочалкой не трите, а когда помоетесь, крикните мне - я буду рядом.
     Прокоп разделся и залез в непривычную для него ванну, в которой, по его мнению, было довольно тесновато, не то что в деревенской бане. Да и попариться здесь нельзя.
     Тепло постепенно стало растекаться по телу, отчего Прокопа потянуло в сон. И, чтобы справиться с ним, он вылез из ванны и, прикрывшись полотенцем, позвал сестру.
     Та принесла с собой не новое, но постиранную смену белья и вышла, чтобы не смущать его.
     В кабинете доктора Прокопа попросили лечь на операционный стол. Осмотрев рану на руке, доктор пробормотал:
     - Так, ну, здесь, кажется, все более или менее благополучно. Инна, смажьте ему рану ихтиоловой мазью и наложите повязку. А я займусь ногой. Судя по всему, этой раной занимался опытный специалист...
     - У нас в части был старый фершал Кузьма Федотыч, - с гордостью пояснил Прокоп. - Чудодей. А потом за мной приглядывали его сестры Лиза и Даша. Лиза-то там осталась, а Даша с нами ехала.
     - Хорошо, хорошо, - бормотал доктор. - Спасли они вам ногу, дорогой вы мой. Вот только небольшое нагноение началось, придется вскрыть рану. Вы, любезный, потерпите немного...
     После операции ему помогли слезть со стола и положили в соседней комнате на простую кровать.
     - Доктор, мне бы домой надо, - начал было он, но Семен Лазаревич категорически отрезал:
     - Не раньше, чем через неделю. А там посмотрим.
     - Но у меня нет денег заплатить вам.
     - Сочтемся на том свете, - пошутил тот. - А пока поправляйтесь.
     Через пару дней Прокопу разрешили выходить на свежий воздух. Далеко от лечебницы отходить он не рискнул, памятуя, что доктор не разрешил ему длительных прогулок из-за опасения потерять ногу.
     Из окна соседнего дома высунулась женщина в окружении ребятишек и спросила:
     - Солдатик, ты случаем не встречал моего на фронте? Николаем Липатовым его зовут...
     - Да нет, не встречал, - покачал головой Прокоп. - Там ведь скоко народу-то было, ужасть. Рази всех упомнишь?
     - Вот беда-то, - вздохнула та. - Второй год как забрали, не знаю, жив ли?
     - Можа по госпиталям, вроде меня, болтается, - предположил он, подумав: "Вот и моя, верно, как эта, все в окошко высматривает, не иду ли?.. А то и вовсе оплакала".
     А женщина, посмотрев на его клюку, упредила:
     - Ты в центр-то не особо хаживай...
     - А что так?
     - Гребут всех, кого не попадя, в солдаты.
     - Так я же увечный!
     - Ну, гляди, тебе жить, - сказала она и, отодвинув ребятишек, закрыла окно.
     "Опять что-ли налаживают воевать? - подумал Прокоп. - Не навоевались еще, мало им..." Но на всякий случай вернулся в лечебницу Семена Лазаревича.
     А еще через несколько дней после очередной перевязки доктор объявил:
     - Вот теперь могу отпустить тебя. Шагай, солдат, свою кровь за родину ты уже пролил, хватит.
     - Спасибо, - поблагодарил Прокоп. - Хороший вы человек, поболе бы таких, как вы.    
     - Хороших людей много, только они не кичатся своими достоинствами. Главное - распознать суть человека, да и держаться хороших-то людей. Вот тогда мы и не пропадем, держась друг друга.
     - Спасибо, - еще раз поблагодарил Прокоп. - И дай вам бог здоровья...
     - Подожди, - остановил его доктор. - Я напишу тебе справку, что ты направляешься на долечивание домой после тяжелого ранения на фронте. У тебя же нет ни одного документа, так хоть эта справка поможет.
     Он взял бланк своей клиники, написал в нем что-то и заверил своей печатью.
     - Береги ее - по крайней мере, в армию не забреют, - сказал доктор.
     Прокоп тепло попрощался с медиками и побрел на вокзал. Навстречу ему двигался отряд разношерстно одетых мужчин, набранных, скорее всего, в ополчение.
     Он отошел в сторонку, пропуская их, а в голове билась тревожная мысль: "Господи, сколько же можно воевать? Неужели не устали? Кто же в деревнях-то останется работать?"
     И, покачав горестно головой, побрел к вокзалу.
     В этот раз ему повезло - на Москву отправлялся воинский эшелон и сердобольные солдаты взяли его с собой, подкармливая по пути скудной солдатской пищей. В знак благодарности Прокоп рассказывал эпизоды из окопной жизни.
     - Тебе за что "Егория" дали? - спросил один из попутчиков, трогая солдатский крест Георгиевского кавалера.
     - Да, почитай, ни за что, - усмехнулся Прокоп. - Послали нас разведать, что там у немцев творится. Ихние окопы мы ночью обошли, затаились неподалеку в заросшем овражке, ждем, когда хоть немного рассветет, чтобы разглядеть, что и как. Меня старшой послал в сторонку, чтобы поглядывать - не обошли бы. А тут гляжу, из ихнего блиндажа офицер вылазит и прямиком на меня прёт - приспичило, вишь, его.  Токо он порты-то снял да стал прилаживаться, я подкрался да и сзади его прикладом по голове приласкал. Рот ему заткнул газетой, которую он с собой прихватил, и поволок к своим...
     - Что же ты ему не дал дело-то сделать? - усмехнулся один из солдат.
     - Он на ходу опростался, - заржал другой.
     - Порты-то прихватил или с голой задницей его поволок? - хохотал сидящий рядом с Прокопом солдат.
     - Вонял, небойсь, на всю округу, - поддержал его еще один.
     - А что же, немцы вас по запаху не обнаружили? - смеялся еще кто-то.
     Прокоп выждал, когда смех утихнет, и продолжил:
     - Отползли мы подальше в сторонку - искать же станут, отлежались день, а ночью ушли к своим. Вот за это я и получил Егория.
     - А какой он, немец-то? - спросил один из солдат. - Сказывали, что с рогами на голове.
     - Да нет, - отмахнулся рассказчик. - Это у офицеров каска с шишаком на голове. А солдаты - такие же, как и мы. Вот уж когда мы стали брататься с ними, приходили они к нам. Я одному показываю свои руки в мозолях, говорю, что, мол, всю жизнь в поле работал. А он мне кажет свои и лопочет: "Я!..Я!..." Дескать и он крестьянин. А вот понять их трудно - язык у них другой, не по-нашему талдычут.
     - Это как это? - поинтересовался один из попутчиков.
     - Пёс его  знает, - подал плечами Прокоп. - Когда он уходил, все бормотал: "Их шинель, их шинель*".
------------------------------------------------------
* Искаженное от немецкого "Ich gehen schnell" - "Я быстро ухожу", "Мне нельзя оставаться долго".
------------------------------------------------------
     - Поменяться шинелями, видно, хотел, - предположил один из солдат.
     - Наверное, - согласился с ним Прокоп. - У них-то шинелишки жиденькие, не то что наши.
     - Эх, закурить бы сейчас, - вздохнул один из соседей Прокопа. - Робя, у кого найдется бумажка на самокрутку?
     Никто не отозвался и тогда он обратился к ближнему соседу:
     - Василь, я видел, что ты вытаскивал и разглядывал какие-то бумажки. Оторви кусочек на цигарку!
     - Нет у меня ничего, - сердито ответил тот и отвернулся.
     - Да не жмоться, покурим всем миром, - курильщик достал кисет и начал развязывать его.
     Товарищи, обрадованные тем, что с ними обещали поделиться табаком, насели на Василия:
     - Чего тебе, бумаги жалко?
     - Не жлобствуй!
     - Товарищам жалеешь?
     Под этим напором Василий вытащил из кармана три красочные листовки и, развернув их, показал друзьям:
     - Сынишке картинки храню, больше мне подарить ему нечего...
     Против этого возражать было бессмысленно и солдаты замолчали.
     В Москву состав прибыл ближе к полудню. Почти сразу началась разгрузка. Тотчас пошли разговоры о том, что их привезли усмирять бунтовщиков.   
     - Мало того, что с немцами еще не замирились, а ныне гонят своих бить, - проворчал кто-то.
     И вот уже на привокзальной площади бывших попутчиков Прокопа построили и куда-то повели.
     Проходя мимо него, солдаты, с которыми он ехал, кричали:
     - Бывай здоров, служивый!
     - Прощевай, солдат. Удачи тебе...
     "Господи, - проводив их взглядом, бормотал Прокоп. - И когда все это кончится? Заварили кашу, а теперь расхлёбывай..."
     Остановив какую-то старушку, он спросил, с какого вокзала он может уехать к себе в Нижний Новгород?
     - Так это, милок, с Курского, - ответила та и рассказала, как добраться до него. - Ты впервой в Москве?
     - Впервой, - ответил он. - Ни разу здесь не бывал.
     - Сейчас здесь и смотреть нечего, сплошные безобразия, - махнула рукой старая женщина. - Вот раньше Москва-то жила...
     - А что сейчас-то?
     - А сейчас, как только начнет темнеть, все по домам прячутся и запираются на все запоры. Ты поглядывай, солдатик, а то неровен час ограбят.
     - А чего у меня брать-то? - усмехнулся Прокоп. - Я гол, как сокол. Много ли на фронте добудешь?
     - Ну-ну, - только и сказала старушка и, вздохнув, побрела своей дорогой.
     Почти тут же к нему подскочил какой-то мальчуган и с криком: "Забастовка!" всучил Прокопу какую-то газету. Тот даже не успел сказать, что ему сейчас не до газет, но посмотрел на крупный заголовок "Соцiалъ-демократъ" и, сложив ее, засунул в карман - в деревне пригодится мужикам на раскурку. И после этого побрел в сторону, указанную старушкой...
     На одной из улиц Он был вынужден остановиться - на стене дома висела какая-то бумага и шустрый молодой человек выкрикивал в толпу ее содержание: "Манифест Военно-Революционного Комитета..."
     Дочитав бумагу до конца, он повернулся к толпе и, заметив Прокопа в солдатской шинели и с клюкой, бросился к нему, обнял за плечи и, обращаясь к толпе, прокричал:
     - Вот, товарищи, что делает царская власть со своим народом! Отправили здорового человека на ненужную народу войну, а назад возвращаются, если вообще возвращаются, а не остаются лежать на полях сражений, инвалиды.
     И, уже обращаясь к Прокопу, спросил:
     - Товарищ, вам нужна война?
     - Зачем она мне, у меня дома дел невпроворот. Семья да отец с матушкой старенькие ждут, - ответил растерявшийся Прокоп.
     - Вот видите, товарищи, что говорят окопник! - продолжал витийствовать оратор. - А у вас был организован солдатский комитет?
     - Не было никакого комитета, - ответил Прокоп. - Правда, приходили двое каких-то гражданских, говорили что-то о комитете, но наш унтер пинками прогнал их с передовой, сказав, что если еще раз увидит их, самолично расстреляет.
     После этих слов оратор потерял всякий интерес к Прокопу, да и толпа стала расходиться, освободив улицу.
     Эта встреча, видимо, сбила его с пути и после долгого блуждания он оказался возле Кремля. Его башни и стены были побиты снарядами, вокруг беспорядочно сновали люди в военной форме. Один из них, по виду командир, подошел и коротко спросил:
     - С фронта?
     - Так точно, - по-военному ответил Прокоп и на всякий случай показал бумажку, выписанную Семеном Лазаревичем.
     Прочитав ее, командир обратил внимание на плохое самочувствие Прокопа.
     - Далеко добираться? - спросил он.
     - В Нижний. Устал, едва на ногах стою, - пожаловался Прокоп.
     Тот повернулся и громко рявкнул в сторону группы солдат:
     - Сидорчук!
     К ним подбежал матрос, опоясанный пулеметными лентами и с кобурой маузера на боку.
     - Отведи солдата в казарму, прикажи накормить. Видишь, человеку плохо, - приказал он.
     - Есть! - козырнул тот и, обращаясь к Прокопу, просто сказал: - Пошли, я тебе помогу.
     - Хороший у вас, видать, командир, - сказал Прокоп. - Душевный...
     - Он сам недавно из окопов, - ответил матрос. - Как и ты, вшей кормил.
     - Да, уж этого добра там хватает, - подтвердил Прокоп. - Иной раз до крови себя расчешешь...


     Свисток паровоза поднял Прокопа с полки - поезд подходил к Николаевскому вокзалу Нижнего Новгорода. За окном было уже утро.
     Сердце заколотилось у него в груди так, что, казалось, оно намеревалось выпрыгнуть из груди и улететь к дому прежде хозяина.
     Выйдя на перрон, Прокоп сделал несколько глубоких вдохов родного воздуха. Подумав, что делать дальше, он решил, что на рынке в Канавино могут находиться земляки, приехавшие торговать своим немудрящим товаром.
     Рынок находился совсем рядом и Прокоп пошел туда, вглядываясь в лица земляков - не встретятся ли случайно кто-то из знакомых.
     Он обходил торговые прилавки ряд за рядом, спрашивал, нет ли кого из Осиновского района?
     Сердце почему-то снова забилось, когда он увидел столь привычные для него лица земляков, знакомый говор, доброжелательность и особенно большие плетеные корзины с земляникой, черникой, гонобоблем, грибами всех сортов, кринки с топлёным молоком, покрытым румяной корочкой и плавающими кусочками масла,   аккуратные колобки домашнего творога, бидончики и банки со сметаной, бочата с солёными грибами, с солеными и малосольными огурцами, от которых исходил сладостный запах добавленных в них листов хрена и веточек укропа, бочата с рубленой и пластовой квашеной капусты - одни с клюквой, другие с антоновскими яблоками, третьи с морковью... Наконец, семечки в мешках...
     Сбоку от этих рядов продавали картошку и капусту в мешках, причем цены были невысокие, а аромат от этого изобилия сводил с ума.
     Прокоп обошел почти весь рынок, когда вдруг услышал мужской голос:
     - Прокоп, ты ли это?
     В сторонке от всех торговали яблоками и именно с той стороны на него в упор глядели торговцы.
     Приглядевшись, он узнал в одном из них свояка из соседней деревни.
     - Ульян Савельич! - обрадовался он. - А я уж не чаял встретить своих. Здравствуй, дорогой ты мой! Живой, здоровый...
     Они обнялись.
     - Здравствуй, здравствуй, Прокоша, - свояк троекратно расцеловался с Прокопом. - А уж мы не чаяли, что ты возвернешься. Вон ведь сколько времени ни весточки от тебя не получали. А ты - вот он! Ну, молодцом, молодцом! А что с ногой-то?
     - Да ранило, заживает. Как там мои-то, все ли живы-здоровы?
     - Ждут тебя, все глаза, небойсь, проплакали. Мать-то вон сколь раз молебен во здравие заказывала. Надолго ли домой-то?
     - Насовсем. Хватит, отвоевался, полил чужую землю своей кровушкой.
     - Вот и хорошо, вот и ладно, - Ульян Савельич погладил его по плечу. - А это вот соседи мои, не узнаешь разве?
     - Дак четыре года, почитай, прошло. Все выросли, изменились. И меня-то трудно узнать...
     - А я тебя углядел, - засмеялся свояк. - Так ты теперя домой?
     - Да вот только с поезда, думаю, как добираться...
     - А чё тут думать-то? Вот отторгуемся, да и поехали с нами. Девки, покормили бы скитальца, - обратился он к сидящим с яблоками молодым женщинам.- Оголодал...
     Тут же на ящике была расстелена дерюжка, на которой те выложили домашний хлеб, вареные яйца и картошка, зеленый лук, на бумажку насыпали горку серой соли крупного помола, достали бутыль с квасом.
     - Ты уж извиняй, самогона нет - не берем на базар, нето проторгуешься, - улыбался свояк.
     - Ой, да спасибо вам, куда столько-то, - приговаривал довольный Прокоп.
     - Ты ешь, ешь, а мы тут побыстрей продадим товар да и домой, Вот уж, думаю, радости-то будет!
     Он тут же сбросил цену на яблоки и его помощницы едва успевали заполнять ведра яблоками - единственным мерным инструментом при продаже.
     - Да ты так проторгуешься, - улыбнулся свояку Прокоп, на что тот с какой-то лихостью ответил:
     - А ныне у нас праздник - родной человек с фронта возвернулся. Да и хочется засветло домой добраться, а не ночевать здесь.
     - А приходилось ночевать? - спросил Прокоп.
     - Обычное дело. Торгуем два дня - субботу да воскресенье. Дольше нельзя - дома дел невпроворот.
     В Грачево, деревню Ульяна Савельича, они приехали, когда сумерки уже накрыли округу. Вышедшая на шум жена хозяина, Елена Никитишна, пристально вглядывалась в Прокопа, не узнавая его.
     - Кого ты привез? - спросила она мужа.
     - Эх ты, курица слепая, - засмеялся муж. - Ай не видишь - Прокоп это! С войны пробирается...
     - Прокоп! - всплеснула та руками и сразу полезла обнимать и целовать его. - Вот уж не ждали, не чаяли дождаться-то пропащего. А ну, заходь в избу, гость дорогой!
     - Да мне бы домой, - пробормотал Прокоп.
     - Ты не горячись, - остановил его свояк. - Ночь на дворе, а до твоей Зуевки пять верст лесом. Там спят все давно, только взбулгачишь людей. А вот завтра с утра я тебя отвезу. Так что, мил человек, проходи в избу, сейчас нам Алёна стол накроет, дернем по-стопарику, другому, да и спать. А ты устал с дороги, да и лошадке моей надо отдохнуть - вон сколь верст она прошагала.
     Прокоп с грустью посмотрел в сторону своей деревни, но в той стороне лес стоял темной стеной, не было видно даже прогала, где дорога ныряла в него. Идти в такую темень действительно не имело смысла. Да и устал он изрядно...
     Вздохнув, он с сожалением согласился:
     - Ну, что с вами поделаешь!
     За столом свояченица начала было выпытывать у гостя - что да как, но тот после выпитой самогонки едва ворочал языком, глаза слипались.
     - Отстань от него, назола, - остановил Ульян Савельич жену. - Видишь, человека совсем сморило с дороги. Постели ему лучше.
     Едва начало светать, Прокоп встал и вышел на крылечко. Через некоторое время к нему присоединился свояк.
     - Красота-то какая, - восхитился он, глядя на светлеющее над лесом небо. -Давненько такого не видывал?
     - Да на фронте не до этого было. Там свои заботы - выжить бы, поесть да завалиться поспать, - ответил Прокоп.
     - Домой торопишься? Сейчас поедим, я Зорьку свою запрягу, да и тронемся, помолясь...
     - Я помогу тебе.
     - Не забыл, как лошадь запрягают?
     - Это у нас в крови. Не забывается...
     - Это точно, - усмехнулся свояк. - Если память отшибёт, так руки запомнят. Вот поедим и поедем...
     - Может сразу и поедем? - просительно проговорил Прокоп.
     - Ты Алёну мою не забижай - она старается накормить чем получше. А домой ты успеешь - пропадать тебе теперь не резон. Отвоевал своё...
     Вздохнув, Прокоп согласился.
     После завтрака мужчины сели в телегу, а вышедшей проводить Елене Никитишне сказал:
     - Приезжайте в гости. Надо отметить мое возвращение.
     - Не отвертишься от угощения, - усмехнулся Ульян Савельич, пряча бутыль с самогоном в сено.
     - Ну, зачем это? - смутился Прокоп.
     - Ты, Прокопушка, не препятствуй, - решительно заявила свояченица.  - Приедешь домой, соберутся люди, а у тебя нечего на стол выставить. Так что бери и не возражай.    
     - Спасибо, - сердечно попрощался с ней Прокоп. - Так что мы ждем вас.
     Ульян Савельич тронул лошадку, а свояченица еще долго стояла на крыльце, глядя им вслед, время от времени вытирая глаза и крестя вдогонку телегу...
     Солнце уже взошло над лесом и освещало темно-золотую стерню поля, когда Ульян и Прокоп выехали из-под лесной сени. В дальнем конце поля паслось стадо коров.
     - Долго ты ждал этого момента, - сочувственно произнес Ульян Савельич, взглянув на попутчика. А тот словно застыл, вглядываясь в дальнюю улицу деревенских домов.
     Дымов над избами не было видно - хозяйки уже протопили печи, накормили и подоили своих кормилиц, а сами занялись привычными хозяйственными делами. И только малышня играла в свои игры да куры деловито склевывали что-то найденное ими в пыльной земле.
     - Спасибо, Ульян Савельич, - хрипло поблагодарил Прокоп свояка. - Дальше я сам...
     - Дойдешь? - недоверчиво спросил тот. - А как нога-то?
     - Дойду, дойду, - торопливо проговорил Прокоп. - Ты езжай себе...
     Свояк достал из сена бутыль с самогоном.
     - Положи в сидор, да не разбей, - напутствовал он.
     Закончив с упаковкой гостинца, он со словами:
     - Ну, держись, паря. Привет там передавай. В в воскресенье непременно жди в гости..., развернул телегу и поехал назад, время от времени оглядываясь на Прокопа.
     А тот некоторое время всматривался в родную деревню, в которую он там, на фронте, уже и не надеялся вернуться. Где-то там, со стороны деревни чей-то молодой девичий голос грустно и протяжно выводил:

                Ой, то не вечер, то не вечер,
                Ой, мне малым-мало спалось.
                Мне малым-мало спалось,
                Ой, да во сне привиделось...

     "Вон оно как, - подумалось ему. - Где-то воюют, убивают, грязь, кровь, а здесь словно ничего этого нет - у молоденьких девчонок все одно и то же на уме -
любовь!"
     Рукавом шинели он сбросил внезапно выскочившую слезу и быстро зашагал вперед...
     Ребятишки его заметили издали и, видимо, сообщили взрослым. И вот уже на свет божий повылазили старики и старушки, которые, приложив козырьком ладони к глазам, всматривались в подходящего солдата, еще не узнавая его. И только когда он подошел совсем близко, одна из старушек всплеснула руками, обращаясь к соседям:
     - Батюшки-светы! Да это никак Настюхи Анисиной Прокоп с войны возвертается!
     И тут же приказала ближнему пацану:
     - А ну-ка, дуй за ней. Она у себя на огороде картошку копает.
     Паренек лет десяти сорвался с места и кинулся к дом у Прокопа, крича во все горло:
     - Тетка Настя, дядя Прокоп вернулся!
     Настасья, выкапывала уже третий рядок картошки, когда услышала крик, но не сразу поняла, что это кричат ей. И только когда пацаненок пулей влетел на огород и, срывая голос, прокричал:
     - Дядя Прокоп объявился, с моей бабушкой там..., - она вздрогнула и выронила лопату. Ноги отказывались слушаться...
     Взяв себя в руки, она непроизвольно поправила сбившуюся косынку на голове и кинулась следом за летящим впереди мальцом. Мужа она увидела и узнала издали и летела навстречу ему, не чувствуя под собой ног. А подбежав, кинулась ему на грудь, обмякла и не смогла выговорить ни слова, только слёзы заливали лицо, скатываясь ему на шинель сплошным ручейком. И если бы он не удержал ее сильными своими руками, она, наверное, упала бы.
     Окружившие их старушки молча вытирали глаза уголками платков, старики уставились себе под ноги, видимо, вспоминая своих не вернувшихся сыновей, а малышня прижалась к ногам своих бабушек и со страхом смотрели на Прокопа и Настю.
     А те, казалось, не видели вокруг себя никого. Прокоп без конца целовал мокрые щеки жены и без конца повторял:    
     - Милая, дождалась! Дождалась, родненькая моя, лапушка...
     - Так как же не дождаться-то, единственный, родненький мой, - сквозь слёзы отвечала она.
     Наконец, Прокоп спросил:
     - Как там наши девоньки-то?
     - Заждались тебя, все глазыньки проглядели, ожидаючи, когда их папка вернется...
     Придя в себя, они оглядели окружающих их селян и, смутившись от такого внимания к ним, Настя стеснительно сказала:
     - Ну, пойдем домой. Девчонки-то будут как рады!
     - А мамка с батей? - спросил Прокоп.
     - Все живы, слава богу... Маманя каждый день поклоны за тебя богу клала...
     Обнявшись, они пошли по деревенской улице, провожаемые любопытными взглядами односельчан.
     А навстречу им, словно на крыльях, летели обе дочки, позади которых семенили отец с матерью.
     И снова Прокопа закружили, завертели, затискали, зацеловали. Мать не могла оторваться от сына, постоянно заглядывая ему в глаза и твердя:
     - Не зря я бога молила, чтоб сохранил тебя. Вот он и сберег для матери...
     Отец, дождавшись своей очереди обнять и расцеловать сына, спросил, указывая на клюку:
     - Крепко поранило? Нога-то цела?
     - Цела, цела, - смеялся, довольный от счастья Прокоп. - Плясать могу!
     - Ты погодь плясать-то, подлечись малость, - любовался сыном отец и, откровенно гордясь им, поглаживал Георгиевский крест на груди.
     Пока мать суетилась на кухне, Настя со свекром готовили баню - надо же смыть дорожную пыль и надеть на себя свое, домашнее...
     Распаренный и уставший от долгих ласк жены в бане, Прокоп сидел в красном углу и глуповато улыбался от переполняющего его счастью.
     А ближе к вечеру хата гудела от голосов многочисленных родственников, пришедших поздравить Прокопа с возвращением. Наговорившись вдоволь, захмелевшие женщины затянули было:

                У церкви стояла карета -
                Там пышная свадьба была.
                Все гости нарядно одеты,
                Невеста всех краше была.

     Но певцов остановили:
     - Эк вы плач затянули. Давайте что-нибудь повеселее!
     И тогда Настя затянула, а остальные подхватили:

                Хаз-Булат удалой,
                Где же сакля твоя?
                Золотою казной
                Я осыплю тебя.

     Гости разошлись, когда уже заметно потемнело.
     - Пойду постелю вам, - сказала было уставшая мать, но Настя, лукаво улыбаясь, остановила ее:
     - Не надо, мама, мы на сеновале ляжем...


     Дни мирной жизни, занятые постоянными житейскими делами, мелькали, словно костяшки чёток в руках поклонников Аллаха. А вслед за ними также незаметно летели месяцы, зимы, вёсны, трудное для крестьянина лето, потом уборочная страда... Это в окопах, особенно если не было боёв, день тянется нескончаемо долго. А в деревне, едва проснулся и наспех перекусил, надо прибраться в хлеве, подлатать ларь с зерном в амбарушке, починить дверь у сарая, еще что-то сделать, ан, глядишь, уже и темнеть стало, а там пора и на боковую до следующего рассвета.
     Старый отец мало мог чем помочь, поэтому все мужицкие дела обрушились на Прокопа, словно снежный ком.
     Где-то там, в столицах и крупных городах, как рассказывали, творилось черт-те что, а в деревне не до городских забав - дел не перечесть. Крутишься с рассвета до заката, а работы не убывает и, кажется, конца-края ей не будет, с каждым днем ее становится только больше.
     Но городская суматоха донеслась и до селян. В один из мартовских дней в деревню въехал обоз из трех запряженных в сани лошадей, который сопровождали человек восемь мужчин с винтовками.
     Настя, выглянувшая в окно на скрип саней и фырканье лошадей, испуганно перекрестилась:
     - Господи, нешто опять на войну собирают? Не пущу, что хошь пусть делают, не пущу, - обернулась она к мужу.
     - Энти городские что хошь выдумать могут, - проворчал свёкор. - С них станется. Не живётся людям спокойно, дай только побузить...
     - Да не должно бы, чтобы война, - нерешительно проговорил Прокоп. - Так на войну не забирают - вона в санях какие-то мешки...
     Обоз остановился около избы Анисиных. Из передних саней вылез закутанный в шубу человек. Когда он скинул с себя тяжелую шубу и бросил ее в сани, хозяева узнали в нем дальнего родственника Савву Ивановича - брата Прокопа с четвертом колене.
     - Никак Савка, - пробормотал старый хозяин. - Век не виделись с тех пор, как он перебрался в город.
     Приезжий что-то скомандовал попутчикам, а сам направился к крыльцу. Прокоп открыл ему дверь и пригласил в дом.
     - Здорово живете! - поздоровался Савва. - Март месяц, а гляди, какой холод и снег - едва добрались к вам.
     - Здорово! В кои веки в гости заехал, - ответил Прокоп. - Совсем от родни отделился.
     - Так ить все дела, дела. Завертелся совсем, - Савва сел на скамью. - Это вы тут зимой, как медведи в берлоге, а город-то и зимой не спит. Решил посмотреть, как вы тут живете-можете. Вон ведь как девчонки-то вымахали, скоро невеститься начнут...
     - Ты нам зубы-то не заговаривай, - на правах старшего обрезал его отец Прокопа. - В гости с винтовками не ходят. Чего приехал?
     - Ты, дядя Михей, сразу быка за рога, - усмехнулся гость. - Дай отдышаться с дороги.
     - Дак перепугали всю деревню, - встряла в разговор Настя. - Целая армия с ружьями!
     - А вы и испугались, - передразнил ее гость. - Чего это вы такие пуганые?
     - Правда, случилось что? - примирительно спросил Прокоп.
     - Беда невелика, да беда, - уже серьёзно ответил Савва. - Вы соберите-ка всех хозяев, я растолкую, что к чему.
     - Я самовар поставлю, - сказала Настя.
     - Вот это дело! Горячего чайку с мороза... хорошо! А те, что со мной - это не солдаты, рабочие с нашего завода. Пристроить бы их - промерзли. Стрелять они           не станут, да многие и не умеют толком. Не то, что некоторые Георгиевские кавалеры, - он кивнул в сторону Прокопа.
     Вскоре изба стала заполняться сельчанами. Они здоровались, сдергивали с голов шапки и настороженно поглядывали на Савву.
     Настя со свекровью удалились на кухню, девочки залезли на печку и с любопытством поглядывали вниз, ожидая, что теперь будет.
     Савва, не вставая со своего места, негромко начал разговор:
     - С делом я к вам, мужики. Положение с продуктами в городе аховое. Вы знаете, что во многих местах, во многих губерниях засуха прошлого года спалила весь урожай. Рабочие голодают, а ведь они тоже делают нужное для страны дело. Помочь им надо. Помочь продуктами.
     Вот для этого и образованы продотряды, которые ездят по деревням и имеют право, данное властью, отбирать излишки.
     - Это как это отбирать? - возмутился Матвей, сосед Прокопа. - Силком что ли? По амбарам станете лазить? Забирать то, что мы своим хребтом, своими руками наработали?
     Мужики загомонили, обсуждая сказанное Саввой.
     - Не горячись, дядя Матвей, - остановил его Савва. - Голодом вас морить никто не собирается, Я, как командир отряда, как бывший ваш же сосед и крестьянин, прошу вас поделиться. Положение в городах действительно ужасное. Дети пухнут с голода, старики не выдерживают, мрут, как мухи. В некоторых губерниях дело настолько ужасное, что дошло до людоедства - ошалевшие от голода убивают своих же стариков и детей...
     - Едят их, что ли? - испуганно спросил Никита, один из сельчан.
     В ответ Савва  только кивнул головой.
     - Господи, что делает голод с людьми! - послышался из кухни голос Насти.
     - Я не преувеличиваю, - продолжил Савва. Действительно, от голода люди теряют головы. Нешто мы не люди, нешто не поможем таким бедолагам. А неровен час, и у нас такое случится?
     - Не приведи господь, - закрестились мужики.
     - Накаркаешь еще...
     - Типун тебе на язык!
     - А ты не хитришь ли? - спросил один из мужиков. - Можа соберешь у нас, да и...
     - Договаривай! - уперся в него взглядом Савва, сощурив глаза и покраснев, как рак. Однако он взял себя в руки и спокойно сказал:
     - Ты считаешь, что я повезу все это на базар, продам, а деньги возьму себе? И это в то время, когда, может быть, в соседней волости кто-то от отчаяния убил и сейчас ест своего ребенка или отца?
     - Господи суси, - послышалось из кухни. - Звери, истинно звери, совсем разум люди потеряли...
     - Вот ты, Василий, - обратился Савва к одному из мужиков. - Нешто ты не поможешь, если случится горе, например, у Матвея?
     - Как не помочь? - отозвался тот. - У него же все ребятишки - мои крестники.
     - Так ведь и те, кто голодает, такие же наши соседи, христиане, как и мы, - продолжил Савва. - Я прошу вот о чем. Вы к весне приготовили излишки товара на рынок - зерно, картошку, кто что... Давайте в этот раз отдадим это голодным, потерпим разочек. Это спасет многих и многих людей от голодной смерти. Не помрем же, поделимся по-христиански... Скажу вам больше - у меня документ, подтверждающий, что я могу отобрать это силком. Но не хотелось бы мне этого делать, потому и прошу вас по-хорошему. Оставьте себе на еду, на посевную, а остальное отдадим умирающим...
     Мужики молчали, упершись взглядами в пол.
     - Подумайте, приготовьте, кто что может, а завтра загрузимся и поедем, - заключил Савва.
     Изба стала пустеть. Мужики молча выходили из избы, не глядя друг на друга. А когда все разошлись, Прокоп подсел к брату и спросил:
     - Что, правда все так хреново?
     - Не то слово, - ответил тот. - Если сейчас их не спасти, многие деревни и города превратятся в погосты. Я был в Самарской губернии, видел. Люди падают от голода, а те, что еще ходят - сущие скелеты. А на детей без слёз смотреть невозможно.
     - Господи, то война, то голод, - начала Настасья. - Когда все это кончится, когда мы заживем по-человечески?
     - Ничего, всему бывает конец, - вздохнул Савва. - Заживем, потом еще вспоминать будем эти года.
     - Ночевать-то останешься? - спросил старый Михей.
     - Если не выгоните, - ответил гость. - Только я пойду ребят определю на постой.
     Когда Савва вернулся в избу, его снова забросали вопросами.
     - Расскажи, что в городе-то творится, - попросил старик.
     - Трудно сказать, - начал Савва. - Вроде как заводы работают, а на улицах тревожно. Кучкуются, митингуют... Говорунов развелось, хоть пруд пруди. Я вот одного понять не могу: пошто церкви разрушают, кому они помешали? Рушат все подряд. Вот ты, дядя Михей, помнишь, небойсь, церковь Святого Георгия?
     - Дак как не помнить, бывали мы в ней с Евдокией, - кивнул тот в сторону жены.
     - Так вот, разрушили ее, снесли до основания, полностью...
     - Зачем? Кому она помешала?
     Женщины часто закрестились.
     - Вот и я не понимаю, - вздохнул Савва. - Когда сдирают оклады с икон, то говорят, что меняют на хлеб за границей. Но зачем рушить храмы, рубить и сжигать иконы - убей, не пойму...
     - Вот безбожники, антихристы, - возмутился старик. - Как теперя без бога-то?
     - А вот что хошь теперь думай, - снова вздохнул Савва и добавил: - Устал я что-то, отдохнуть бы...
     Утром обоз начал объезжать избы, загружая в сани мешки с зерном и картошкой, выносимые хозяевами. Когда объехали всю деревню, Савва обратился к окружившим его бывшим односельчанам:
     - Вы на меня сердца не держите. Нужда заставила - ишь, что в стране-то деется! Худо дело, выжить бы... Спасибо вам всем. Ну, бывайте здоровы, будете в городе, не забывайте, заходите...
     Ему никто не ответил - все с грустью смотрели на увозимое их добро, добытое таким тяжелым крестьянским трудом.
     - Ничего, выдюжим, - пробормотал Прокоп, успокаивая плачущую жену.


     Весной из-за нехватки муки, Анисиным, как и всем односельчанам, пришлось  при выпечке хлеба добавлять в тесто картошку. Хлеб получался тяжелый, квёлый, да ничего - крестьянский желудок и не такое видывал. Главное, были сыты, привередничать не приходилось.
     Как бы то не было, всей семьей вскопали огород и посадили привычные картошку, свеклу, капусту, морковь, грядки репы и гороха - побаловать девчонок. Прокоп с женой удачно высеялись...
     Все было бы хорошо, да только не напрасно говорят в народе: не буди лихо, пока тихо.
     Когда сажали картошку, старая Евдокия, вспотевшая на работе, присела на чурбачок  передохнуть. Её и продуло прохладным еще ветерком.
     Слегла она, и как не старались деревенская знахарка Мелениха, делая ей травяные припарки, как ни пропаривали ее в бане, ничего не помогло. Она все сильнее кашляла, металась в жару, а через три недели отнесли ее на деревенский погост, положив рядом с едва заметными могилками ее родителей.
     У осиротевшего Михея еще хватило сил самолично изготовить крест, а вот дотащить его до кладбища помогали уже Прокоп с Настей.
     То ли от горя, то ли природные силы его иссякли и Михей слабел на глазах Он еще пытался помогать сыну в хозяйственных делах, но когда молотили убранную с поля рожь, вдруг уронил цеп, упал и больше уже не встал. Рядом со свежей могилкой жены упокоился и он.
     Просторней стало в избе Анисиных, да только радости от этого не было - у каждого в груди появился давящий камень - память о почти одновременно ушедших стариках.
     Но жизнь не кончается со смертью одних  - другим, более молодым, выпала забота о семье. И постепенно боль утраты заслонялась бесконечными делами и заботами, в которые Прокоп и Настя окунулись с головой. Слава богу, дочки подрастали и постепенно становились помощницами матери.
     А зимой случилось самое страшное. В протопленной бане Настя затеяла стирку, а когда закончила, Прокоп помог ей донести тяжелые корзины с мокрым бельем к проруби на речке, вырубленной сельчанами специально для полоскания белья.
     Мороз-то был не очень сильный, но вода была холоднющая, от которой руки Насти приобрели свекольный цвет.
     Уставшая от долгого нахождения в согнутом положении, она выпрямилась, отжала только что прополосканную простынь и повернулась, чтобы положить ее в корзину.
Нога ее соскользнула на мокром краю проруби и она спиной рухнула в ледяную воду. Тут же шубейка и тяжелая шерстяная юбка намокли и потянули ее вниз, а течение сразу же унесло ее под лёд, так, что на поверхности торчали только ноги в лаптях.    
     Стоявший рядом Прокоп, укладывающий прополосканное белье в корзину, не раздумывая, бросился за женой. Но и его одежда намокла и потянула его на дно, а течение упрямо затягивало его туда же, под лёд.
     Там, в ледяной воде, он-таки уцепил свою Настю и руками пытался зацепиться за нижнюю кромку льда. Но пальцы скользили по гладкой ее поверхности, не давая возможности уцепиться.
     - На-астя-а, - хотел было крикнуть Прокоп, но вода тут же забила рот, а холод сковал горло спазмами...
     Ольга и Фая, дочери Насти и Прокопа, пока не было родителей, убирались в доме, отмывая дощаный пол дресвой. Они уже закончили работу, а родители все еще не возвратились с речки.
     Обеспокоенные девочки с тревогой ждали некоторое время, а потом оделись и побрели на реку. Возле проруби стояла лишь корзина с бельем, а вода была спокойной и по краям уже подергивалась тонкой корочкой льда.
     - А-а-а..., - протяжно закричали они разом и побежали в деревню.
     Собравшиеся со всей деревни мужики стали шарить баграми подо льдом, надеясь крючьями багров зацепить утопленников. Но куда там - их, видимо, уже затянула в глубокий омут, расположенный ниже по течению...
     Мужики вырубили еще несколько прорубей в омуте и долго наугад шарили баграми под водой, но все было бесполезно. Иной раз багор за что-то цеплялся, но на крюке оказывалась утопленная коряга со дна.
     - Придется ждать до весны, - сокрушенно сказал Никита. - Все одно мы им уже не поможем.   
     Бабы, при бежавшие с мужиками, подняли вой. А девочки, убитые горем, обнявшись, стояли в сторонке и с ужасом смотрели на темную воду в проруби.
     Собравшись, родственники Анисиных сговорились забрать девочек в свои семьи.
     Фая, старшая на год, попала в семью дяди Матвея, а Ольгу приютила семья Никиты, крестного отца.
     Жизнь продолжалась и текла подобно той реке с ее стремнинами, тихими омутами и полной неизвестностью впереди...