Годовой. Открытие глава 4

                ОТКРЫТИЕ (глава 4)
Ошиваясь на задворках семи павших империй, затоптанная и изрытая за тысячелетия бесчисленными кочевыми копытами, скучающая буджацкая земля временами взбудораживалась живым движением народов, забредших на пустынные просторы холмистой равнины.
Буджакская степь, подобно перышку, отрастала на могучих крыльях распрямившихся властителей временного исторического величия и отпадала, когда высокий полет прерывался неизбежной усталостью дряхлеющих имперских мышц, …или вдруг воспалившихся заурядной самонадеянностью куриных мозгов последнего генсека только что рухнувшего объединения.
Дремала жухлыми камышами затейливая дельта Дуная. Невспаханные холмистые пустоши разрослись травами многовековой дикости застигнутой некогда первыми оседлыми поселенцами края. Тут после единоличного селянского обустройства пошла эпоха убаюкивания коллективной активности на истощаемой земле; разлагался измотанный равнодушием общественный строй. Главное сословие, несущее по всей земельной поверхности почвенный людской дух, ощутило гнету¬щее состояние заниженной самооценки.
Упадок духа людей, терял первичную красоту и растлевал жизненное бдение, в муках извлекал последние остатки радости из осмысленного труда.
Обуздав несоответствие духа и практическое направление жизнеуст-ройства, из глубин плодородного слоя уставшей земли вдруг стали выныривать зарытые людские характеры. Запутанная судьба поколений живущих объятием земли, таились в устоявшемся страхе надвигающейся неразберихи, раздразненной несообразностью производительных интересов. Люди, разочарованные наблюдением несбыточных чувств и потрясённые  историческими переживаниями, долго излучавшимися из стороннего  киноэкрана большого колхозного клуба,  вдруг сами наполнили клуб гулом живых действующих волнений. Сосредоточенная растерянность руководителей издыхающего колхозного порядка мрачнела холодом подозрительных взглядов былого властолюбия.
Заговорщический шепот досадной обреченности, за положенным для начальства должностным столом на сцене клуба, наполнялся зрелой социальной неопределённостью. Медлительная нерешительность открытия судьбоносного собрания за¬искивала перед благоразумием труда, накаляла перенасыщенный гневом зал.
В первых рядах ломаных скамеек старый школьный учитель историй Петр Иванович Абдалов расторопно усаживал вызванных по его историческому приглашению старейших жителей села, закономерно оказавшиеся ветеранами отшумевшего коллективного строя. Натянутые некогда службой периода: фетровые шляпы и черные каракулевые папахи, с забытой значимостью выстроились в длинный ряд, извлекали душевную истому от безвозвратности ушед¬ших лет. Покрытые головы, возможно, в последний раз отдавали живым шевелением нафталинной одёжды, оглашали затухающую веху людей, изнеможённых великим социальным явлением перелистнувшегося века. Прогоняя назад бывших учеников, хвастающихся умными внуками, Петр Иванович забот¬ливо рядил освобождаемые скамейки второго ряда пришедшими самостоятель¬но, менее значимыми ветеранами, чья посаженная энергия так же бес¬полезно разрядилась на освещение, преждевременно, без роковой на¬добности вылезшего коммунизма. На лицах стариков прочно окаменела судьба времени, наполненная необратимостью застывшего бетона.
В середине первого ряда возле организатора первого бедняцкого колхоза сорок шестого года, неграмотного, но всегда уверенного в правду Героя соцтруда Никиты Степановича Стойчева, сидел со многими орденами, участник Татарбунарского восстания Прокоп Павлович Бузажи. По сторонам от них, вибрировали тросточками – старик из прошлого столетия Стефан Стойков, ровесники века: дед Павел Челак, и   дед Василий Томев. В краях ряда рассажены не столь значимые для колхоза, но оказавшиеся еще живыми, свидетели всех щекотливых исторических перемен. Поворачивая измученные ограничениями усохшие морщинистые шеи, ста¬рики тусклыми глазами всматривались в обновленных людей, наполнив¬шие село привычными лицами из их давно забытой молодости.
На самой крайней скамейке ряда закреплённого для ветеранов, возле лестницы подиума сидел крутивший в руках красную папку военный пенсионер, первый фермер села, ученик и молодой друг Абдалова, - Радослав Пекич, человек которого учитель усиленно подвигал немедленно, без колебания взять власть во всем хозяйстве большого села.
Ставший профессором аграрных наук, бывший комсорг школы Илюша Боев неразлучно передвигался по проходам в паре с инородным черным человеком показывающий всем свои очень белые зубы.
– Ешли Лабуту: мой ассистент, аспирант нашей кафедры, – Боев представлял землякам голову похожую на черные каракулевые шапки дедов. – Про¬шу любить и жаловать…
Последние привычные слова он произносил с многозначительной загадочной вежливостью, после чего африканец радушно показывал свои замечательные зубы, заставляя мно¬гих стыдливо прикрывать щербатые сталисто-булатные челюсти. Профес¬сор чувствовал себя почти хозяином расшатанной аграрной системы в сельском хозяйстве, которую он давно предрекал события, словно копировали его цитаты. Если ученый знал, что станет, почему он не может решить, как должно быть. Боев сиял настоящей уверенностью во вновь наступившее не собранное время, он даже красовался в неожиданной потерянности этого времени. 
Многие молодые сельхозначальники края, имевшие диплом не без помощи Боева, оправданно гордились занимаемыми должностями.  Взять под опеку бывшие колхозные пашни были не прочь и другие наведавшиеся в село состоявшиеся земляки. Окруженные поучениями активных родственников, они молчаливо ждали начало собрания. Только один Николай Михайлович Нетков, - представитель исполкома, по райкомовской традиции уполномоченный следить за собранием, - показательно дремал.
Ожидая открытия годового собрания, он таки сидел с закрытыми глазами, не воспринимал предпусковой грохот новых предстоящих свершений в трудовой неопределённости устав¬шего, сморщенного времени. Затянувшееся открытие порождало колкие выкрики, угады¬вало вылет годового собрания из людских желаний еще на несколько заторможенных лет. Гортанный накал шумного зала охлаждался укатанной бесполезностью давнего гнева.
Натренированные, испытанной привычкой сглаживающей различия всех сословий, колхозные люди уже намеревались снова двинуться на ближнюю винную «точку», когда Главный посту¬чал пальцем по старому хрипящему микрофону:
– Товарищи! - сказал он, - прошу рассматривать всегда выверенное начало годового собрания тут же открытым. Сегодня мы должны решить несколько важных вопросов. В виду важного изменения обстановки в законодательных положениях дальнейшего коллективного хозяйствования, особо следует отдать предпочтение, перевыберу председателя сельхозпредприятия.
 Запаздывающее открытие годового собрания быстро усмирило  перепол¬ненный кинозал, и тут же притихшие люди взорвалось: объявленные перевыборы, заглушили деловое намерения ведущего всё объяснить народу.
– Никаких перевыборов! Новый, только новый руководитель! – Из зала долета¬ли имена, заранее оговоренные деятельными группировками. Кричали:
 - Монтава! Ха-ха… Хотим Пеливана.
- Нового! Нового - Дровяного!
- Нет, - Бурджиева! Давайте нам Арделяна!..
- Изберем: Навалицу! Лучше Пятака! Нет, Будяру...
Пошёл смех…
- Только обновлённый Главный!..
- Пусть как всегда, пусть Старый остаётся!
Старый председатель, объяснявший что-то сидящему рядом Неткову, поднялся, дал знак Главному, что уходит навсегда, и удалился, скрывшись в черный ход сцены. Раздразненное негодование умолкало. Ведущий, с не разумеющим тоном продолжил:
– Перевыборы, не означают автоматический выбор предыдущего председателя. Тем более человек больной, пенсионер, не хочет никакие свои перевыборы.
– Правильно делает! Довольно! Назначаем Главного и разбежались стаканы бить, – все прочие выкрики приглушал громыхающий голос Нягулова.
         - Шило на мыло!! – сказал кто-то спереди.
         - Тихо, тихо! – Главный поднял руку, – я думаю, все вопросы  должны решаться объективно, взвешенно, не будем уходить от назревших тем, будем учитывать все пожелания годовойщиков, главное без волокиты, - быстро и слаженно.
- Правильно! Точно! Избираем Главного.
 - Поскольку работа хозяйства в последние годы проходила в условиях целенаправленного развала сверху, я думаю правлению пока бес-смысленно давать отчетный доклад о своей предыдущей деятельности, учитывая, что как таковая она сводилась к бездеятельности.
- Согласны! Что украли, не вернешь…
- Правильно! Ни к чему волынить время.
- Воров к ответу! Тут нет срока давности!
- Я так понял, - сказал Главный, - выберем сведущую голову, а все остальные вопросы по предстоящим переменам совместно выправим.
- Хватит блуждать! Главного выбираем!
Многоопытный Главный проверил общий настрой и  задал нужную размеренность для принятия нужных решений. По накатанной установке он продолжил:
- Товарищи коллективные владельцы земельных паёв, как бы и что бы мы ни делали и ни говорили, преемственность была и есть - фактор стабильности.
- Не надо!.. Верно! Гнёте одну, и туже линию. Надоело!..
- Естественно, мы должны содержательно поднять и упрочить систему на более высоком, необходимом уровне. Разумеется, и… зачем кричать, без выкриков обойдёмся,  …разумеется, руководителем может быть каждый член колхоза и при желании любой может высказаться относительно фактора коллективного носителя последовательной надёжности. Это важно на любом уровне, тем более на изначальном, каким является предстоящая реорганизация.
 Колхозная система устарела, будем искать новых носителей нового строя!
 Поэтому товарищи бывшие колхозники, это наше личное собрание и наше частное дело кого избирать, любые предложения в компетенции всех и каждого конкретного колхозника в отдельности, все мы здесь по колхозному равны.
 - Почему колхозники? Тут находятся уже фактические владельцы земли!
Главный скрестил опущенные руки и замолчал, ожидая слаженные, заранее намеченные, отработанные  опытом предложения.
- Главного оставляем! Главного! Только своего! Предлагаем Главного....
Те же, устоявшиеся на слуху голоса, задавали нужный тон важному собранию. Основная масса годовойщиков косно подхватывала одобрение. Еще не сориентировавшиеся спереди группки, несли незапланированную разноголосицу, мешали уже определившимся правильно одобрить образовавшиеся  единогласие.
Главный, в примирительной манере, отзываясь всего на всего на желание собрания, обратился к дальним рядам:
 - Значит, товарищи, согласно вашему предложению, я ставлю вопрос на голосование. Кто за первое важное предложение, прошу поднять…
– Стой! Стой! Главный, на дворе  21 век, в Европу собираемся... – вынырнувший из зала наверх сцены Жора Сегурчи стал кричать в свободный у трибуны микрофон, стал запутывать прямолинейно складывающиеся ожидания.
- Зачем нам собираться не в ту степь. Мы испокон веков свои холмы считаем, новый век сам к нам придёт, даже ждём объятия нового тысячелетия – Главный, удивился  неосведомлённости случайного выскочки.
- Я знаю, я знаю, в пределах колхозного навоза ты свой червь, господин Главный. Пора вылезать из навоза, надо демократии учиться, довольно руководствоваться гулаговским прошлым, тут присутствуют люди куда более продвинутые, чем ты. Ду¬маешь, не видно, куда клонишь. Я вырос здесь, все мои предки работали на этой земле, и гектары у них были, дай боже вашим. Мои старики изначально тут колхозили, и я тоже начинал…, работал в этой вот …кибуце.   Сейчас новая система социального подхода. По закону старики пере¬дают мне свои сертификаты. И даже если бы я не был членом земель¬ного предприятия, то свободно, по Уставу, могу быть избранным исполнительным директором, или председателем, как вы любите именовать руководителя хозяйства. А Главный, видите ли, начинает нас мордовать, что только он сможет быть хозяином тринадцати тысяч гектар надруганной  репрессиями земли.
- Я такое не говорил!
- Не надо пескаря трюкачить, не надо держать нас за лохов. Господа земляки, – обратился Жора к собранию,
- Где ты видишь господ? – съязвил Главный.
 – Я знаю, для тебя все здесь быдло, но ваше время кончилось.
– Господа, вы видите, какое циничное шарлатанство гонят нам «красные бароны», цепляясь за незаконное присвоение тысячагектарных наделов.
Настроившийся, казалось, на безучастное присутствие, Нико¬лай Михайлович отогнал сон и нагнетающие  грусть, путаные разочаровывающие мысли. Как официальный представитель власти, он поднялся, ухватившись растопыренными пальцами за кромку стола, подождал, пока собрание успокоится, взял у Главного микрофон и с пониманием своей миссии обратился ко всем присутствующим:
– Уважаемые землевладельцы, давайте будем работать конструктивно, программно и не поддаваться эмоциям хаоса. Целесообразнее всего, сначала выдвинуть кандидатов на должность руководителя хозяйства, дать возможность каждому изложить свою программу и на основе ее реальной перспективы для хозяйства, сделать выбор.
Главный почувствовал, что от него ускользает нужная ему постановка всего собрания, её накатанное временем восприятие. Сосредоточив своё сопротивление на возможности не потерять прошлое в новом будущем, он умело, со сдержанной расторопностью продолжил нужным образом вести годовое собрание.
Сослав¬шись на мнение, что экономия времени и нервного напряжения действи¬тельно не столь важна при принятии такого нужного вопроса как выбор нового Головы, от позиции которого будет зависеть полное коллектив¬ное наследие собственности каждого, и ее сохранность без разбазаривания, - чего так боятся многие…
Он, заметно сбросив привычку, заимствованную от прежних партийных собраний, предложил приступить к выдвижению преемственного руководителя колхоза.
 - Главный! Главного предлагаем, – натренировано крикнули сзади.
 Волна одобрительных выкриков прокатилась по рядам и стихла, оставив на мгновения, колыхание расстроенной собранности и скрип разваливающихся скамеек.
 Главный, по демократически обратился к сидящей рядом с ним Антонине Червенковой, -  секретарю собрания, - чтобы она вносила все демократически предложенные кандидатуры в протокол народного собрания.
Группировки не придали значения запутанному протоколу Главного, они с новой силой заголосили имена своих претендентов.
Секретарь, под диктовку Главного, стала писать фамилии, выплёскиваемые тоскующими ожиданиями, вновь выявившихся трудоуказателей.
Пережившие колхозную эпоху ветераны тоже оживились состоянием вспомнить старые времена, и кротко кричали в ухо друг другу забытые достоинства некогда активной жизни своей молодости.
Свой сельский, представитель района – Нетков записывал в своём блокноте порядок знакомых имен, вносимых в протокол собрания. Когда по настоянию одной необыкновенно галдящей, шумной группировки внесли Колю Пятак, Николай Михайлович остановил Главного, предложил ему перечислить кандидатов, утвердить список, и предоставить время каждому огласить свою программу.
Озадаченные наступавшей демократией бывшие колхозники засом-невались, что Главному так просто удастся сделаться председателем всего колхоза. Несмотря на самоотводы, мотивированный отказ некото¬рым, и осмеивание других, все же через грохот Главного, пробилось достаточно сопереживающих нешуточной затее дня. ,
 - Только чтобы без обмана колоду тасовать! – гортанил Нягулов, – а то знаем мы всех хапуг, им бы лишь утягивать мотыгой, - как братьям Ютковым на поливе болгарского перца, - всё на себя гребут.
 - Действительно, -– поддержал Матвей Будяра, – вот тоже вчера, кинули нас на всю ночь забытое поле пахать и забыли про трактористов, а сегодня - на годовой непременно, могли бы и перенести собрание, мы что, гусеницы что бы такое выдержать, и без того ясно: Главный будет главным, - подняли руки и разбежались, что толку пускач крутить, когда мотор клинит...
- Придумали... - Выборы! Время теряем зря...
 Кто-то сзади, тянул Будяру за шиворот, насильно усаживал.
 - Что, Мотя, опохмелиться охота?
 - Какой похмелиться?! Руки от рычагов ноют, – Мотя развернулся, показывая уставшие руки.  – Всю ночь из трактора не вылизал, пахали мы как проклятые...
 - Кстати, что там забытое ноле, – осведомленно поинтере¬совался заботливый Главный, – до конца вспахали? Мне пока не докладывали.
 - Да…а…, топлива не хватило…, дали бы норму может, и вспахали бы, как говорится... для плана... – сказал Будяра, уводя взгляд в огород Ковачева и забытое поле.
С улыбкой затаившейся хитрости Главный уставился на Будяру.
И в тоскливой уступчивости, с жестом непременного признания достоинства всех, тут же поставил обычное голосование вопроса, о выборе конкретного Головы коллективного сельхозпредприятия, - то есть КСП - пояснил Главный свою главенствующую точку зрения. Бывшие колхозники проголосовали за решение выбрать Главного, с привычным единогласием.
– Позиция ясна, – подытожил Главный, – все уверены, что остальные вопросы, основываясь на предыдущих заслугах авторитетных в колхозе людей, разрешимы для пользы всех. Поэтому ввиду изначального единства, переходить к голосованию персонально по каждому, в зависимости от его значимо¬сти для стабильной преемственности хозяйства, вряд ли уже стоит. Годовое собрание собранно определилось,  объявило председателя, который обязан в свою очередь, уже легитимно, на основе совместного решения, определить направления экономических изменений и быстро внедрить эти самые изменения, которые давно созрели...
- Что он несет, что за постановка вопроса, – на подиум снова поднялся Сегурчи – надо поставить вопрос недоверия испорченному уму…
- Пан Сегурчи, садись на свое место, – Главный указывал председательским пальцем на зал, – не надо ставить себя выше единства собрания, которое лучше знает, как голосовать свои интересы.
Собрание снова отдало гулом, и ёрзанием в скрипучих скамейках.
– Уже проголосовали за Главного, сколько можно, идёмте магарыч пить – кричал Будяра.
Главный с недоразумением разводил руками, его непонимающее выражение, выглядело как естественный приговор безобразию, которое творилось на самодеятельной сцене.
К Сегурчи примкнули: Монтава, Боев, Дровяной, Навалица, другие…– и все требо¬вали удаления Главного от обязанности выражать мнение всего собрания.
 - Сколько можно, уже 30 лет кадр крутится в потоке неучтённой прибыли, можно было столько шибануть…, – Монтва дергал худое болезненное тело, туфлями ударял пол, возмущался долгому однооб¬разию одностороннего движения продукции в никуда,  нереализованностью коммерческих возможностей возмущался.
Протестующие возгласы со всех концов разрушали порядок, казалось бы, так слаженно подведенного колхозного преимущества. Непонятно кто за что выступал. Николай Михайлович снова поднялся.
Сейчас будет толк, - решили бушевавшие, и все притихли.
– Друзья, мы уже оговорили программный порядок собрания, – сказал он, – будем работать по требуемому определению, каждый желающий, а тем более записанные кандидаты-соискатели... должны высказать свое видение и позицию экономического плана на перспективу хозяйства, ответить на возможные вопросы с тем, чтобы собрание определилось в своем выборе. Пожалуйста, давайте последовательно, надлежащим образом двигаться к нужному установлению.   
Пока Николай Михайлович выправлял недоразумение, Главный шептался с главными специалистами колхоза, выслушал их надёжные заготовки. Только Нетков присел, Главный встал и с ровным голосом человека последовательно пра¬вильного, как бы извинялся за чужой вздор, который вынудил его те¬рять ценное время; всем видом благонамеренной собранности подчеркивал, что и без чьих-либо выправлений, знает порядок определения нужного течения годового собрания.
 - Поскольку кое-какому составу выпячивающихся дельцов, понятие планомерного порядка незнакомо, я считаю неуместным уподоб¬ляться их агрессивным страстям, поэтому предлагаю, – Главный подчеркнул, что именно это он конкретно намеревался предложить, – каждому из вписанных в протокол предоставить возможность высказать свои пожелания колхозникам с тем, чтобы они могли извлечь толк от предстоящих дел, если, разумеется, кто-то из большинства записавшихся имеет понятие в колхозных делах. .       
     ---  Начинаем согласно порядку записавшихся соискателей. Зачитывай со второго, – тихо сказал секретарю Главный.
– Монтава Зиновий Гораздович, – прочитала секретарь.
От неожиданности все ахнули…
- Пожалуйста, слово, для так сказать ознакомления, пре-доставляется Зене-бармену.
По лестнице наверх, как и в первый раз во время коллективного возму¬щения, шустро поднялся худой, заросший с, обманчиво изнеможенным лицом помятого вида, непричёсанными маслянистыми жидкими волосами - местный предприниматель Монтава. Одет был он со вкусом, по установке современной моды для начинающих торгашей: в светлый костюм, черный свитер, на шее и запястьях блестели толстые жёлтые жгуты. Остроносые туфли обрамлены яркими металлическими плас¬тинками, по бокам обуви цепочки свисают.
- Значит так! – начал Монтава нагловато дёргая ногами, – тут всё время вокруг да около, говорят: экономика, политика... Никакая политика мне не нужна, пусть этим занимается, кому нечего делать. Меня это не трогает. Главная политика в экономике – это деньги. Когда есть бабки, есть все! Надо, чтобы у всех были деньги кто, сколько может тянуть, я хочу, чтобы обязательно были. Будут деньги – можно все купить: продукты любые, промтовары хорошие, одежду хорошую, модную. Будет торговля - будет и бабло.
В баре, дискотеке молодёжь хорошо отдохнёт... Хорошо крутиться будет. Можно по всякому, в-о-от! Главное – выгодно продать и выгодно купить, главное, чтобы денежки крутились, крутились, крутились... – Монтава, направленным вниз указательным пальцем одной руки крутил над ладонью второй, затем поднял ладонь к губам и звучно поцеловал ее. – Вот так! Бизнес – деньги, вот что нам нужно. Значит так, я могу взять его весь, этот бывший колхоз, КСП, кооператив – как хотите, называйте – могу по частям, по¬степенно. Главное, чтобы навар был, прибыль давал, водились денежки у всех, значит надо не спать, а шевелить ляжками. В-о-о-т! Не надо спешить продавать зерно по де¬шевке, как делает колхоз. Поэтому-то люди без денег – нечем в мага¬зин сходить. Все зерно на склад: пшеница, семечки, кукуруза – в склад. Раскрутилась цена, поехали, быстро все распродали. С колхозом рассчитываюсь 50 на 50. Навар на раскрутку – что надо? Мельни¬ца надо!? – Надо!
- Так мельница у нас есть и хорошо работает, – крикнул из зала мельник Варимез.
– Хорошо – плохо, не знаю, знаю я вашу хорошую работу, хотел всего сто тонн зерна смолоть, у меня клиент на муку был, хорошую цену давал. На муку давал навар, бартер на пилолес хотел сделать. Колхоз не разрешил. Главный говорит – мельница за¬гружена, не успевает. Сделаю вторую, свою, чтобы все успевали. Никому никакого зерна, только мука, отруби дармовыми остаются, очевидная выгода.
 Монтава кивнул кому-то в зале, показал, что понял намёк жеста.
…И так далее, - продолжил он для всех, - семечки на месте: своя маслобойня, свой жом. Молоко на месте: свой молзавод, свой обрат. Мясо тоннами пойдёт, – свой мясокомбинат. Всё в переработку, всё должно давать навар, делать денежки, и хорошие денежки. А что работать на дядю, за бесценок полуфабрикат сбывать? Нет уж, дулю с отрубями и макухой! – Монтава в сторону президиума изобразил пальцами обоих рук две дули. – Всё в переработку и продавать, продавать, продавать, рубить капусту, доллары, доллары... Откроем магазин на трассе, пусть проезжающие покушают – нами сготовленое. Везде продукты, наш товар – ваши деньги. Надо работать, работать, тогда будут деньги, будет удовольствие. Деньги – это наше лицо. Кто я был без денег? Вы знаете. Меня в школе учителя били, мол, плохо учусь. На перемене били, шантрапа всякая пинала, шугала. Я был что, хилый – отец пьяница, мать в колхозе с утра до вечера. Что она зарабатывала! – копейки. Мамаше я памятник поставил. Во! Ни у кого такого нет, из розового мрамора. Пахана определил в дом престарелых, - мне его пенсия не нужна – живет себе старик в сытости...
 - Где те, кто меня пугал, и шугал... Не пускали на стадион, в лапту играть не брали, гоняли. Где те, кто меня гонял? где я спрашиваю? Спились, сработалась бестолочь, сгорбились... Теперь – налей Зиновий сто грамм, дай бутылку пива. Зиновий Гораздович, дай на лекарство, дай на уголь, помоги, надо ребёнка выучить, дай в долг... Когда я торговал сигаретами и водкой на вокзале, с меня смеялись. Никому никаких долгов, я у вас долг не брал. Сам раскрутился…
- Зи¬новий Гораздович, пожалуйста, жене операцию надо делать, одолжи…
А в детстве попросил у него на велосипеде прокатиться – он мне щелбан по носу. Теперь я щелбаны раздаю. Вот что такое деньги. Надо делать все по уму. Я вот каждый год меняю машину – все круче и круче, это класс. Надо чтобы в колхозе было круче, надо работать, а не тащиться на водяре беспробудно, как вчера Фикса. Гармонь под мышкой и, Зи-ннь-я у меня проблема...
Фикса! меня что, колышет твоя проблема? Сам решай – мои вопросы никто вместо меня не решает. На меня налоговая наехала, я три ночи не спал... Когда деньги есть – проблемы отпадают. Потому – то говорю: что могу, за то берусь. "Капусту” знаю, как рубить. День¬ги будут у всех, я вам обещаю! Будут деньги у всех, у меня их будет больше... Во-о-т! что я точно знаю!
Поскольку Зеню знали все, аплодировало мало, некоторые же встали...
 - Человек дело говорит!
   - Деньги никому не мешали!
Похоже, сам Монтава спешил куда-то, на часы ручные поглядывал, больше не стал говорить. Он так же шустро слез вниз и направился к выходу. Несколько человек, ожидавших его, последовали за ним, протягивали руки к выставленной пачке длинных сигарет. Спешно все вышли.
– Следующий по списку…
- Кунев Роман Савич – прочитала Червенкова.
Куневых у нас шесть родов, и все из разного колена идут, чужие друг – другу, - сказал Главный скорее себе, чем всему собранию, -  этот не  стелется под всякую власть и ненавистник дармовщины, правильный товарищ: - не слабый мнением зазнайка-хвастун, не властолюбивый скупердяй, не подхалим и лжец, не нарушитель спокойствия - высокомерный завистник, не тайный алкоголик. Этот, пожалуй, никого не подставит.
- Пожалуйста, бывший инженер по технике безопасности, - Главный предоставил всем, и так известного Кунева.
Этот Кунев был из рода: длинных, тёмных, густоволосых, - исчезающих Куневых. Его дядя хаджи Прокоп, имел самые крупные нивы в селе, семь дочерей, и много алтынов, но после сорокового года одни дочери остались рассеянные по селу; нивы, и алтыны, и сам хаджи… – давно пропали.
    Одет был Роман Савич в блеклом, всем знакомом пальто, и в тех же постоянных кирзовых сапогах, блестяще начищенными ваксой спереди, и с засохшей грязью в серых пятках. Переходящее из зимы пальто, было застёгнуто на все пуговицы. Густые серые волосы застыли обжатые и приглаженные по всей заострённой голове. Годы не изменили его осанку, стоял он подтянутым, ровный как скалка. Такой человек всегда имеет что сказать, и он сказал:
- Что-то товарищи все вы приуныли, что-то у вас на лицах радость не видна, не то настроение. Вы это, того… бросьте.  Надо ставить вопрос, что бы веселье колхозной нивы вернуть, что бы она колосилось у вас в глазах, вы же ещё не старые люди, должны быть бодрыми, беречь здоровье должны. Не надо печалиться от серости погоды, не воспринимайте перемену строя как упадок состояния. Потеря надежды – это измена своей семье, всегда смотрите за порядком в семье. Вы мне это оставьте, тут же перерождайтесь, если упали духом; или не дай бог в вас сидит жалость к себе. Особенно боитесь зависти, жадности,  высокомерия – эти слабости разрушают ваш организм. А нам здоровые люди нужны, не обременённые заботами недуга, или не дай бог, душевного увечья. Вы не слишком расходуйте себя на переживание периода, вас на всё не хватит, сами видите, что творится «наверху», вас на выносливость решили испытать, вдруг вы сильно расстройтесь, ваши органы вам неподвластными сделаются, и изменят всему организму. Им этого и надо.  Не спешите, глубина земли подождёт, с поверхностью разберитесь. Вам нужна земля, а не вы земле. 
…И не надо шуметь, это не шум травы, или журчание ручья, такой шум не полезен слуху у него децибелы не те, - слишком большие вибраций.
Я из далёкого детства такое виденье восстанавливаю.  Издалека шли румынские солдаты, с далёкого востока шли; под их кожаные лапти пыль густая стелется, и шум густой, кубышки висящие у них на поясах, совсем без воды остались, бахчевые баклажки сухими кочанами заткнуты, стучат пустотой, ударяются  пустой надеждой - колодец жизни хотят обнаружить. За три километра шум кубышек слышен. Не те децибелы у потомков Децибала.
И это было вон там недалеко, за Троянвалом. …Там непонятное тогда творилось.
Немцы остановили румын, требуют чего-то исполнить…, перепалка между ними возникла, пошла ругань, очень высокие крики поднялись, выше, чем пыль кожаных лаптей и трескотня высохшей растительной посуды. Стрельба произошла, немцы постреляли всех румынских солдат, их тела в насыпи троянвала схоронены, и только кубышки потом по земле: сиротливо кружили, катались под ветром, пустыми стучали, одни перекатывались. Зачем им надо было идти в чужую землю?.. Поэтому, никогда не стремитесь иметь чужую землю. Она вас отвергнет.
Всегда будьте у меня надёжными в родной земле, не знаю как насчёт лаптей и кубышек, полезны ли они, но пояс – шерстяной тканый кушак, должен носить каждый мужчина, это его постоянное здоровье.
Вот, пожалуйста! -  Роман Савич расстегнул пальто, показал всем намотанный красный пояс – Вот в таких кушаках заматывались многие десятки поколений наших мужиков, а вы перешли на узкие дерматиновые ремни, своё нужное здоровье глупой моде отдали.
Тоже…, я недавно, перед этим Новым годом, на автобусной стоянке, такую истину видел: Уже вода в лужах замерзала, ветер-остряк дул. Гуси краснолапые тонкий лёд себе ломают, роются в грязи клювами, ищут чего-то, врождённое поведение своё не хотят портить.  И два наших деда ждут автобус. Одеты они по старинному: кожаные штаны на меху, в валенках подшитых, как водится в овчинных рубашках, киптарах, шапки - папахи, и тулупами сверху ещё закутаны – воротники подняты; из под их усов пар выплывает.
Тут же два наших парня в тонких курточках, в туфлях, без шапок. Дрожат от холода, аж подпрыгивают, тоже транспорт ждут…
Один из дедов говорит другому: - Неужели, этим мальчикам не холодно?..
Другой, ещё плотнее, коконом в шубе завивается, рассуждает:
- Молодёжь!.. У них кровь играет, куда нам до них… 
Так вот вам, теперь сравните: - те наши деды!.. и эти наши ребята?..   
А, никакой такой молодёжи не прописано свои, производительные железы собственно морозить.
- Про колхоз скажите! – крикнула женщина.
Главный посмотрел в зал, чтобы уяснить, - какая там умница сидит; всматривался долго, похоже, не определил.
Роман Савич вытянул руку, потряс растопыренную ладонь:
- Колхоз знаю, как своих пять пальцев!.. Я со своим дядей, с пятнадцати лет плотничал в колхозе. Какой он был столяр – говорить не надо, все знают. Но в колхозе один универсальный столярный станок, его постоянно перестраивать приходится. Вот где потеря времени и удобства труда.
…А меня после института направили в ПМКа отрабатывать свои три года, - мастером хоздвора назначили, столярным цехом тоже я заведовал. У нас там все специальные станки стояли: рейсмус, фрезер, ленточный… – восемь различных единиц. Семь столяров работали в цеху, в основном окна и двери делали.  Приезжаю я после первой получки в село и дяде всех столяров перечисляю, рассказываю: какой у нас цех, сколько станков в нём разнообразных, и перестраивать их не надо, каждый своё назначение имеет. Он мне ставит вопрос, ни за что не догадаетесь, что он меня спросил.
Говорит: - Все ли пальцы целы в руках у столяров?..
Я одеревенел, когда вернулся, присмотрелся. Действительно: у кого мизинец отрезан, у кого: средний, безымянный, большой, а у Паши Полтавчак - пол ладони нет.
Вот что значит не серьёзно относиться к ТБ, не воспринимать её.          
- Товарищ Кунев, вы какую земельную систему воспринимаете?..
- Уберечь народ от всякой порчи, от преждевременного искоренения, пилами, станками, модными травками-таблетками, и нарушениями внутри организма.
О людях никто заботу не проявляет, все думают о чём угодно, только не о людях.  Народному волнению тоже не надо зело дремать, а постоянно меняться, по земле с первых дней соперничество запущено, надо помнить крепкое старое, и уходить от нового дрянного.
Если мы будем разрушать природное начало, - ничего не выйдет - скорее оно нас прикончит. Не надо опускаться до уровня слабовольных трясунов: типа Фартунова или Бурукова, или…- много у нас таких. 
…Я всегда был противником больших вибраций, это уже ясно, вибраций надо убирать. Не случайно все трактористы быстро сходят, последствия тряски дают о себе знать.
Тут всё время: о земле, про технику, об агрегатах, а я переживаю, что со временем не нужны будут технике специалисты, придумают роботов, люди ненужными станут, земля опустеет.
И ещё, я уколов боюсь, к нам вакцины всякие завозят мол, польза от них большая. А они на самом деле тело крохотного человека изводят, из-под подчинения природы организм уводят, наследства лишают… 
- Роман Савич, спасибо за заботу, соблюдение техники безопасности моя прямая обязанность, мы не забыли, как строго вы карали нарушителей, можете быть уверены, так будет всегда.
Инженер Кунев развёл руками и улыбнулся, он не был уверен, что так будет всегда, но большее говорить, тоже не захотел. Понимания не почувствовал. Хотя задержался, ещё случай рассказал, бывшее вспомнил:
- Захожу как то в бытности, на химсклад, состояние сохранности ядов проверить. И что вижу: - охранник прямо на бочке с хлорофосом постелил газету, и обедает, ножиком сало, хлеб режет, бумага химией промокла, а он ест, ещё и откушать предлагает. Я возмутился:  ты же говорю, с ядом пищу принимаешь? А он: - Я что тебе мууха, что бы от закрытой отравы беречься. Так вот! Иногда мне кажется, что мы уже все как мухи, накрытые газетной отравой…
- Кто следующий? – спросил Главный.
Секретарь принялась изучать список…
Он наклонился, глянул в лист, который держала близорукая секретарша, и сказал: - Пожалуйста, тебе слово, Жорж Макарович – сам сел на один из двух свободных стульев у торца стола, отложил микрофон и принялся углубленно про¬сматривать какие-то бумаги.
– Очередной претендент Сегурчи Жорж Макарович, выдавила секретарь строку из протокола. Главный отвлёкся от важности бумаг, вопросительными глазами придавил ненужный повтор секретарши, и измученно зевнул.
Жора Сигурчи вальяжно подошел к трибуне, явно брезговал всей сельской простотой, от которой он давно ушел. Выглядел Сегурчи человеком упитанно-холенным, умеющим хорошо отдыхать. Вынужденный, быть снисходительным к примитивной отсталости бывших земляков, он всё же обратился к собранию со своим почтением:
 - Господа! значит господа!.. – он перевел взгляд на президиум, сделав длинную, о многом говорящую, паузу. – У меня три диплома. Я началь-ник маркетинга самой крупной у нас в державе фирмы "Украгроимпорт”. Мы имеем десятки, даже в сотни миллионов, торговый оборот на сельхозтехнику любого назначения? И то, что говорил здесь местный лавочник про булочки из отрубей – он для нас букашка, – Сегурчи символически плю¬нул на пол и растер ногой. – Один наш «Класс Доминатор» стоит в сто раз больше, чем  его бар с ним вместе. Я уже говорил и вы зна¬ете, что мои родители, как только стало возможно, вернулись в род¬ное село из ссылки. Репрессированные как кулаки, они, как говорит¬ся, не обозлились, и всю жизнь проработали в колхозе рядовыми. Я окончил здесь школу, и мне не безразлична судьба деревни, хотя я уже достаточно долго живу в столице.
– Насколько мы – поняли, вы собираетесь оставить Киев и переехать в село, к нам, – Главный немного замялся, – если изберут…, конечно.
- Кто это мы?! – Сегурчи повысил голос. – Во-первых, это не ваш вопрос, я всё успею, и с тобой разобраться тоже... Во-вторых, прошу не перебивать, когда я говорю!
- Хорошо, – согласился Главный, – продолжай, только, как председательствующий собрания я имею право на уточнения, «Агроимпорт» – это значит, что вы только ввозите?
 - Да! Ввозим! И будем ввозить, пока не ликвидируем эту всю вашу советскую рухлядь. Господа, вы должны знать, Америка и Запад ушли далеко
вперед, нет смысла изобретать новый плуг, это не наш космос. Нашим людям сегодня не безразлично работать: на классных современных агромашинах чистенькими, или ходить постоянно замусоленными в переработан¬ном мазуте. Это о чём уже говорил инженер Кунев. Мы по лизингу в счет будущего урожая предоставим всем без исключения хозяйствам любые серийно производимые образцы сельхозтехники, конкурентоспособность которых не вызывает сомнения, предоставим с тем, чтобы раз и навсегда обновить весь машинный парк села и зафиксировать его стопроцентное современное техническое обе¬спечение. Мы также располагаем сетью диллерско-дистрибьютарных фирм, обеспечивающих сервисное обслуживание на уровне мировых стандартов. Поэтому не надо паясничать и выпячивать свою отсталость со своими латаными веялками и сеялками. Я с удивлением узнал, что в вашей конторе нет ни одного компьютера, даже первого поколения. Так вот, первое, что я здесь сделаю – компьютеризирую всю учетно-бухгалтерскую систему. Или, если Главный опять скажет, что у вас есть деревянные счеты и никому не нужны ком¬пьютеры, то я пойму его.  Вообще, чтобы вы знали, господа селяне, мы, демократы, намерены стратегически поменять экономические ориентиры земледельческого технического соотношения и вывести всё на западные стандарты. На десять гектар земли – минимум одна техническая единица. Добиться технооснащенности в шесть-восемь киловаттной мощности на гектаре обрабатываемого поля. Будущее нашего земледелия – это современные технические достижения Запада. Мы идем в Европу. Наше будущее с Европой. Мы себя без Европы не мыслим. Быстрее в Европу господа!
Каждый раз, проговаривая Европу, Сигурчи поглядывал из-подо лба на Главного, - человека явно не европейского.  А тот и не думал отрицать:
 - Мы как раз собираемся кое-куда – сказал он, -  возможно, именно туда, куда нас призывают.
 Главный держал в руке бумажку готовясь, что-то сообщить.
- Свои провинциальные дурки, Главный, можешь оставить при себе, а я, пожалуй, тоже останусь здесь, в президиуме, – решил Сегурчи, – а то чувствую, договоришься у меня. – Он сел на свободный стул рядом с бухгалтершей, -  в противоположной стороне от Главного.
- Вот тут ещё записан… - Антонина прочитала фамилию записанного кандидата, фамилия своя сельская, есть такой…
Главный привычно повторил фамилию, вслед за секретаршей имя и отчество тихо произнёс, он знал такого ездового, на бестарке тот ездит, и даже был уверен, что не может такой в председатели записываться.
Действительно, в средних рядах поднялся человек совершенно другой, что-то знакомое есть в нём, а кто такой?..  Главный его плохо знал, как-то не помнил.
Неизвестный застенчиво улыбался, с виду человек тихий, очень спокойный, долго молчал. В зале тоже стало тихо, его мало кто воспринял серьёзно. А он чувствовал, что тишина его ждёт, и от этого сделался совсем стеснительным. 
Наконец сказал: - Я из Приднестровья вернулся. Там война была. Сам конечно здешний. Давно уехал… 
Человек говорил придавлено, в полголоса, очень обходительно, словно голубь из его сердца порхнул, - поэтому Главному тоже захотелось ему сказать, что-то вежливое.
-  Пожалуйста, - сказал Главный, - выходите, мы вас выслушаем.
Приднестровец отрицательно помахал рукой. Ничего больше не стал говорить. Сел. Наклонил голову. Влажными глазами в будущее глядел. 
Главный тоже помолчал, раздумывая; затем вспомнил, что сам он - собранию колхозников нужен, вернул нужную уверенность и свой поставленный голос: 
 - Товарищи, поступила записка с предложением сделать пе¬рерыв на полчаса, -  прочитал Главный записку.
 - Пожалуйста, - сказал он, - объявляю перерыв.
 О-о-о!.. – повисло над самым потолком, и заскучавший зал быстро начал разряжаться, наполнившись неожиданным ликованием от предстоящего перерыва.