Годовой Отторжение глава 12

                ОТТОРЖЕНИЕ (глава ХII)

Утро нового дня вопреки опасениям главного претендента, сберегло надёжное желание годового собрания увидеть завершение  решающих выборов. Колхозники усиленно уплотняли численное скопление сонной неопределённости зала, сторонились первых рядов, где учитель Абдалов приподнято, восстанавливал выветрившееся торжество привычки, утверждал былую, твёрдую советскую исключительность.
 Главный ведущий годового собрания был наполнен желанием планомерно ограничивать всякую неразбериху периода, выброженную объявившимися грамотеями, и суметь наконец-то обновить ветхо обставленный, первый колхозный кабинет.
Но всё-таки, утро стояло какое-то отвратительное, даже непонятно как к нему относиться, а уж люди в нём совершенно никчемные, они заставляли Главного, иметь настороженные понятия.    
Особенно, соблюдая требовательное содержание последнего дня выборов, он лично обратился ко всем не угомонившимся самовыдвиженцам, выступать без отклонения от аграрного вопроса, настоял на том, что: восход солнца всегда вызывает улыбку в предстоящий день, а от скучных рассуждений – по земле стелется и ползёт темень холодного отражения луны.
- Тут, весенние пробуждения вот-вот зашелестят, волны солнечной атаки обрушатся на нас, а мы не шевелимся, никак не избавимся от неуверенного начала большой работы, - говорил он. 
Те, кто знал повадки Главного, уловили в его сдержанных движениях, вынужденную уступку вторгшемуся, новому строю будущей собственности. Он вытягивал у каждого понимание: что от этой тайно управляемой банковской силы, от этой «раздавшейся мировой тётки», ничего прилежного не предвидится, а горлопанства и хитролживых неожиданностей – уйма, поэтому опускался на стул он замедленно, замысловато вглядывался в спутанную сомнениями будущность.
- Ещё Пятак не выступал, - сказала секретарь.
- Хорошо, пусть и Пятак… вставит свой пять копеек…- согласился Главный. 
Из зала крикнули: - А почему Дровяному тоже нет пути?!

Перед переполненным  залом Дома Культуры, уже выходил  одетый по моде своей молодости, невысокого роста, худощавый колхозник с лицом, - усыпанным чёрными родинками, вроде отработанным мазутом забрызганный.  Узенькие чёрные усики, гладко зачёсанные назад вороные волосы; блестят, словно нигролом пропитанные.  Весь спрессованный от тарахтящей утруски тракторного труда, сознательный ровесник колхозного режима, - Коля Пятак, поднял обе руки вверх с наклоном к залу, показывал знак благодарной признательности за предстоящее ликование.  Разворачиваясь во все стороны с приветствиями, он вперевал собранию обнадёживающую важность своего неслучайного наличия в списке претендентов.    Всегда имеющий в организме постоянное наличие хмельного, Пятак, утаивал изнурённую растерянность виноградных глаз с кровяными прожилинами.  Он надолго остановил своё внимание на ненужный колхозу президиум, и особенно на Главного, - который тут же придал своему наличию деланную внимательность.
- Меня тут долго мурыжили, в председатели записывать не хотели.  Боятся!  Боятся, что я разворошу тут весь их навозный пласт, наслоение их партийного перегноя.   Правильно боятся!   
 Пятак задумался, ссылаясь на предыдущие выступления, сказал: - В отличие от некоторых, которые не знают что такое, - бульдозерная  правда?  Я знаю!  Недавно Зеня Монтава, дал мне халтуру.  Я, бульдозером саманные стены сносил, уминал их гусеницами, на кучу сгрёб, - простоту прошлого ликвидировал.  Он заплатил в день, сколько Дровяной на теплицах за весь месяц начисляет.
- Солярка?..  Колхозная! – сказал Главный, и беспомощно развёл руками перед руководством колхозного собрания.
- Значит надо не сдерживать содержание, не зажимать бабки, всем расположением  нужно шуршать, платить нормальный сармак за работу агрегата, потому что бульдозер техническая победа всего колхозного строя, чтобы вы это все знали!
  - Один бульдозер заменяет работу трёхсот человек, можете  вообразить, чего, и сколько я за тридцать лет перелопатил, и сколько мне за это теперь полагается.    Вообще, все должны уяснить: стогометатель, бур, погрузчик, тягач – это тот же бульдозер труда, та же ломовая сила каждой продвинутой работы, всякого как говорится напряжения.  Пять единиц такой техники, и нам начальство ни к чему.  Главное, чтобы была отечественная марка, особенно с мотором:  А – 41, - вечный двигатель, ему нет износа, у меня на армейском БАТе - два таких стояли, они усталости не знают.  Если бы мой прицепщик, - Валера Кукушин, не поджёг металл бульдозера на силосной яме, то технике капремонта не потребовалось  бы.
 - Отечественная техника,  А – 41, - это прошлый век, мозгам капремонт нужен, раз додумались хвалить эту допотопную рухлядь, - Жора Сегурчи, возбуждённо прикрикнул на бульдозериста, покрутил пальцем у виска, - соображать надо!
Пятак с непонимающим изумлением, туманным взглядом обволок вознесённую различием дня, холёную заносчивость Жоры, смотрел выжидающе молча.  Долго…  От неопределённости, в ближних рядах заклокотал смех, потом пополз дальше, неравномерно пробился до глубины зала.   Сегурчи возмутился и залу, колхозникам тоже съязвил. Назвал всех – недоумками.
- Фильтруй масло в поддоне, - Жорик! – процедил протяжно и брезгливо Пятак. -  Или ты забыл, как после дембеля косить вздумал, - мол, наш язык уже не помнишь,  армейским  изъяснялся, тебе Лёша Дюльгер, искалеченным  кулаком как врезал, словно канал переключил, ты распластанным, прямо из грязи лужи, по нашему заговорил.   После механиком застоялся, я тебя в мастерские за халамометром гонял, с тебя тогда, как и сейчас пол села смеялось, ты еле сообразил, что такой прибор, только в твоих заштопанных извилинах сохраняется.  В сведущие себя зачисляешь.  За бульдозер, обрубками знаний судить собрался.  Я ещё раз, лично тебе повторяю: бульдозер, - это убойная сила всех наших достижений, надёжный агрегат современности.  Куда бы человек ни пошёл, в какой бы село не поехал, там обязательно увидит бульдозер.  Можно уверенно сказать:
- БАТ – любимец армии. Бульдозер! - любимец колхоза!   
Я это точно знаю.  Никто и ни что не устоит перед ножом бульдозера.  А почему?  Потому что бульдозер всегда выроет траншею, перевалит навоз и торф, - а всё это насыщение реальности.  Бульдозер, - это надёжная плотина - запор водоёма, и сглаженная жизненная дорога …  Бульдозер,  способен решить личную судьбу не разочарованного человека.  Когда моему племяннику Серёге Жужунову отказали в невесте, он меня упросил дом его теперешнего тестя снести.  Как узнали сваты, что мой бульдозер едет дом ломать, сразу согласие женитьбе дали.  Вот какая твёрдая сила в бульдозере сидит, главное не сдрейфить.  Бульдозер, -  вопрос быстро решит. 
Да  что там говорить, у меня в кабине бульдозера, будущая жена Маруся, - на неделю засиделась, скажу вам откровенно: нет ничего более гремучего, чем с ещё глупой женщиной в кабине бульдозера жить…
 Да…а. Неувязки с райисполкомом - бульдозером решать буду;  подвину его на них, мгновенно зашевелятся, проведут нам газ.  Бульдозер  тут, точно не подведёт.  Вот Главный, за монастырь Александровский говорил, что там бульдозеры стояли, и развернулись, дрогнули, перед решительной смелостью восьми монашек.  Где вы видели чиновника с совестью монаха…  Когда нашу церковь сносили, меня, что не заставляли тросом купола стягивать…  Вот вам комсе!.. - тогдашней,  Пятак показал неприличным кулаком, всему руководящему столу, большой фрукт.   А упрашивали, уговаривала районная комса: - Давай, мол, товарищ Пятак, подсоби нам друзьям атеизма, мы ведь, и твой друзья.  Друзья!?.   Эти друзья, потом скрутили, и в каталажку отвезли.  Меня тогда никто не поддержал, давние друзья тоже.  Менты мои друзья, - они избивать умеют.  Всё! - больше нет друзей, остальные: товарищи и господа.  Но с господами я дело не имею, разве что с Жориком придётся.  Что? – скажите не пытались меня заставить старое кладбище в грех пустить…   Никогда! - Коля не пойдёт на соглашение с сатаной.    У меня в кабине бульдозера приклеен портрет одного американца, забыл имя, он мой друг, я из газеты его вырезал, рядом с генералиссимусом установил.  Так, вот этот американский бульдозерист и сварщик, я сваривать тоже умею, снёс бронированным бульдозером, целый цементный завод, банк разрушил, исполком ихний под скребок пустил.  Бульдозером чуть ли не всю Америку подгрёб, всех расшевелил орудием ножа.  Вот это человек!  Вы уяснили кто мне друг?  Ты понял Главный, какая сила за бульдозером намечается!  Стальные передние зубы Пятака блестели, словно траки гусениц в бездорожной непролазности его слов. 
- Да Коля, после такого необычно страстного заключения, стоит подумать, а не установить ли нам на постаменте: памятника танку, - бульдозер, как переломный порыв наших будущих достижений… .  Мы, всё же, желаем слышать от тебя программу для обновлённого колхоза, - Главный посмотрел в зал собрания, как бы ждал подтверждения, что он высказал именно то, что хотят все сказать.
 - Пусть кто, что хочет то и выуживает.  Власть всегда дурку катит.  Но только бульдозер расчистит и закатает всё, что мешает новому колхозу, стать бульдозерным колхозом, - Пятак небрежно отмахнулся от суждений Главного, у него задребезжали ноздри.  - Кто что желает, и кого что колышет, - не знаю, но меня гонит всех разогнать, всё бывшее начальство в поле: с вилами, мотыгами, лопатами, косами, - дать им агрегаты первородные, они бульдозер не сдвинут.   Чем я слабее тебя Главный, командовать не смогу что ли?  Мы когда то заодно колядовали…  Никакой писанины, без всяких компьютеров порядок наведу, - всё начальство, под одну гребёнку бульдозером подгребу.
- Правильно!  Так и надо!  Поддерживаем за дело, - послышалось с многих концов просторного помещения.
Пятак остался доволен содержанием выкриков, и тут же заверил колхозников: - Сегурчи, будет у меня вперёд бульдозера трястись, я заставлю его пятками светиться…
- Будешь не по делу скулить, я тебя Пятак быстро к стойлу подряжу, - прикрикнул окончательно рассерженный, столичный земляк, - я таких людей подключу, что мигом забудешь, где рычаги к бульдозеру приставлены, как кол стоять Коля будешь, что бы указания мой выслушать, быстро поймёшь, кто трястись обязан.
Узенькие усики Пятака нервно заиграли, волнения выдали; ноги же его стояли твёрдо, - малым весом придавленные.  Сказал он тоже твёрдо:
 - Всё Жорик!  Ты меня бревном обозвал?.. – считай себя трупом.  Не успеешь хрюкнуть, как я тебе в бок свайку всажу, прямо здесь, не сходя со сцены, она у меня - клапан заострённый,   подруга  неразлучная.   Мне от коммунизма отрекаться ни к чему, я на нём не ездил, в батраки не пойду, лучше – с друзьями «там!..» – поторчу, чем ты у меня в глазах тут торчать, будешь.
- Коля успокойся! - Главный в себе довольный, что бульдозерист проехался по сопернику сминающим металлом слов, - собрание, всё же  проводил,  сообразуясь со временем, - Не надо товарищ Пятак зарекаться, мы тут не революцию делаем, у нас демократические выборы идут.
- Пусть, пусть только попробует, - ограждал себя скороговоркой Сегурчи, от мрачного намерения, - все слышали, все свидетели, - мне угрожают, угрожают при тысячу свидетелей…
- Я не угрожаю. Я сделаю!  Бульдозеристы в зоне нарасхват.  Когда давно, малолеткой, первую ходку в Коми мотал, мы лежнёвку укладывали, у меня там тягач - «Т - 55»  был, бульдозер леса.  Природа, -  не наша открытая степь.  Там лес кругом, мороз и снег.  В бараках деревянных:  чистота, тепло зимой,  шныри, круглые сутки печки топят.  Порядок не блатные держали, офицеры в лагере переворот устроили, они все ордена победы в войну заслужили, военное уважение имели. От них, - железная  справедливость звенела.   Заработок на карточках отчётливо оседал.  Это вам не колхоз!  Снимай сколько надо, если наработал.   Я себе: консервы, колбаску, сальцо, маслице, чаёк, даже халву выкупал.  Позже, когда  Хозяина в Государстве не стало, и на воле нищета устоялась, в зоне тоже скудно было, положенное стали уворовывать.  На выпивку, конечно, запрет распространялся, а трезвым жить в колхозе - не интересно.  Бездельники, типа Жорика,- кто «пахать» не хотел, те исчезали, если пристроиться не удавалось; они денег на счету не имели, на одной баланде - истощались как враждебные элементы.  Я домой вернулся, в 105 килограмм, это при моём-то росте, Пятак согнулся в коленях, и ладонью сверх головы воздух отрезал.  Больше никогда такой вес не нагонял.  Организм упорядочение должен содержать, как  топливная аппаратура в дизель-двигателе.  Два раза в неделе, - кино.  Что я скажу, не поверите, в библиотеку был записан, по воскресеньям  чтение проводил.  Врать не буду, одну книжку только до конца вычитал…  А ну я вас сейчас спрошу, а то вижу здесь  впритык,  до одурения, одни образованные сидят:
- Что сказал Тарас Бульба своему младшему сыну, когда в камыши Днестра его заманил? -  Пятак выжидающе принялся смотреть в торец длинного стола на сцене.  Все молчали.  Одна секретарша про себя бубнила: - Я тебя породил, я тебя…
- Мало читаете!  В библиотеку не ходите!  Тоже мне грамотеи, - прикрикнул Пятак на всех грамотеев президиума, - а старый Тарас сказал: - Ну, что сынку помогли тебе твои ляхи?!   Так вот Жора, когда я тебя шилом нашпигую, тоже спрошу:  - Как Жорик?  помогли тебе,  навязанные нам комбайны с электроникой, что хмель мою обязаны вынюхивать…         
- Я хотел своему родному селу помочь, - заговорил обиженно Сегурчи, говорил голосом приунывшим, - раз вам Пятак подходит, пусть он вас бульдозером сгребает, в землю дальше вгоняет, а я для себя состоялся, я человек состоятельный.  Хотел земляков из ямы вытянуть, но вижу, колхозный бульдозер вас уже укатал, - не вытянуть.  С Пятаком, и с вами всё ясно…
- Жора! Ясно одно, ты нам дурку гнилую подсовываешь, свою выгоду выхолить задумал.  Не получится!   Пятак стучал кулаком по дереву трибуны, приговаривал: - Прощай Жора, прощай Гоша…  Мой успех, - тебя не видеть.  Вот и всё…  Пятак замолчал, было видно, что не привык долго изъясняться, говорить перед грамотеями, - не его мечта.  Главный надоел ему своими рваными замечаниями. Поэтому Пятак, в упор смотрел на Сегурчи, сидящего с перекошенным, недовольным выражением.
 Он руками продолжил изъясняться.  Двумя указательными пальцами Коля ограничил пространство длинной в один соединительный палец траков, затем кольнул себя в бок, сморщил лицо, подтверждая неизбежную боль, и тем же воспитательным  пальчиком, наглости Сегурчи помахал: - Я тебе покажу, как столбом стоять надо…      
 - Всё Коля, нам понятны твои устремления, - Главный прервал кривляния бульдозериста, - дадим возможность и другим поупражняться, а ты не забывай, что сразу после собрания, навоз второй фермы, -  в поля вывозить будем.
Коля высоко поднял над головой сжатый кулак, показал всем, что он как Че Гевара на его майке, - не сдаётся!..  и пошёл спускаться по лестнице.
         
- Я считаю, что товарища Дровяного необоснованно вычеркнули из списка кандидатов в председатели, - снова крикнул кто-то из затаившегося зала, и колючий голос «кого-то» повис над всеми, его слова подхватили многие. Тем, кто был ограничен распорядком властной жены, годовой давал время для корчмы, для выпивки в буфете, расслаблению в новых барах, и отчёту жене тоже, - о том, кто же всё-таки председателем хочет установиться. 
- Дровяному… управление колхоза! – голосили громче всех, четыре брата - огородника Ютковы, а Главному не хотелось с ними заводиться.
- Пусть и Дровяной тоже попыхтит у трибуны, - указал он секретарше  ….
 - Вот именно, меня уважают, потому что я человек ответственной решительности! – заявил Дровяной, поднимаясь с места; он крутил далёкое содержание обнесенными мыслями, вглядывался в достоинство огораживающих его людей, - в тех, кто звучно за него кричал.       
- Пожалуйста, слово Геннадию Филипповичу! – тут Главный, уступил огородной бригаде, и особенно всем Ютковым.
 Дровяному молчаливо отдал, выструганное восприятие…
Объявленный огородник, организованно, сразу захрустел жёсткой кожаной курткой, для всегдашней надёжности продувал нос, поднимался по лестнице с откинутой назад головой, шёл как привыкший к уважению передовик. И начал тоже, не менее значительно:
- Я, - начал Дровяной, - всегда правды добиваюсь, а кто правду ищет нигде пристанище не найдёт, правда давно сгинула.      
 - Со мной все считаются, потому мне везде ход дан, я хотел на место своей бригады, свой маленький колхозик утвердить, но чувствую мне под силу большой колхоз.
 Послушайте меня, что я скажу, и притихните, наконец, все меня слушайте. Я сделаю то, что никто не сделает, и никто не потянет то, что в силах я потянуть. Вот так вот!
Теперь давай так, давай начнём копейки считать, где спрятана наша копейка? – она спрятана в грибах, в молекулах, в инфузории – туфельке, и всяких других микробах бухгалтерий. Как её оттуда вытащить? – а уметь надо, в теплицах не только помидоры и огурцы надо приглаживать, а шелуху семечки и штампы грибов завозить придётся, вот так вот.
Многие когда начинаешь говорить одно, говорят другое, а на самом деле нужно слышать третье. Надо же в конец - концов, понятие иметь, а не так себе – тыкву всякую, без повода выставлять. Потому я, всем рассказываю про сытый овощ, ещё бы, продукт проверенный желудком. А известно, что ездящий чужой мотоцикл… - с середины пути пешком начнёт хромать. Вот как…
Тут мальчик выступал, я его в заместители беру, порядок надо будет ровными рядами удерживать, он мне нужен будет! Я говорю!
То, что даст огород: - полеводческая бригада не даст, виноградарство не даст, животноводство – нет, садоводство – тоже нет.
Дровяной наглядно загибал оттопыренные пальцы всех отраслей колхоза.
- Давай так рассуждать, что власти нужно? – порядок! Власть строго смотрит сверху, поэтому работать надо, а не рассуждать.
Посмотрите, сколько народа работает? – а сколько одеты в галстуки! Начальников на земле, больше чем все грызуны в дырках, и все хорошо упитанные, хорошие телесные показания содержат. Недаром, щекастые суслики с полей пропали, земля отравлена, их вытеснили. И всё же, без удобрения не обойдёмся. Рассуждают, думают, - про одеколон; огородов не выращивают. Если уж носиться с морковкой, так вырытой со своего огорода. А пусть с вилами придут, поставим их, тем самым навозом теплицы раздабривать, потом посмотрим, кто большую ценность овощам несёт, если поливать не будешь, откуда ростом всё возьмётся.
Имеем одно большое дело, хотим другое, власть может тут сказать: - Мало нам даёте.
Зачем председатель поставлен? Влааасти… подчиняться должен!
Я все законы вытерпливаю, людей которые исполняют законы тоже, и как говорится: самое сало едим, не на одних бобах, на пшёнке, и чечевице сидим. Когда один кто убирает пайку свеклы, и после него: в мокром поле пыль стоит, а другой на коленях волочится, и пайка не сдвигается, - только две кучки как два кагата - вянут на осеннем солнце, как это называется в уже морозное утро?..
Гуся покушать каждый любит…
 Я люблю достоинство урожая. Какой толк, когда баба рано встала, а дряпаницы только к вечеру замесила. Хотя баба и знает, кого в гости принимает. Нам революция не нужна, у нас помидоры краснеют не хуже чем любое кровопролитие. И вообще, каждый должен ценить свой огород, и в чужой огород сор не кидать потому, что давно сказано: кто невесту без греха ищет - бобылём ходит.
Городские, озабоченные обстановкой, особенно эти, - про которых говорил мальчик, - всякие деятели искусства пошлой пустоты, нами брезгают: мол, в навозе копаемся, руками баранину едим, а сами салатик понимаешь, с огурчиками, с лучком, с укропчиком всегда заказывают, знаем их страсти к охлаждённой водочке.    
Дровяной говорил уверенно, временами взгляд на Главного останавливал, держался, как говорится: вроде бы человек этот, кроме прочих достоинств, …ещё и косяк из триста кабанов в болотах камышей имеет.
Младший из Ютковых, - Муша, всё время устремлённый носом в слова бригадира, отвёл голову в своё вислое плечо, выдвинул нижнюю губу, вертящимися зрачками закрутил понимания всех братьев, кивнул им в сторону Дровяного:
 - Хааа! Вот это выступление! – восхитился он. – Головатого начальника имеем, вот какие  мысли надо всегда выдвигать…
- Да…а! – настаивал Дровяной с трибуны, имея в виду весь, тот самый остаток мыслей, который хранился в его уме, - я человек торжественного начала, для меня круговорот воды в природе важнее любых выборов. Дайте мне десять миллионов на водоём, и ваши выборы будут приятнее любого землетрясения. Даже вой стаи волков не заглушат мой восторг.
Возвращаюсь я домой вчера после годового, сел устало, и голову уронил на стол, никто меня ничего не спрашивает, говорю жене:
- Или не видишь, что я расстроен?!
 Она даже, и накрывать не собирается, говорит: - Вижу.
- А если видишь, почему не спрашиваешь, - почему?
- Почему ты расстроен?
- Почему? Почему?..  Разве не знаешь: на бодяках, кавуны не зреют!..
- Товарищ Дровяной, если каждый начнёт жену пересказывать, обнаружится, что вне нашего собрания одни мудрые молодицы стареют, а собранию события нужны. Не мути ил в водоёме Дровяной, ты экономические соображения излагай.
 - Я это самое и излагаю, во-первых: сильный огород высушит слабый водоём. А слабая экономика высушит любую политику!
Дальше…, техника подождёт, горючее - для протопки теплиц должно заливаться, нам весну опережать надо. А вы мне палки в ноги ставите.
 - Палки, Геннадий Филиппович, тебе ставили, когда перелом кости был. Советского Союза больше нет! Так что  - корчуй пни Дровяной, согревай теплицы дровами прошлого…- сказал Главный, и посмотрел на секретаршу Момчеву.
- Очередное выступление по нашему списку будет у…- он намеревался с уст секретарши подхватить фамилию очередного записавшегося. Но секретарша путалась носом в лист писаный ею, пыталась разобраться в окончание длинного списка…, поменяла очки.
Ведущий собрания махнул авторучкой, зажатою всеми пальцами кисти, указал, что бы садилась, - не надо список читать…
- Хватит, все кто хотел сказать собранию дельное, - давно сказали. Главный тоскливым молчанием, окончание собрания стал обдумывать. 
 - Сообщение! Осведомление сделать надо! - крикнули вблизи, и уныние Главного встрепенулось. 
Дровяной сходил, и продолжал говорить, словно ступеньки считал, - Кривое дерево можно выправить, - кривого человека не выправишь, - и… не понятно кому сказал.
А учитель Абдалов, всё осведомление собранию просился сделать. Он короткой рукою, маленьким кулаком ударял себя по университетскому значку на отвороте костюма.
 - Я присутствовал на всех отчётно-годовых собраниях, начиная с первого бедняцкого колхоза, который Никита Степанович собрал, у меня в голове история села помещена, - кричал Абдалов, - их потом, раз в пятилетку стали проводить, эти годовые! Одно слово осталось – Годовой!
- Пожалуйста, Пётр Иванович, - Главный вдруг согласился слушать знакомую историю. Сегурчи спутано присмирел, молчал, морщины лба только пружинил. А всему усталому собранию, похоже, было всё равно.               
- Я был на годовом колхозном собрании, когда Никиту Степановича снимали, - продолжил выступление с привычной для него трибуны Абдалов, - а он был вожаком, не то, что последующие слюнтяи, опустившие нашу партию; его снимали за то, что ограничился планом, не стал сверх нормы зерно в закрома вывозить, колхозникам раздал лишнее изобилие урожая. Тогда в домах чердаки прогибались, даже учителям по тонне выдали – единственный случай за пятьдесят колхозных лет.
Два дня, свои рваные усилия расходовали райкомовцы, население тогда, ещё по большевицким правилам проживало, по заведенному собрание шло, с народом считались.               
- И теперь считаемся! - Главный изобразил непонимание старческого застоя соображений и упадка передовых мыслей, посмотрел на весь народ, что бы поддержку увидеть.
А Абдалов кричал: - Тогда мы, не сдали орденоносца. Весь старый клуб кричал: – Нет! Нет!.. А лисы кур, всё состраданию учили.
Райком излюбленную формулу запустил, стал обязывать крепкого человека, в мякину зарываться, самому заявление о снятии себя писать. Призывать к чистоте этих людей, всё равно, что стирать бельё в болотной луже. Он их, по народному отослал…
Ещё бы, то был человек, состоявшийся вместе с Прокоп Павловичем, с Николаем Шишманом, - движением татарбунарского восстания, не запахом мягкой перины на должность поставлен. Райкомовцы, быстрой наглости набирались, уже тогда прогресс затаптывали, полномочия всего собрания не признали, все решения упразднили. Печать и ключи конторы Мирчеву передали. Мы то, уж хорошо о его похождениях знаем, наслышаны…
Так, довластвовались выскочки, что их самих ликвидировали.
Теперь вот, кажется, время выборов снова воспрянуло, но надуманным стоит, проводится какое-то… не наше это мероприятие.
Главный громко в кулак крякнул, осмотрел президиум, раздражение Сегурчи увидел, и в упор Абдалова, глазами решил испытать, а тот привычное строчил:
- …Вопрос предметный, справедливость во всём нарушена, сомнительные заключения кругом выплывают, искажённая реальность - народ не тот. Вернувшаяся капиталистическая формация без старой основы вторгается: не имеет той предметности, утеряна рабочая квалификация, разрушению подчиняется, истина корыстными обстоятельствами подвинута. Нам навязывают то, что только другим даёт доход. А было время, когда перед равенством, все без оговорки стояли смирно. Теперь же истину мировоззрения умяли, свободой словоблудия заменили, пытаются нарушить привычные взаимодействия с истиной
Невозможно объяснить что стало, - не зная как было. Почему изначальное качественное порождение, от родового совершенства самоустранилось. Примитивные крепчали умением выгоду из завалов души кроить, всплесками событий царапали двери историй, но всё истлело от скудности их мыслей. Перенасыщение чужой собственностью ведёт к оскудению творческой возможности.      
- Пётр Иванович, вы не колхозный человек, и об этом уже говорено, - только время народное съедаете…
 - Сразу видно Главный, что ты не у меня историй учился, плохо событиями определяешься, не видишь особенности классовых противоречий. История лучший учитель. Потому, когда вам кажется, что вы ищите управление ничтожного клочка земли, они уже найдены, земли у вас скоро совсем не станет. Вся планета скупается финн - фокусниками, с сенораджем – один к трём тысячам. 
- Не понял! – в глубине зала поднялся высокий Дурадажи, и возмутился, - что за урожай сена такой; значит, три тысячи человек тюковать будут, а один всё от них увезёт, что ли?
 - Виктор! – снова начинаешь…
- Что начинаешь, я Горбатого собирался убить, так с меня, за калаш, болградская «пьяная» дивизия – три тысячи лодырей запросила. Вот тут точно, один - в три тысячи влетает…
- Терроризм, чистый терроризм, за ним тюрьмы Америки воют.
- Дядя Жора, не гони кобылу, издохнешь от тряски! Тут ещё Пятак со шкворнем ошивается… - Дурадажи, до невозможного скривил раздражение, и ровно сел.
 - Вот именно, - продолжил Абдалов, - кто в состоянии защитить свою землю от шквала мировой информаций, тот не будет огульно, - в террористы играться, - такое лживое назначение содержать. 
- Спасибо товарищ Абдалов, за страстное предупреждение, из сказанного правильная установка выходит, что колхоз любой ценой сохранять надо. У меня ещё беспокойство, что бы все ваши ценные выводы тоже сохранить, предстоит вам организовать какую-нибудь «политизбу старичков», нужную для удержания памяти коммунистических переживаний, и  Ваню Навалица для преемственности идей - вашим председателем назначить.
- Тебе Главный, лишь бы хиханьку скорчить, - дохихикаешься!
Все вы спешите убежать от социализма, а образование и содержание от него, бесплатно получили, через социализм в начальники пробрались, теперь новую молодёжь в буржуазный строй загоняете, приплатами изматываете…
Давно возмутившийся Сегурджи поднялся, что бы его все слышали:
- От этих расплодившихся политологов, одна умора, вы меня увольте господа, - прокричал он - но такую бессмыслицу больше не в состоянии выносить, этому старому учителю охота высохшими мозгами размяться, но причём тут мы?
 - Насколько помню Сегурджи, ты слабым учеником был, а я для таких падалей как ты уроки не делал.
 - Что за оскорбления, постоянное тыканье, вы господин Абдалов забываетесь, тут вам не советская школа! Здесь новая экономика пробивается.
Помещение темнело, на улице пробивалась новая ночь. Тусклые лампочки пускали желтоватый, худой кинозальный свет.
- Всё Пётр Иванович, - сказал Главный, - объявляем короткий перерыв, нам надо с решениями расходиться.
Потерявшие земельное единство бывшие колхозники выходили в сырую темень неба, что бы дымом, вспененные соображения прокоптить, прелое самочувствие - из лёгких и мозгов выдавить.
- Да… а, - печалились они совсем раздвоенным мнением, - замутили нам головы разворотом цивилизаций, такое предчувствие внедряют, что не успеваем в новых представлениях, – конкретное уяснение иметь. В наши старые мысли новые противоречия закрались, таятся за пределами каждодневного восприятия.
 - Выходит, земля не совсем нашей имеет быть, - заключил за всех самый начитанный комбайнер Николай Иванович Маринов, - концепция другая, а это вроде как сцепка трактора с вагоном, теперь твёрдая валюта крепче вспаханной земли, накроет все поля, и последней степной свободы лишимся. Беда надвигается, теряем способ взаимодействия с действительным миром.
Мрачные мысли плавали в головах людей. Как это без земли? – без земли жизнь развалится. Как будто бы земное назначение человека появилось не из-за божественной сути. Библейские времена возвращать надо, товарищи!.. Атеизм закончился.
Новую религию будем искать!   
Из зала в улицу голос проник: - перерыв закончился, голосовать пора.
Вдохнувшие сырость неба, снова стали наполнять расшатанное здание. Люди решили, что их загоняют в безысходность времени, им надоело выслушивать слаженные прелести чужих слов, надо бороться с наследственной отсталостью совсем новыми решениями, сами принялись несуразности выкрикивать.
Главный, давно привыкший к своей исключительности, никчемные волнения толпы, знанием решил притупить, решил на ходу выправлять обстановку, первенство своё до конца объявить.
- Уважаемые друзья! – возвестил он, - Пора ставить точку без колебания и, я как никто, берусь за новое дело…
 - Одну минуточку!..
Из глубины шумящего народа, с вальяжной основательностью положения, выплывал человек хорошо отдохнувший - Илья Боев, тот самый, что аграрным профессором сделался. Он знал, как гул аудиторий приглушить, тишину сделать. Ладонью вытянутой руки махнул надоевшему Главному, что бы садился, не мешал решение внести.
Обращаясь к усталому времени зала, первый специалист колхоза сочувствующе развёл руками, и вынужденно сполз на стул, передал профессору слово, пусть наукой внесёт ревущий упадок реформе. 
 - Граждане, бывшие колхозники! - тут же обратился к бывшим колхозникам Боев. 
 - Правильно! – проорал кто-то из зала, перебивая всех, - Илью Адамовича в председатели!
Боев проницательно молчал, короткоруким взглядом привычно выждал излишество вызванных чувств.
 - Я не претендую на трудоустройство, у меня работа важнее вашей,  я занимаюсь не клочками земли, а вопросами планетарных насаждений, но не в том дело, как земляки вы мне не безразличны, тут дело в общественной выгоде.
 - Поняли?!.. – прокричал тот же едкий голос. – В выгоде!.. нам выгода не безразлична, мы стремимся к выгоде… 
-  На чём первоочередном нужно вам сосредоточиться? – продолжал профессор, - на поддержание нужных людей, умеющих с прибылью обставить дело, люстрацию надо делать. 
 - А я что сказал… - снова вторгся в профессорскую речь, некий колхозный толкователь.
 - Все видели, знают, со мной приехал миссионер, ассистент нашей кафедры – мистер Ешли Лабуту, - очень полезный учённый по обмену, что немало важно, американское гражданство имеет, - мечта любого думающего человека.
В моей академии, мистер совершенствуется, по программе глобального, аграрного освоения планеты. Дело крайне важное.
На нашу удачу, представитель самого могучего режима, не равнодушен к нашей богатой земле, он с выражением восторга к нам послан. Мой ученик - Ешли Лабуту, намерен внедрить в нашей отсталой стране, передовые изыскания всех достижений, он желает извлекать из земли необходимые населению, видоизменённые растения, наконец, он хочет изменить научную отсталость самих людей.
Как назначенный куратор этой ценной идеи я, бесспорно, поддерживаю его назревшее решение, назначенное свыше рвение.
Тут Илья Адамович протянул, чуть ли не пулемётную очередь из неслыханных слов, после которых на сцену стал забираться примелькавшийся негр, с чересчур, каракулевой головой. Оголив от черноты кожи очень белые зубы, молодой учёный, поднял отбеленные ладони, и сказал:
- Я оченн вассс любит…
Похоже, собрание растерялось, - неожиданно замолкло, с интересом рассматривало чёрного человека; кто-то даже вспомнил что в селе, когда-то, почти такой – же, свой уродился. Не до такой степени обожжённый, не такой умный, потому нечего отвлекаться. Пусть этот говорит.
- Много, мнногооу здастуюте, привет, досвидания…
Неожиданный выход негра на сцену, его весёлое приветствие, до невозможного скомкали все колебания людского настроения.  Задержавшаяся тишина, поставила колхозников в обычную неловкость, вернула, разбудила заснувшее первобытное сознание, в недоумении людей обозначилась настороженностью, …когда вдруг из середины зала грохнул раскатистый хохот электрика Дурадажи. Смех ударился о стены и взорвал дремавшее замкнутое пространство, казалось, все тёмные уголки кинозала принялись извергать давно вкрапившийся хохот, он словно выползал из лент  советских кинокомедий. От неслыханного оживления зала, негру тоже сделалось весело, его белые зубы сияли на живом экране выползшей непредсказуемости. Он давал всем благодарные поклоны, подставляя упругие витые волосы ветру загадочного смеха.
Боев единственный кто молчал, врезал возмущённые глаза в неразумную выходку бывших коллективных землевладельцев.
Он, невозмутимо переждал, неприличное поведение земляков, через очки выудил в ядре аудитории соседа детства Витю Дурадажи, и голосом злопамятного хладнокровия высказал направленное негодование:
- Вижу, Виктор Иванович, годы колоссальных перемен, ничему тебя не научили, всё также ёрничаешь, ничего, переждём, у меня о наличии терпения, двойное мнение выработалось.
Дурадажи тоже обнаруживал, что у сверстников детства меняется всё, кроме характера поведения. Он крикнул:
- Школьников учи Илюха! – Я тебе не студент…    
  Главный поднялся с намерением положить серьёзное окончание исчерпавшемуся порядку собрания. Удерживая обречённую веру в новом продолжений старого колхозного строя, он распрямил только что исписанный лист заключительного слова.
- Товарищи владельцы содержательных земельных паёв, - заговорил он ровно, - землю нашу тысячу лет назад топтали копыта коней наших предков, и мы теперь давим её сталью гусениц и сжатым воздухом безразличия по покрову обречённости,  но суть  назначения земли не меняется, мы совершенствуемся, извлекая достоинства из событий. Перед вами выступали: звездочёты, лавочники, учителя, попы, замполиты, банкиры, …и даже профессора от большой науки, - которые из прямого угла своих пристрастий, рассуждали о будущей судьбе земляного населения. Думаю, сами разберёмся, нам нужен прямой аграрный результат. Лично для меня, всё ясно. Времени для блужданий нет, пора расшевелить сущность наших решительных возможностей и наличие имеющихся средств.  Весенние – полевые работы зависят от предсказуемости момента просыпающегося назначения, от технического рычага силы необходимых приложений…   
- Одну минуточку! Ведущий собрания!? – профессор с недоумевающею серьёзностью развёл белизну рукавов. – Нам что выждать пока вы соскочите с рычага вашего искажённого момента разрывающего события, или вы не поняли назначение присутствующего тут ассистента нашей кафедры.
Боев указал на копну пружинистых волос, и закатанные глаза негра, ждущие своё предназначение. 
 - Вы чванством давитесь, или определение ищете? – спросил он.
 - Председателя, для всех избираем…
 - Похоже на одном слове – председатель, закручена вся система ваших понятий, других должностей не видите.
 - Что тут такого, председатель слово старинное, мы им дорожим.
- А я дорожу прогрессом обновлённой Европы, давно и бесповоротно распрощавшейся со своим фашистским прошлым.
- Так у нас ни фашизма, ни инквизиций не было, пусть Европа ещё выползает, нам не охота втискиваться в холод её норы.
- Вот - вот, там как раз руководят: рейхсканцлеры, президенты, менеджеры, продюсеры, директора, премьеры, агенты корпораций, - все люди толковые, я тут для того и время расходую, что бы дать вам в управители человека мыслящего по европейски, -  экспериментального, научного агрообъекта кафедры, - старшего научного сотрудника мистера Лабуту.
Каждый раз, при упоминании своего имени негр, с многозначительным удовольствием крутил чёрными пуговицами непроницаемых зрачков, уводил их под лоб, окончательно оглашал, что он человек свыше. Людям, вживую разглядывающих африканскую человеческую породу, казалось, что вышла она: не из первичных людей земли, позже пропущенных через «Чёрный квадрат – Ворот не возврата», не из Америки сделавшей их рабами, а несётся порода с самих небес, и впрямь, - занимательный земельный объект этот чёрный человек. 
 - У меня в руках научная диссертация, колоссальная работа мистера Лабуту, удостоенная премией «миссионеров мира». Это вам Главный, не запрещённый бывший Куклусклан, который готов у вас тут зародиться, я вижу это когда слышу слово - негр…
- В понятий евроамериканцев, - негр, - означает презренный, они обязаны вылечивать своё высокомерие, в нашем наречий – это всего на всего, отличительная характеристика равной расы, - объяснял разницу Главный. 
  - Боев многозначительно потряс весомой стопкой печатных листов, вытягивал руку в сторону Главного, - …вот настоящая глыба открытий, я как декан факультета, и личный научный руководитель молодого учённого, тут же обнажу для вас ключевые преграды некоторых научных валунов:   
- Уважаемые панове землевладельцы, никто из выступавших, так и не подошёл вплотную к совокупности «мечты народов» - взяться и по суперсовременному, практически, выстроить прогресс  последних научных достижений.
- Нет возражения – легко согласился Главный - Вы хотите дать научное слово негру Лабуту?.. 
Боев, сердито сморщил невразумительный гнев возражения.
- Да! Я настаиваю включить в официальный список претендентов на руководство агросектором, евроамериканца – Ешли Джонсона Лабуту.
Вежливый Лабуту вытянул губы, изобразив запаленную в печи баранку, затем перебрал печатные листы заготовленного текста, и обнажил невероятно белые, ровные зубы.
- Я тебеет… ваасс… очен любит… Я ест делат ко-ро-шоуу…
После этих доходчивых слов, двинувших собрание на новые поводы для затяжного увеселения, - ставший европейцем африканский американец, - заговорил по-западному. В пелене чужой, тёмной речи докладчика, никто не разбирался, но все решили, что говорит он слова умные.   Впрочем, одно слово доходило – Бойофф…
Шустрый мужичёк Фуков толкнул локтями соседей в скамейках:
- А наш, у американца за старшего поставлен, обратная интеграция движется…
- Он ест сказат, что я хочиш сказат…- негр указал на Боева,  вернул ему листы доклада, и пошёл слушать свой доклад, сел на стул бывшего председателя, что рядом с Нетковым пустовал, - украсил стол президиума.   
Профессор важно опустил очки с осыпанного сединой волос лба.
Начал читать, больше на слушателей смотрел, чем в бумаги.    
 - Время, господа, стоит прогрессивное, теоретическими накоплениями обновляется наука, пора землю перевоспитывать.
Только теперь, в независимом государстве у нас появилась возможность подстегнуть земельный кадастр, дать возможность международному аграрному глобализму интенсивнее извлекать выгоду из нашего необъятного чернозёма, что было немыслимо в отсталом, недавнем советском прошлом. Все мы жители одной планеты, пусть передовые американские штаты, и далеко ушедший европейский союз, внедряют все генетические достижения для небывало высоких сборов продукций. Устарелые, замкнутые: почво-возделывающие процессы - изжили себя, доказали нецелесообразность одностороннего подхода при ограниченном культивировании одних и тех же традиционных посевов и насаждений, что в конечном итоге показывает отсталость засидевшегося руководства. Воспитанные советской аграрной школой специалисты, не воспринимают такой важный фактор, как биологическая интенсификация особенностей видов размножения роста, и созревания продуктов до потребительской коммерческой годности; они замкнулись на природных возможностях земли. 
Уже научно доказано, что травопольная система, совершенно не учитывает последние достижения наращивания гелиотропических культур, которые в сочетании с химической агробиологией, и генной инженерией, позволяют более широкую культивацию, имеют весь спектр региональной флоры.  И второй для вас важный потенциал, это замещение истощенного рапсом чернозёма, антрогенной почвой, полученной из отходов нефти, путём применения бактериальных технологий. Имеем шикарную возможность – неограниченно торговать верхним слоем природного грунта, заменяя его достижением науки.
Неимоверный запас богатства! Уже существует разработанная нами документация по созданию и внедрению структуры – «Центра имитаций чернозёма и навозно – компостных удобрений». Присутствующий здесь мистер Лабуту внёс ценные наработки в этой отрасли. Скажем прямо, это ноу-хау, для нашего независимого государства.
- Что это ещё за уха новая такая?.. – прокричал не успокаивающийся электрик.
- А тут и без науки понятно!.. - Будяра одному себе, объяснение какое-то  пробубнил… 
 - Тут многих, рапсодия полей беспокоит, мол, рапс землю угнетает. Я вам уже дал ответ: будем почву воспитывать по-научному, в светлое будущее ворвёмся… - Илья Адамович, продолжал усиленно просвещать тусклые головы земляков. 
Главный открыто отказался соглашаться с наукой, он вспомнил, что рапс это сурепка, поэтому давно услышанное без сомнения повторил:
- Рапс культура масленичная, - выдал он, - та же сурепка, а ведь давно сказано: - сто лет сурепка не урождала, и голода не было…
- Сурепка действительно, не причём, - Боев ударил щелчком пальцев, по кипе текста - тут, одна сверх - рентабельность сидит.
 Тут вообще отсталости нет, здесь заложены прелести всякие: ананасы, арахис, цитрусы всевозможные, манго, бананы, - это то, что заменит нерентабельные, надоевшие: виноградники, сады, бахчу, и всё зерно. 
Мы можем остановиться на последнем; в частности семейный бизнес Лабуту – банановые плантации, и торговля свежими бананами.
Бананов – нам, особенно недостаёт!
Согласие моего ассистента, взять вас под свою экспериментальную опеку, - находка для села, выход из мирового кризиса. Он тот человек, который вам нужен, который намерен финансово сотрудничать с вами.
В личной беседе Ешли меня заверил, что если нам удастся обеспечить для него, юридический залог земли под валюту, - поверьте, это у нас получится, - он готов инвестировать немалые средства.
- Илюха! Ты что, лохов нашёл?.. - Сегурчи, поднялся, помахал ежевичными бровями…, и сел.
А Илюха невозмутимо продолжал: - Можете не сомневаться, что деньги в первую очередь пойдут на решение социальных нужд, на медицину, для поддержания инвалидов – установим биосредства.
Предусмотрим одноразовые шприцы, и своевременную вакцинацию для защиты от всевозможных инфекций. Что бы обезопаситься от террористов – наймём охранную фирму для защиты села. Каждый в отдельности, получит небольшой кредит за свой пай.  Все окончательно будут обеспечены рабочими местами.
- Какие ещё рабочие места?.. у нас и так от работы – лучшие годы увяли.   
 - Вы панове, работаете не цивилизовано, а мы внедрим западный клич жизни, - агонию демократий приостановим.
Хочу ещё всех заверить о горячем желаний мистера поддержать малообеспеченных детей, взять их под свою опеку, помочь им вырваться из-под отсталого влияния традиций, делающих судьбу детей частным вопросом их родителей. Он переведёт обучение в школе на новый язык. В своё время предки Лабуту, были проданы совсем детьми на другой континент, миллионы таких как они, стали кормом для атлантических акул, однако Лабуту выжили, и как видите, владеют мировым языком и состоянием, они состоялись…
На западе есть много людей ждущих имплантацию органов, и просто любителей всего нашего…, все сироты, и малообеспеченные ребята села будут усыновлены, при помощи мистера, станут верующими и богатыми иностранцами.
Сам кандидат в президенты села, беспрерывно растопыривал ладони вытянутых рук, махал ими нежно, казалось - пальмовые листья, далёкими шоколадными лучам обласканы.
 - Очен… очен корошо обиспечит все дети… тточка, дточка корошоу, тдочка многу денги…
Ванчо Нягулов кольнул пальцем Будяру, скривил морду, и поднялся: - У меня тоже вопрос! – прокричал он.
Его мощный голос прогремел раскатом с потолка здания.
- Что такое Нягулов? Можно без крика. Для истины, тебя нам только не хватало…
- Без крика…, вас по другому не сковырнёшь, у меня природная постановка гортани, - сказал тише Нягулов, - мне грамотные слова ни к чему. Что я хочу иметь в виду…  один капитан, когда я службу проходил, рассказывал, что его отсылали там, где все как вот он…, много таких чёрных растёт, они там живут. Далеко это, он на военном корабле добирался.  Говорил, что у них было заведено, людей кушать; мол тамошние человеки, мясом человеческим питались.
Если он не выдумал… то…, как нам… ну это, что ожидать?..
Редкая тишина после грома воцарилась, а молний на небе и вовсе не было. За спиной Нягулова разгруженная скамейка проскрипела, шустрый мужичёк Фуков тут - же поднялся, всех умолчавшихся пристыдил сразу же.
- И что мы за народ такой, всем недовольны, всегда худшее вынюхиваем. Человек приехал из такого далёкого богатства, что бы нас всех, тоже богатыми сделать, чтобы тут тоже «америка» стояла.
Всем мы неблагодарны, только себя ценим, о своём только думаем. Большое дело!.. У нас и так по глупости уйма народа пропадает.
 Ничего страшного. Может у них в Америке так заведено, а их содержание долго процветает. И вот тоже…
Один раз нижняя улица выделит, одного человека, другой верхняя…, разве, что пьяниц у нас не хватает, толстых мало?
 Неужели такое большое село одного начальника собой не прокормит!?
Желудок победит любое сердце.               
   Лично я поддерживаю Илью Адамовича. Я предлагаю взять мастера Шийдешли Лабута, и поставить его командовать нами пока все, не забогатеем по европейски.
 Фуков поднял высокую руку, принялся голосовать, вокруг всех оглядывал, требовал, что бы единогласие стояло как перед закатом коммунизма. 
Зевающее от усталости собрание, не возражало против обогащения, встряхнуло сомнениями и стало тоже руки вытягивать…
- Наших мы знаем…- говорили все, - а этот – человек оттуда!..
Главный смотрел на вырастающие руки с сомнением в истине, растерянно вертел головой во все стороны, хотел вернуть недавний распорядок, глядел с недоумением на торопливую неожиданность толпы, даже пригрозил тяжёлым пальцем всему залу; молчанием возмущённых скул Неткова грызнул: - вот вам ваша терпимость к блуду континентального ума…
Народное настроение, разбуженное от долгого томления, шевелило новой страстью, бесконтрольно шумело, атакуя прошлые застоявшиеся привычки. 
Иные забегали по проходам горячились, решили, что следует кричать: - нет!
Нет!.. Нет! – слышалось из иных углов.
Молчаливые кончики пальцев, что устремились в потолок, и щупали бананы предстоящей новой жизни чернеющими ногтями, как бы говорили: - Ну да, вдоволь наслушались вас, нам не охота ещё долго рыться в грязи земли, мы теперь будем заморскими чудесами питаться…
Сегурчи подпрыгивал, что-то конкретное спокойствию Боева, его полуоткрытым глазам, доказывал.
Внизу сцены, ревущие голоса вокруг Петра Ивановича столпились, неожиданное позором клеймили.
И ещё к ним подходили, узнаваемые люди села подошли: Радов, Славов, Петров, Инжилийский, Иванов, Варимез, Станев, Гержик, Чернев, Бербат, Митев, Симекчи, Караджов, Проданов, Терзи, Калынов, Кулаксыз, Бойчев, Ибришимов, Мирчев, Карлангач, Червенков, Гажев, Арделян, Чернев, Плачков, Томев, Недев, Меращи, Чепразов, Арабаджи, Пармаков, Кильжиев, Радилов, Михайлов, Кименчижи,  Бандуров, Дели, Туфекчи, Козарев, Еребакан, Марулов, Челак, Николаев, Иванов, Димов, Карастоянов…- каждый из них порядка требовал, свою личную правду кричал, все возмущались прошлому и ещё поносили предстоящее. 
Пятак, с ржавыми глазами, сквозь галдящий народ и скрип скамеек, к Фукову пробирался…
Николай Михайлович, растерянно выжидал окончание неуёмного рёва. Соображал, надо ли району неожиданное докладывать.
Главный догадался гаркнуть про ещё, последний перерыв, а его уже не выслушивали, не хотели люди от богатства уходить, ногами будущее утаптовали, довольными визжали.
Один Боев стоял неподвижно, втянул кривизну узких губ, и наблюдал за тем, что знал. Давняя привычка людского расчёта, сидела поверх падшей веры, обнажалась вечная незрелость подпорченной породы.
Мужичёк Фуков улыбался, махал кнутом век над просторами цитрусовых плантаций, радовался, что всегдашнюю выгоду, от малого своего наличия будет иметь.
Желающих обслуживаться дармовщиной - всегда больше чем усердных трудом. 
И сам новый президент села, - Ешли Джонсон Лабуту, - головой крутит, словно нерпа в мелких водах холодного океана видит белуху с вкусными мозгами. И также светится эмалью челюстей, раскачивает обдуваемую тёплым ветерком обгорелую копну волос, смотрит на придыхание людского разложения, удерживающее ниспадающие кисти банановых рук. Вслух думает…
 - Корошоу, очиен кхорочшоо, хорюёшии нация, красивии село, совсем кхорочшии люди …