Годовой. Продолжение глава 5

                Продолжение… (глава 5)
               
…Собрание разваливающегося колхоза длилось уже третье сутки, долгими завихрениями голосовали нового председателя.  Неожиданно, ещё записалось уйма желающих.  Вторгнувшаяся откуда-то демократия, вынудила начальство выслушивать всех подряд.    Деньги наступившего строя ещё не пробрались в село, а уже  перехватили  у зараженных сппазмом партсекретарей прежнее право, - лично ставить над трудом земли своих управленцев.    
Главный после очередного перерыва, в отсутствии ещё не подошедшей секретарши, объявил, что следующим по списку со своей программой выступает: - товарищ Пятак, приготовиться, всем известной  Донковой Марий Герасимовне.   Он не видел основания для восторга, сел молча, и продолжил делать вид, что занимается бумагами начальственного характера.
  По крутым ступенькам из зала на сцену трудновато, со старческой осторожностью стала подниматься всем известная Донкова, -  недовольная и важная, она из самой лестницы принялась возмущаться всему: - Понапридумывали!..  Колхоз им ни подходит…
 - Мария Герасимовна! Слушать надо! Пятак сперва, а потом Вы, - говорила идущая вслед  Донковой, секретарь собрания.   
  Главный оторвался от бумаг, посмотрел на Донкову, потом на секретаршу, махнул рукой:  - Какая разница…

- Я убедилась, поняла, делается чёрт знает что, без меня вижу, всё равно толку не будет, - продолжала Донкова, капризно поглядывая на президиум.  -  Все мне говорят, моему внуку десять лет и он тоже говорит: - Иди бабушка, иди и выгони их всех, поставь всё на место.  Это же уму непостижимо, что делается, соседка пришла ко мне и плачется:  как Вы, Герасимовна ушли на пенсию, ничего нельзя добиться от проклятого начальства, все как звери иди, говорит, без Вас не сможем.  Я и сама знаю, без меня невозможно, дела без меня не будет.  Я скажу так: колхоз знаю хорошо, мы от колхоза произошли, выросли, осуществили своё проживание.  Что плохо жили?  Жили хорошо.  Как мы жили!..  Я была, - первая комсомолка района.  Конференции!  Слёты!  Фуршеты!..  Как всё это прекрасно!  Я столько лет в Партии… Мы всегда боролись за мир, за дружбу, пока не появился этот дурковатый Горбачёв.  Его принялись все хвалить, а я сразу сказала: это ещё тот кабак, - подвальный слизняк…  Его и пьяницу Ельцина надо было сразу повесить; обоих вниз головой на Красной Площади в Москве, и всё бы на место сразу встало, сохранили бы Союз, и Партию тоже…
Главный, занятый документальными бумагами, приподнял голову:
- Мария Германовна! - попрошу в рамках допустимого!..  Причём тут  Красная…, Москва, нас уже не касается.   
- А притом, Главный, что я как единственная женщина – делегат, от нашего района на - Девятнадцатой партконференций, видела и одного, и другого, - вот так, как тебя сейчас.  Что один, что другой…, Донкова посмотрела на Главного, сморщила губы, скомкала выражение, что хотела объявить съела…, продолжила  дозволенным: - Два секретаря обкома как бараны в Кремль забрели, без пастуха остались…, упёрлись рогами на мосту власти, первенство выяснять стали, и обрушили мост… Союза.  Такая Держава была!  Вот тебе и причём…  У нас первый из четырёх ранних колхозов, назывался именем – Восемнадцатой  партконференций, - она был давно эта восемнадцатая, без моего участия.   Хотя  я, и делегат девятнадцатой конференций, хочу обновлённому колхозу дать первое название, потому что тогда в молодости, активисткой села - поставлена была, колхоз восемнадцатую конференцию содержал.  Смотрю, сейчас все бывшие партийные в религию ударились, по сектам разбежались, в церквях свечки держат. Я как была атеисткой, так и остаюсь, свою уверенность с собой несу.
- Вас же видели, тоже в церкви были!
Докладчица подставила ухо всему галдящему залу.
 - Что?.. В церкви?... – меня дочка затащила. Главное, подходит к нам поп с кадилом, дочке одобрительно улыбается, а меня спрашивает: - Сколько тебе лет?
  Говорю – сорок! Ксюша меня толкает: - Мам мы же у алтаря…
 Ну и что? – растопыренными пальцами ладони Мария Герасимовна ещё раз стрельнула в отошедшего попа, - хватит ему и столько!..
Буду перед каждым отчитываться, …у меня других дел нет! Потому и говорю, - поставлю всё на свои места, работать будем, как первоначально работали,  всё верну.  Вы, помните, как я сельсовет возглавляла, - 15 лет председательствовала. Я женщина видная, всё существующее правильно вижу, мне не нужны удалённые воображения, у меня одни благодарности накоплялись; каждый год, пять - шесть домов новых, лично я регистрировала.  Что вы устроили теперь?!   Сегодня пустует 130 дворов, они хозяев не имеют, продаются за одну свинью, вот что нам подсунули.  Когда такое было!?   Во время голодовки, когда зарождались наши колхозы, и мы активисты, из-под снега вытаскивали тощие трупы людей поваленных хрущёвским голодом, - ещё один придурок - пустодом, прости меня время…   Даже тогда не безлюдствовало  столько домов.  В прошлом году, каждый день, - похороны.  Из шести тысяч сельчан при мне, теперь, четыре остались.  Вот тебе Главный и, причём ваше управление.
 - Мария Герасимовна давайте по существу, если есть что сказать, а то не вижу основания для восторга в будущем, - Главный, посмотрел на часы…
- Я и говорю по существу, если бы ты имел мои заслуги – всё бы увидел. Надо вернуть всё как раньше было: планы, огороды, можно побольше соток, чтобы хозяйство всякое иметь.  Праздники, чтобы тоже были как раньше: майские, октябрьские,  8 марта, - старость уважать надо.  Недавно сказали: пенсию повысят тем, кто ветеран войны.  Я тоже ветеран, а как же…  Вот когда румынские фашисты уходили, когда мы их прогоняли, один румынец вывел корову у бабы Кины  - у той, что в самом крайнем дворе жила, наша соседка тогда, - и гонит её к себе домой, - в Румынию.  Так, женщины наши, - набросились палками отбивать ту корову, все соседки, и я тоже с ними побежала, у меня веточка была, я розгу держала, как ни как, мне уже одиннадцать лет было.  Мы как начали бить того румынчика, он только: - Круча мати, круча мати…  Я вместе со всеми тоже веточкой хлещу: по спине…, по спине; заставили его отступить, отстояли  мы ту корову, отняли с боем.  Корову он оставил, еле от беды утащился, поволок винтовку, и: круча мати, убегает от нас.  Вот так вот!..  А мне участника войны не дают…
- Мария Герасимовна, что вы как участник войны предлагаете?..   
 - Предлагаю, вот и предлагаю Главный, прежнее на свои места вернуть, всё равно ничего лучшего не придумаете.  Вижу, что все растерялись, особенно мужчины, - чуть, что и носом в самогон, смотришь, уже на кладбище тащат.  У нас в селе, больше двухсот вдов, я сама вдова.  Опять я выручать должна, ясно, что без меня дела не будет, не получится без меня. Я женщина решительного подхода, умею верно, определяться, с опытом, порядок наведу!  Дисциплина будет не хуже чем у Шолар, Посмитного, Мындру, и Найдёновой.
У нас нет людей, желающих работать без трудового восторга.
  Дело поведу по-хозяйски, как положено!  За мной не зарастёт, умею командовать!  Будет, как было!
В зале, местами аплодисменты возникли, даже выкриками поддержали.
 - Правильно!  Как было!  Не надо случайным ликованием рыть могилу общему хозяйству. Колхоз, и никаких пошлых идей!..
 Привыкшая к собраниям, в которых она, - Мария Донкова, некогда имела видное назначение, чувствуя, что коллективное усердие чахнет, она отбрасывала всякое сомнения в полезной активности любого возраста, снова изобразила насупленные брови, предупредительно поморщила губы, как бы говорила:
- Всё равно без меня не сможете!
 Для себя она решила, что свободный стул в президиуме, - ей место определённое, и с положенным достоинством села рядом с родственником из Киева, - Жорой Сегурчи.
- Нам понятна, Мария Герасимовна, ваша программа, - заключил Главный, несколько удивляясь её выбору пустующего стула.
- Когда на старый Новый год: в грязи оттепели, пошатываясь от народного угощения, вы водили вашего внука поздравлять село сурвакаркой, - такой же веточкой, какой, когда то ударяли по спине румына, Вам тогда особенно, очень даже шла роль поводыря…
- Дальше?!
- У нас тут записана Петрова Соломея Сабатиновна, - секретарь читала растерянно, сквозь очки на Главного смотрела, так говорила, что вроде бы и не верила, что такое может быть написано.
 Похоже Главный и сам был удивлён.
А из середины длинного стола президиума уже вылазила – начальник планово - экономического отдела колхоза Соломея Петрова, - женщина наполненная изобилием сельской важности и красоты, с длинными ласкающими плечи волосами, в широкополой шляпе, во всём содержащая вычурную стройность, даже высокие мягкие сапожки и укороченная раздавшаяся в бёдрах юбка с любовью обнимали всю её рисованную женственность.
 
- Я тоже хотела себя предложить, - сказала она, - на должность председательши, но послушала тут, послушала и решила, что лучше самого Главного не найдём. Михалыч пережил не одного председателя, и никогда ни с кем не заедался, он думает, что если он никого не будоражит, его тоже оставят. Хватит!
Аврамов в него табуретку бросал. Вы может, не знаете, но он потом в Тараклии подаянием питался, спился в последние годы, а обворовал всю колхозную кассу. Жуки в его сейфе завелись, тогда центральная «Правда» об этом писала. У Аврамова в доме обнаружили: золото, хрусталь, ковры…- у Соломей глаза закатились в потолок, голосок сбился, выше потолка забрался. – Его не судили, потому что партийные уже не несли ответственность за порчу законов. 
Потом Миронов, мы помним, как он хотел Михалыча в колхозной текучке утопить. Сам утонул в водоёме, у него перстень на среднем пальце, - пять тысяч стоил, тогда дом можно было купить за такие рубли.
Его жена когда стала искать покупателя на перстень, не могла найти… Один ювелир посоветовал ей: - Езжайте в Москву к Кабзону, вы тут торг не сделаете, только он сможет дать настоящую цену.
Соломея осмотрела свои пальчики, на них тоже блестели перстни, но они все вряд ли стоили пять тысяч на, те деньги.
Главный, избравший на всю длину собрания деланное отвлечение, видно дорабатывал плановый отчёт, казалось, сейчас он забыл про Петрову.
Она продолжала: - Потом Островой, хоть и слабовольный человек был, широко, нараспашку воротник носил, во всю растопырил свою алкогольную страсть, Главный мог его быстро подвинуть, просто он не тот человек, для него состояние всего колхоза важнее всей личной выгоды.
Когда то всё объединяли, теперь делить вздумали, и как вы это себе представляете? Это же не менее болезненно. Перерыли все дороги, не проехать полями, к лесочкам не пробраться.  Если восстановить, как изначально было, то у нас обнаружится уйма бедняков, это что вам игрушка, так мой малый по картинкам пластмассу корёжит.
Тут вот в первом ряду совсем пожилые люди, которые по двадцать – тридцать гектаров имели, если им вернуть что остальным останется, так дела не делаются. Опять же вот сидит старый дедушка, - она снова показала на весь первый ряд, - человек трудом землю, за тридцать гектаров приобрёл, а ему даже три не дали, видите ли, бондарь госвинпункта, не в колхозе работал. Закона о продаже земли нет и не должно быть, а тут некоторые дельцы у пьяниц по дешёвке, уже скупают гектары они, что думают - самые хитрые…
 Я вот когда по путёвке в Израиль ездила, мы знакомились с их сельским хозяйством. Там я вам скажу не всё просто, у них хоть законы древние, но не глупые. Каждые семь лет проводят урезание земли, в пользу выросшим людям, каждые сорок девять лет – полное уравнивание всего населения на владение землёй.
У меня подруга из Белоруссии летом приезжала на море отдыхать, - я себе такое не могу позволить, - так она говорит, там колхозы  вообще не трогают, единственное, ищут взаимную выгоду с республикой, у них теперь новый руководитель их нового государства, забыла фамилию, Лукашевич кажется.
 - Лукашенко – поправили Соломею Сабатиновну.
Она не поняла, густо поморгала длинными веками:
- Ну?..  Так он же бывший председатель колхоза. Я и говорю, он сразу сказал всем: - Никаких резких движений в сторону развала, принимаются только качественные предложения, в которых одна польза сидит, кто лучшее выдвинет, пусть делом подтверждает, а болтуны могут сопеть, им мешать не будут. Будут высокие, обоснованные экономические показатели, - вперёд!  Нет изменений в улучшенную сторону, - остановить. Поменять производственные отношения. Это я понимаю, - Голова! 
Ой! – вспомнила. У меня в голове такой случай, было, отметился, стояло лето, в конец жаркого дня, как то мне неожиданно сильно захотелось белого вина. Я даже не знаю чего это вдруг. Говорю своим сотрудницам: - девочки хочу холодное белое вино! Хоть убей, у меня в мозгах закралось и сидит белое вино!
Уже хотела Бойчеву, на нашем колхозном винпункте звонить, сказать, что хочу белое вино. И что вы думаете?! Неожиданно Михалыч заходит к нам в плановый отдел, в руках у него запотевший бутыль с белым вином!.. Я обомлела…
Главный поднял голову, непонятно было, доволен он, что внёс  белое вино, или забыл тот случай… Он протёр ладонью глаза, сказал:            
 - Давайте товарищи сделаем перерыв, - его  глаза, словно белым вином налились. - Думаю, все мы немножко  подустали, идёмте, выйдем на минут двадцать, просвежимся -  Главный чувствовал личную надобность в укреплении организма, хотелось подлечить своё состояние, а уж тем более поддержать уязвлённое неопределённостью самочувствие всего колхозного собрания. Он, почему то злился сам на себя: -  белое вино, красное вино, не всё ли равно – думал он.   
Вывалившие на улицу люди, научено сгруппировались по предпочтению в перемене неустановившегося определения, - и быстро разбрелись по ближним торговым точкам…
   То, что перерыв растянется дольше положенного, Главный тоже знал. Поэтому терпеливо выждал нужное время для содержательного восстановление числа людей надобных, в достижении единодушного взрыва самой главной программы собрания.
Его деятельные телодвижения, и перемешивание сельского говора с длинными служебными выражениями знакомо свидетельствовали, что главный специалист колхоза в перерыве хорошо подзадорил внутреннее состояние для обязательного продвижения коллективного успеха по намеченному порядку.
Колхозники, полностью изгнали из своих мозгов сомнения и расшатанность мыслей. Они заходили в помещение тоже наполненные гордости, что у них есть свой  Главный колхозный человек.  Насыщенные понимающей необходимостью разогнать неземные вихри компьютерного воображения, они извлекали  свою почвенную мощь, чтобы отстоять  селянскую привычку веков.  Поглядывая на суетливые порывы мельтешащих спереди блудных земляков, рядившихся издалека исправлять всю сельскую жизнь, подкреплённые колхозники своим утвердившимся наглядным несогласием выражали  суровую хулу выскочкам.
- Но, но! - как бы говорили они всем – мы тоже не траву пасём, нам не охота выпячивать истину, роясь в свои заваленные мысли, мы нашим желаниям даём чёткое направление, боимся оказаться под управление тёмных сущностей, хотим защититься от их влияния.
Малая кучка остывающих особей объявила себя держателями всего людского ума. Возгордившиеся континенты вырастили людей живущих в тумане искажённого восприятия мировой сущности. Там люди потеряли природную суть утвердившегося смысла, у них разум за ум скрылся, они вязнут в болоте лицемерного общевластия; борются против мирного существования, все заблудшие - поглощаются болотом.
Так, десять тысяч лет назад жижа утянула неразумных мамонтов, которых теперь находим сохранившимся в вечной мерзлоте.
…Нет, нет! Мы смотрим на Главного носителя нашей правды, это он оградит нашу судьбу от случайной неожиданности. Нечего вам марать свои отбеленные воротники нашим давним потом.
 
Собираясь огласить продолжение собрания, Главный носитель давности скрытно перебарывал в себе удручающие восприятия от мирной беседы Неткова с Сегурчи. Скрывая недовольство, он с сердитой рассеянностью дослушал бессодержательные советы престарелого поборника ускользающего колхоза Никиты Степановича, и громко объявил, что следующим по списку идёт Коля Пятак…
Поднялся невообразимый шум, - опять Пятак.  …Пятак не вернулся с перерыва.
 - Обойдёмся без него, - сказал Главный секретарю, - зачеркни навсегда его имя.
 - Что значит зачеркни!? – возмутился Сегурчи, - может и тебя вычеркнуть.
 - Разберёмся!  Кто следующий по порядку? – спросил Главный у секретаря.
- Пельтеков… Пельтек Дмитрий Ильич!
И из-за стола президиума собрания вышел молчаливый с виду, собранный, плотный человек, много лет работавший трактористом, теперь снабженец колхоза Пельтек.
Уважаемые товарищи! – начал он, словно с крыши сосульки потекли. - Мы люди существующего содержания, нам воображения не нужны. Все уже уяснили, что в селе когда-то было четыре одинаковых по содержанию колхоза, их собрали из единоличников, после 53-го года колхозы укрупняли. Теперь обратное задумали.
Правильно ли это? – Не знаю!
Но я знаю, что должно быть отраслевое разделение деятельности в сельском хозяйстве.
И обязательно местное малое перерабатывающее производство.
Из села должно выходить, только окончательная качественная продукция, без заложения коммерческого накала, – который я тут слышал в предыдущих выступлениях.
Когда я еду на базы: пробивать, как это было раньше - доставать материалы и оборудование, - все хотят видеть в пакетиках то, чего нет нигде. Зачем им нахлынувшие гладко упакованные продукты, с избытком закупоривающего сосуды холестерина. Люди хотят уберечь свой организм от видоизменённых достижений.  Пищу надо производить умышленно без всякой химий, от меня требуют гарантий что мёд, который я им несу, не собран на гербицидных полях - пчела не дурра.
 Им ненужно также: целая пшеница, неразделанный барашек, или прокисшее молоко.
Они хотят: наш мёд, наш хлеб, наш окорок, наши сливки…
Единственный цементный завод в нашем крае – межколхозный завод, построенный по инициативе Макар Анисимовича Посмитного. Его теперь у нас хитро украли. И если «дядько Макар захотив третю зирку», это не значит, что он её не заслужил.
Что я предлагаю утвердить: - Межколхозный областной базар, где должна торговаться нужная существованию, чистая, без синтетики и пестицидов, собственно производимая продукция. И ни в коем случае не подпускать коммерсантов - торгашей, они всё испортят.
МОБ – должен действовать с трехзвёздочной крышей над головой, я настрадался от казарм в «Домах колхозников», но без крышевания всяких служб, депутатских запросов, и страха что этот базар тоже украдут.
Никогда не бойтесь преграды сильных: положением, властью, деньгами – они сваляются, затухнут от своих никчемных усилии. Наглость! – давно стала товаром, её надо устранять недосягаемостью гневного безразличия. 
 Когда будут говорить будто бы здравое невозможно, - не верьте! То твердят хитрые люди, - те же самые торгаши-воры, они всегда мешают очевидной пользе.  Они придумали самим признавать свои грехи, но признают их с иронией, тогда в них многие не верят, и они спокойно существуют.   
Если плохое возможно, хорошее тем более наделено правом жизни. Его должны нести и содержать нужным образом полезные люди.
Презирайте паразитирующих на чужом труде, и вы ощутите себя обновлёнными личностями.
- Товарищ Пельтек…
- Да, я понял! Значит, в чём суть сельского - единства существования? Она проста: - В сёлах родовые, или иные самостоятельные объединения довершают работу природы, производят конечный готовый к употреблению органический чистый продукт, и самостоятельно, без ни каких разрешений, контролей, надзоров – продают его покупателям на своём рынке, через свой межколхозный базар.
 Самая хорошая проверка это – незакрытое, не скрытое имя изготовителя разной полезной еды. Любой иной контроль – только побор, удорожание цены, ухудшение товара, чистый вымысел мздоимцев.
Хорошее, доброжелательное  намерение - лучше всякого надсмотра. Надо там же воссоздавать улучшенные советские столовые, из нашей продукции: с пирожками, борщом, чебуреками, ватрушками, и сметаной в гранёном стакане… 
Говорят: прибыльно только большое производство…
Врут! Не должно быть большого продуктового производства! Там сидят убийцы!
Производство пищевой продукции на больших предприятиях – вред жизнедеятельности человеческого организма.
У меня есть знакомая женщина, - доктор Доротея Исааковна, она очень строгая на счёт правильного питания, если позвать её сюда и все бы вы послушали, что она расскажет, сразу возгордитесь, что едите свой домашний - кошерный фарш. Ей очень не нравится наш расширенный суточный рацион.
- Дмитрий Ильич, - суть твоей программы, как кандидата в председатели?
- Я не претендую на председателя.
 - Тогда зачем ты записался?..
- Что бы сказать всем, какой основой должно стоять село на земле.
 - Интересно?! Ну – ну…
 - Я всё уже сказал: село от начала и до конца выдаёт нужную людям, сверху не подконтрольную, - только тогда качественную, лично выращенную и переработанную пищу; размещает на собственных прилавках по всей стране.
Создаётся естественная цепочка «три – Ч»: - Чистое выращивание. - Частная переработка. – Честная продажа. Без втискивания в цепочку посторонних, иначе польза развалится.   
Кто будет пытаться мешать, должны быть устранены от внедрения в налаженный поток истинного, приемлемого по цене, рыночного взаимообмена.
Пельтек одной рукой захватил свои листки, словно в дорыночное время, накладные на недостающий цемент держал, в момент, ему от межколхозной конторы большего и не надо; вернулся на место походкой человека, которого ждут люди, сидящие у прилавка недостроенного базара, - без нужды дела ждут. 
 - Вот как надо над течением собрания держаться, – похвалил краткость текущего времени, и без притязания выступившего снабженца, - главный инженер колхоза.
- Главное, правильное выступление! – решил Главный.
- Дальше идёт...
- Дальше идёт?.. Идёт! - …Буржиев.
 - Буржиев Атанас Борисович, - прочитала секретарь.
 - Значит Атом, – сказал себе Главный, и звучно объявил залу, - Предоставляется слово для  программы - самовыдвиженцу Буржиеву! 
К трибуне шёл полноватый, розовощёкий с аккуратно подстриженными усиками, среднего роста светлый мужик.  Его появление на возвышенности возможного начала: вызвало выкрики сомнения, насмешливые наставления и притворные стоны. Всегда деятельный Буржиев осмотрел зал и сказал:
 - Ба!.. Никогда на меня не смотрело столько народа. Ничего, начну командовать привыкну.
 Всё время твержу, и никто не хочет меня слушать. Плачутся: солярки нет, бензин дорогой, того не стало это пропало, запчастей не дают…
 А зачем нам должны давать?! Надо самим брать.
Буржиев ногтем мизинца, прочистил пустоту в передних зубах.
- Я вырос без отца и  скажу так: чрезмерная отеческая забота расслабляет трудовые начинания, плодит лентяев. При колхозном режиме за тонну зерна, давали тонну горючего материала. Что вам теперь дают?..  Вот так!..  Ба…
Я никогда в колхозе не работал, и работать не буду, там все бездельники. Когда стану начальником единоличников, бездельник будет один, - Я! Остальные будут пахать, и Главный в том числе, привыкли на дурняк всё иметь.
По залу прокатился противоречивый смех, с жуткой примесью хохмы и неприличных подзадориваний.
 - Правильно Атом! - кричал Будяра, а то загрузили хребет, и уродуйся за всех, тяни плуг. Пока другие, себе водочки попивают, - мы струшиваем пустоту. Надоело!
 - Хорошо, ба… мать живая и тёща – колхозницы. Мне шесть гектаров достались, из тех пятидесяти которых имел мой дед.
Как говорит моя мама: - Не впрок пойдут каждому, доходы не вымученные.
- Атом, говори за экономику…
- Всё время слышу – правильная экономика, социалистическая, капиталистическая экономика и не могу понять, - что это такое?
Вот если я грамотно обрежу виноградник, и вовремя буду сопать, в хороший год у меня будет положенный урожай. Не продам виноград, - сделаю вино; прокиснет вино, - перегоню через самогонный аппарат, залью в дубовую бочку, с каждым годом у меня будет дорожать выдержанный коньяк, - вот вам и экономика!
 - Ничего у тебя не получится, долго не задержится!.. – прохрипел сухо Будяра.
- Если после каждого дождя буду, полулёжа как Будяра, по одному огородному кустику в день пропалывать, виноградник сорняками зарастёт, они его задушат.
Конечно, тогда ничего не получится…- возразил Буржиев.
- А умело организуйте производительный труд, - экономика сама собой получится!
Пока лентяй вместо того что бы ухаживать за лозой, будет читать книги по экономике, у него виноградник высохнет, и никакой экономики не будет.
Не нужна лозе молитва, лоза мотыгу хочет…    
Когда в сороковом году по разнарядке новой власти собрались поднять в Сибирь десяток самых многоземельных семейств села, девять сразу вычислили, десятых сбились с ног искать… Завели наши холуи уполномоченного к моему деду:
 - Вот, говорят, Даверинов имеет больше чем сорок десятин, тоже кулак. А дед всей семьёй, моей маме было четыре года, но она помнит: чистятся от вшей, выискивают их по телу, волосы гребнем стругают.
Присланный действовал по предписанию сверху: как зарычит на наших сельских шавок, видно человек понятливый и строгий был. Два дня понадобилось нашим поить, откармливать присланного, что бы гнев его сгладить.  Стефанида Улинтирова к себе ночевать прибрала… только бы доверие вернуть. С десятым не определились. Дед тогда отделался  бараном, запечёнными гусями, и бочонком белого кудрика, - вино сделано было для жары жатвы: из отделённых от гребня, мятых вручную гроздьев. Искры разлетаются, когда с полного точишь, куда там шампанскому…   
 - Ещё бы! - громко чмокнул Будяра. - Или!..
Он приподнялся, дал, себе щелкан в горло и сел усыхать.
- Вот тут старики сидят, они деда хорошо помнят. Его наращенная коса в две длинны заклепанная была, когда в жатву пшеницу жал.
Телегу застрявшую выносил на себе; за раз каравай съедал, - человек  завальной силы.  Когда ничуть ли, сто волков из Добруджи - по льду Дуная в Бессарабию забрели, он стаю тех волков что к нам в село приблудили, прогнал…, перебил. Волк, который к нему в овчарню залез, он голыми ладонями задушил. Ба!  Моя мама хорошо это помнит, ей жилетку из волчьей шкуры сшили.
… Когда прогнали немца и румына, деда призвали  телефонные столбы монтировать, начальником участка поставили, он без всякой техники те столбы в землю закапывал, один. Дошло до высшего начальства, сам генерал приехал деду орден давать, ещё говорит: смотри старшина не надорвись.  А дед ему: - Я генерал твою машину вместе с тобой могу поднять. И приподнял, не рассчитал, опрокинул газик вместе с генералом.   Тот еле выбрался, да как раскричится:
 - Ты, говорит, Доверинов,  доверие Верховного главнокомандующего не оправдал, оскорбил не одного меня, а всё руководство Советской Армий, такое простить невозможно. За оскорбление Верховного, всех в «воронок», весь взвод в Измаил забрали. Опрокинутый с машиной генерал, - позор для всех подчиненных, так они придумали за землю придраться.  Дед на всём экономил, а землёй расширялся. Генерал шлёт телеграмму в Москву, а все знают, какую тогда тиранию лично Сталин насадил, хоть и, после войны  смертную казнь отменили, потолок сделали в десять лет, но по делу деда специальное заседание всех маршалов заседало. Все прокуроры и судьи до отупения стали скулить: - Верни нам товарищ Вождь, смертную казнь, без расстрела работать не можем…
Приказ из самого Кремля пришёл, деда расстреляли как кулака, без суда. Всех сослуживцев за махорку купили, заставили подписать акт что мол, Даверинов, нарушил правила безопасности, свалился со столба, напоролся на скобу, и разбился насмерть. Ба!
Дед Петар Волчанов, который всё это видел, говорит, отказался он протокол тот подписывать, хотел схитрить, что неграмотный, так его чуть тоже не расстреляли, как врага народа.
 - Атом, говори по сути собрания, мы в курсе, что ты мастер байки вынашивать. Главный глянул на напыщенного Сегурчи, на весь приунывший президиум, на галдевший зал; сделал паузу, давая всем убедиться, и прежде всего, убеждал себя, что он демократично контролирует ход собрания.
Буржиев, в перерыв собрания подкрепил организм сытным обедом, его слова переваривались заодно с пищей, поэтому звучно стравил излишек воздуха из горла, и продолжил:
 - Ба!  А я о чём говорю? Вы поняли, что такое земля, за землю людей убивают. Земля, жизнь и смерть людей. Главная задача земного вопроса, по труду ею пользоваться. Пока вы сидели в колхозе на многих тысячах гектаров, выполняли планы для вашей Партий, я тридцать соток своего огорода теплицами заслонил. Все: Ба! - Буржиев – буржуй! Жигули себе купил. А сами не хотят работать, думать не хотят. О халяве беспрерывно мечтаете, хоть у вас и солярка по продукту шла, и технику вам давали.
Вот, Пётр Иванович тут, он не даст солгать, сам нам историю долбил. Крепостной на себя работал три дня, и между прочим застолбившим землю, отработку трёхдневную давал, седьмой день праздновал.  У вас в колхозе по европейски сделали,  как у западных феодалов, - все семь дней работаются на начальство, на себя только ночью. Работали без толку потому те, кто работал, сегодня - нищие. Без горючего остались!.. А что нашим дедам горючее надо было?!
 Мы снимаем  дары солнца с поверхности, в недра земли не лезем. У предков в руках всё горело, унаследованные приёмы имели. Пахали волами, сеяли лошадьми, урожай себе в амбар, долгое время не знали что такое налог; те, кто его придумал, призрение получили вечное. Бездельники напыщенно себя ведут, они чужой труд оседлали. Всякие должности себе придумали, сидят на безделий. Один пашет семеро ждут когда им принесут. Откуда народное богатство возьмётся?! Кем нарабатываться будет? - угнетаемый народ не сотворит сильную державу.  Поэтому я всегда повторяю: Привет дядькам из Киева! Они ещё дождутся…
Это же дурка! Весь урожай отдавать за мазут, этим же мазутом выращивать новый хлеб, чтобы опять помазанным отправить.
 Ха, ха…  Ба!
- Буржиев, Атом! Говори по существу, - вмешался снова Главный, - тебя не поймёшь: то не хотят работать, то работают беспрерывно, в теплице у тебя бузина, а дядька с утра до вечера на волах в Киев едет.
 - Главный!  - знаешь, почему вы все за колхоз держитесь, потому что работать разучились, бойтесь физического труда, за упадок отрасли не переживаете, экономически соображать не хотите.
Вам во время уборки постоянно того–другого завозят, а вы ленитесь готовое прибрать. Неделями преет под влагой ночи - высыпанное. Потом удивляетесь, откуда всё село знает, что  умыкнули предназначенное для власти, держащей всех вас.
- Вот-вот, пан фермер, правильно вопрос ставит, подтверждает мои догадки, - обрадовано заключил Сегурчи, - вот откуда выползает такая нахрапистость Главного. Я положу этому конец. Ни одно зёрнышко не уйдёт налево, всё поставлю под контроль. Как с кредитами рассчитываться, - касса пустая, а зерно припрятывать мастера. Разберёмся! Выясним!..
 Буржиев трезво смотрел на Сегурчи.
 - Я вот тоже как дядя Жора хочу разобраться.
 Он сморщил лицо, прищурил глаза, мизинцем почесал усики под носом:
 - Я, с треть гектара, оставленных социализмом, обеспечивался по норме, а с шести  гектаров выделенных вашей демократией из бывших полсотни полных, не могу выкормить двух поросят, - это то, что вы теперь выдаёте за аренду. Три года не могу добиться, что бы меня, вместе с родительской долей откололи от колхоза. При бывшем коммунизме хоть знали что никто тебе ничего не даст, сами брали у кого получалось. А теперь чтобы своё взять, я попрошайничать вынужден, должен морально разлагаться.  Правильно моя мама говорит: - Имение, не вымученное личным трудом, это не богатство, а накопление людского разложения.
Меня постоянно стращают: чем один пахать буду? чем буду жать?
Чем?!
Ба! Запугали до одурения, хотят, чтобы я на своей же земле нефтемафию содержал.
- Кто это вас удостоверил, что земля ваша?  - щурясь, спросил Сегурчи.
 - Кто? А вот Пётр Иванович подтвердит. Он нам рассказывал, что царь Дарий ещё в древнюю историю пытался наш край покорить, не вышло. С тех пор ни у кого не выходит.
Выйдет! Сейчас нужные люди этим занимаются, всё будет в руках крупных хозяев. Только мы способны управлять миром, и не дёргайтесь, глобализацию не пересилите. 
- Дядя Жора приземлись, а зачем спрошу я, нам вообще нужна глобализация сельхозпродукта ? – для новой голодовки!
Население земли сокращать задумали, так пусть с себя начинают. Правильно тут говорил Пельтек…
  Вот ты, Джон Сегурчи, навязал нам «Джон-Диры», сдирать комбайны эти будет весь урожай за целых семь лет, потом их нам передадут, как сумевших исчерпать свой ресурс…
Это, что?  Как говорит моя мама:  «семь жирных коров, съели семь худых» - в библии написано как фараон закрепостил египетских крестьян.  Так не лучше ли коровами и быками семь лет пахать, походу сдабривая поля, и каждый год убирать зерно в свой амбар, имея запас жизни; чем из-за сна Иосифа, лишиться перспективы существования, закрепостить себя в окружении чуждых зерноскладов.
 А?!  Ба… Зачем кто-то должен быть там, где он не нужен вам и вашему колхозу.
Я скажу, как рассуждает моя мама: избранные, меченными бумажными знаками дразнят всю людскую силу.
Хватит! Своим трудом, без их бумагознаковой артели проживём.   
Дома строили: из глины и соломы.
Отапливали: стеблями, кизяками и дровами.
Одежду сами ткали: из шерсти, конопли, льна…, из шкур баранов и волков всё шили.
Восхищались Вавиловым, оказалось: - академик Лысенко прав!
Культура?  Никакой  культуры у них нет, самодеятельный концерт, который был тут на неделе, на этом вот месте, - Буржиев топнул в доски сценического пола, - самый настоящий первичный кругозор всех талантов.
Приведи сюда выученного режиссёра, - он исказит весь природный талант. Они – эти режиссеры, один и тот же спектакль, -  двести лет ставят подряд, ничего нового придумать не могут, друг перед другом скачут, кривляются, новшества испорченные вводят; срамоту нам показывают и требуют, что бы мы их дурью восхищались.
Меня в прошлый базар, родственник затащил на пошлую постановку какую-то.  Нее… - лучше на бессарабской гулянке погуляю.
Я ему говорю: Поэзия вещь хорошая, но хороших поэтов нет. Ваш город вы протянули за наши миллионы, мы миллион лет без него проживём.  А перестань вас кормить, - протяните пару месяцев, пока не сожрёте своих собак, кошек и всех крыс. Недаром когда кукурузную муку продаю, - учу всех как правильно мамалыгу варить надо.
Нынешние врачи – почти все рвачи. Сельские костоправы, или бабки – знахарки, нашепчут – сразу видна польза. И главное самогон!.. Простыл – самогон. Ушиб, ожёг – самогон. Виноградный перегон – от девяноста девяти болезней лекарство. Наружное приложение – и всегда положенный результат.
- От внутреннего, больше впечатлений!.. – не согласился Будяра.
Кто скупает золото - продают барахло.
 - Неимоверный запас богатства, - золото и банковские цифры на карточках, - не съедобны.  Что остаётся: на земле камни, под землёй нефть, в небе копоть. Производство, - ради роскоши бездельников. Пусть кто работает, тот смотрит вдаль неба.
Кто кому поклон должен бить? – спросил Буржиев.
- Это же противоречие здравому явлению.
Кто жизнь от земли питает – нищенствует, побирается.  Кто её насилует развращеньем – благоденствуют, продают то, что всегда нашим было. Если не выправить естественное благоразумие, почва точно обидится. И жизнь растворится в горячем болоте земли, -  как говорят наши баптисты…
 - Вот, вот Атом, вам с твоей мамой самый раз утвердить менонитскую секту Амшей, и тогда точно отпадёт необходимость во всяком прогрессе. И мы все будем очень гордиться, что у нас в селе не пять, а уже шесть молельных приходов. Давай Атом, топай как прежде, без всякого прогресса…
 И так, по нашему длинному списку кандидатов мы добрались до…, - Главный посмотрел на секретаря, и перевёл взгляд в глубину уставшего зала…
- Так и быть, пусть Пятак, - повторил вслед за секретаршей он, имя претендента, - пусть Коля доложит, как на днях бульдозером поехал на похороны своей тётки, ещё и гармошку прихватил, принялся играть…, его пристыдили, а он, видите ли, тётю пришёл воскресать… - она любила под игру его гармошки плясать… 

- Дайте мне сказать слово примирения! – громким поставленным голосом, приподнимая рясу, по ступенькам вверх поднимался поп Трофим.
 - Вот вам и седьмая конфессия объявилась, - Главный отставил в сторону стул, будто бы сам собрался идти на трибуну.
- Я хочу сказать всегда старое слово – повторил поп Трофим, направляясь на середину овального выступа сцены.
- Не пойму, у нас, что собрание пайщиков, или  Архиерейский собор? – возмущался Сегурчи, встряхивая скуку. Удивлённо рассматривая попа, он сказал Главному:
- Может ещё аллилуй пропоём!
Главный тоже корчил растерянность, примерял взглядом длинную рясу священника, после стона Сегурчи, как всегда зевнул, и сел записывать своё.
Убеждённый в бесполезной содержательности ведущего, Сегурчи, опрокинул голову за спинку стула, рассыпал седину волос, искорёженным взглядом искал обоснованную поддержку у Неткова.
 Николай Михайлович, ученически сложил руки и наклонился выжидающе: - Ничего. Пусть священник говорит. Раз решил обратиться к людям не в церкви, он каждому, тут важное хочет сказать.
 Поп Трофим сказал:
- Коли зашла молва про конфессиональный выбор, то он у нас один - Православная церковь! Всё остальное: сектантство, раскольничество, и ересь.
Заскрипели стулья, несогласный гул баптистов понёсся к небесам…
Поп продолжал:
- О то всюду только и слышно, - Запад.., Европа.., Америка…
Когда ваша Европа, а потом и Америка помещённая в лоне латинской церкви, нарушившей божественную присягу, прославили себя страшным лукавством и изуверием, тайными и явными грабежами, мошенничеством, пытками, работорговлей людей, умертвленим племён божьих.
Когда разнузданно свирепствовали алчные слуги лженаместников божьих, прикрывавшиеся лживыми исидоровыми  декреталиями.
Когда всему, - им неугодному, они приписывали колдовство дьявольское…
Забыли истину!?
А истина в том, что ещё в тринадцатом веке епископ единой святой Руси, старец Серапион, предостерёг свой народ от греха суеверов убивающих волхвов, спас православную землю от гонений, и лицемерной набожности. 
Сегодня, вы потомки тех, кто оберегал святость наших земель от насилия, преклонствуете  перед гонителями духовного инакомыслия.
 Папство всегда злонамеренно, прежде явно посягнувшее на десятки миллионов людских жизней и сегодня скрытно льёт мракобесием на невинных; теперешняя инквизиция: - садомизмом, и борьбой с ими же порождённым террором… - называется. 
Сами потворствуют убиению, потом лицемерно оплакивают содеянное; тут же выгоду себе ищут.
Что бы горел огонь сатаны по всей земле, его люди, навязывают законы распрей: в семье, на работе, в обществе, государстве…
Не надо уничижением потворствовать деянию сатаны, коленопреклонствовать  пред ним.  Не искушайте Бога отмщением - за грехи людские, а понуждением себя приобретайте Его добродетель, сердечной простотой ищите истину Божью, и воздайте благодарение человеколюбцу. Ибо все мы творения земнородные и должны помнить праведные лета праведных родов наших.
Сказали, что здесь прибывает самый старый человек села.
Что это возвеличивает?
Во времена, когда он появился под Богом всех ныне живущих тут – не было!
Все кто жил тогда, уже отошли в вечность .
Он один! Селение опустело…
Тогда я вас спрашиваю, где ваши деды, прадеды, и праматери?
Где ваши сродники и сродницы?
Их тела ушли в землю, и стали землёю.
Вы на земле, земля Божья вас взрастила, она вас вскормила.
Вы плод земли.
Когда сегодня хотите делить землю, вы делите тело Господне на части, земля неделима, тела же свои изнуряете.
Тело без духа оскопление жизни. Земля без труда – одна пустель.
Дух человека – труд земли.
Все стихли… Будто бы сама тишина устыдилась.
Поп Трофим сильнее возвысил волнения голоса, говорил:
- Людей столетиями приучали жить во лжи, они потеряли вкус к трезвомыслию, вместо  утоления жажды в источнике чистой правды они, прильнули к мутной луже – в мракобесий ищут воображаемое счастье. И не знаешь уже, то люди или не люди. Устремились в стойло сатаны, где уготовлена им бедность, безисходство, разврат, денежное рабство.  Безвольствуют, унижаются, вторят мерзости ради сытой плоти.  И если найдётся правдолюбец чтобы слово истины сказать, - задавят, затопчут. Не позволят…
Поп стал говорить медленно, тихо, устало утягивая мысли:
- Сегодня братия мы несём тяжёлые времена, испытываем чудовищное угнетение духа.
Упразднён духовный поиск.    
Давний победный гром наших предков стих.
Огонь жизни, согревавший волны ушедших поколений, - тлеет.
 …И некому бросить полено.
Земля ваших предков принадлежит вам, только вам определять её судьбу. Всё иное; блуд, козни, и хитросплетения преклонствующих сатане.
Поп Трофим поднял полу и понёс длину чёрной рясы в тёмный притихший зал. Все молчали. Казалось, ряса попа накрыла дыхание людей. 
- Правильно сказал священник про нужду в старых людях! – прокричал громко в тишине историк Абдалов, - поэтому давайте дадим слово самому старому человеку села Стефану Петровичу Стойкову. Он один, и нет тут других…