Годовой. Пахота глава 3

                ПАХОТА (глава 3)

Сонные, помятые Фетов и Ученый покидали первый день годового собрания съеженными, меняли  перегар распадающегося спирта на пустые глотки холодного сырого ветра. Поразмыслив над неопределенностью раннего вечера; сами, замаянные тишиной и длинными парусами струящегося дыма из многочисленных серых дымоходов над домами всего села, они решили сходить к Ивану Ковачеву, чтобы проведать его безнадежное состояние.
Зайдя во двор, приятели стали сдержанно перебирать деревянный штакетник внутренней ограды цветника, медленно передвигались в прямолинейном направлении своего сочувственного посещения.
– Иван Иванович! Иван Иваныч! – кричали они голосом сострадания, помогали лающей собаке вытянуть кого-нибудь из светящейся стеклянной двери.
И кто-то изнутри озарил навес электричеством, лающая собака замолчала приняв свет как сигнал отбоя службе, спряталась в свою конуру – приспособленную из старой деревянной бочки.
Подражая собаке, годовойщики тоже перестали кричать, умолкли, сосредоточились на надвигающемся приглашении сейчас же проведать больного друга,  заранее засмущались, что идут с пустыми руками. Они совсем шумно стряхивали грязь с обуви, с волнением подбираясь к входу в дом, в отличие от притихшей собаки, им ещё предстояло проявить долг переживания, и они молчаливым сопением досадовали на тягучее равнодушие родных больного, так долго держащих в сырости двора – приятелей пришедших посочувствовать беде. Где-то в проеме приоткрывшейся двери показалась согбенная тень слепой матери Ковачева. Вытягивая руки, старуха стонала, пытаясь нащупать шевелящуюся жизнь темного мира. Ее освещенное лицо блистало, словно потресканный, намазанный желтком кулич. Созревшие черные угри лоснились по коже набухшим маком, неподвижные глаза застыли переваренными яйцами с посиневшими желтками. На сморщенном подбородке ссохлись жирные крохи хлеба. Из-под косынки стекали жидкие локоны замазанных седых волос. Хрипом курицы, проглотившей перо, она с негодованием прокричала в надоевший ей, угрюмый мир:
– Ты, ты! Кто ты? Зачем?!
– Бабушка, – сказал Ученый, – мы пришли проведать Ивана. Как он?
– Зачем  сгубили… Вы!..
Её скрюченные с грязными ногтями пальцы, словно усохшие черноголовые гусеницы, продолжали растопырено ощупывать мрак, наполнивший весь удалённый мир, навсегда скрывшийся в её ослепших глазах. Она наступала на вечную тьму, переставляя медленные одеревенелые ноги, и беспорядочно мотала ползающими окостенелыми руками, хватала исчезающее пространство: «Кто?! Зачем?» - жутко кричала она.
Приятели растерянно подались назад. Испуганно глянули друг на друга, не сговариваясь, заспешили к выходу на улицу. С забытой прыткостью добежали до перекрестка и, ничего не сказав, разошлись дорогами своего направления к дому.
«Эта старуха словно с кладбища вернулась», – думал Фетов, негодующе встряхивая тревожные мурашки, торопился скорее прийти к жене.
Ученый же рассуждал раздвоено, – он не понял, - жив За, или уже нет?
Разбитый неопределенностью, он не стал заходить в тепло дома; пробрался в придворье, решил определить запас сухой травы, проверить, не родила ли запаздывающая с окотом сивая цигейка, и еще чего-то хотел…, кажется просто, осмотреть всю теснину тёмного подворья.
Наполнившийся присутствием хозяина, загонный двор зашумел разбуженной разноголосицей. Откармливаемый к Пасхе кабанчик бойко хрюкал, разгуливая по просторной конуре, оставленной сданным на мясо хряком. С высоких веток тутовника засвистели индюки, запели цесарки, раскудахталось петушиное семейство. Хлопали крыльями гусаки и утки. Безобразие живых возмущений застолбило Ученого в середине огорожи, и он задумался, а надо ли было вообще,  сюда идти.
«Надо перенаправить водостоки, а то хлев мокнет в большой дождь», – решил он и сам направился в передний двор проверить бассейн с дождевой водой. Вслед за ним через приоткрытый проем загона побрели никогда не  сытые: утки, тёлка, овцы, обленившаяся лошадь, и не перестающие гоготать  гуси… Возмущённая собака рвалась с цепи, оглушая передний двор откровенным лаем…
«Моя собака лучше» - подумал Ученный довольный своей собакой.
– Ты с годами все больше дуреешь, – зароптала выглянувшая из дверей дома - жена, хотя и привыкла за долгие годы к всевозможным выходкам мужа, - всегда не ко времени хозяйствовавшего по двору.
– Дурость – не болезнь, – многозначительно опустил голову муж, – вот Ковачев умирает, это беда.
– Не волнуйся, не умрет, такие как ты и он не умирают, Бог все больше хороших людей забирает.
– Ну, если ты такая хорошая, чего ж он тебя держит?..
Напуганный рвущейся собакой скот, устремился обратно в загон. Хозяин побрел за ним.
– Знаю, проворный… ходит, бродит, как осёл за стадом. Кормов нет, огород не вспахан, он представление живности гонит, цирк устраивает, – пропищала вдогонку обычное, обиженная судьбой женщина, и приструнила собаку.
– Опять огород…, у нормальных людей весна чувства шершавит, у наших женщин огороды на уме. Огород?.. огород не вспахан, – сказал Ученый. – У Стойкова тоже не вспахан…
 Он глянул в сторону дома Стойкова, - ему кажется, ток собирались отрезать…, у Андрея всегда есть что выпить…, надо к нему сходить – решил Ученый, - всё-таки давно помирились…
А они собственно никогда и не ссорились. Просто, Ученый тогда помогал Стойкову в заготпункте, где Андрей собирает сырьё села от районной заготконторы, - он давно работает заготовителем.
В период усиленного приёма большой стриженной овечьей шерсти у населения, Андрей уехал в контору сдавать упакованное сырьё на главный склад, Ученому поручил готовить второй грузовик с тюками под отправку. Особенно важной задачей была упаковка Жоры Кандыбы в одном из свёртков, надо было его вместить, и зашить в мешковину большого тюка между рунами шерсти.
 После смерти матери, жена брата не впускает Жору в родительский дом, в промежутках между тюремными сроками, он живёт в приёмном пункте у Стойкова, и всегда выполняет - особые поручения.
На днях он ездил в Бановку менять старого коня Буяна, на более молодого с доплатой. По дороге Жора должен был напоить, приученного пить креплёное вино цыганского коня, двумя литрами крепляка, третья закупоренная бутылка предназначалась Жоре, но он все три выпил сам. Конь вошёл в чужое село вялым, - резвости не приобрёл, Жора храпел пьяным в одиначке… А бановчане народ не поверхностный, тоже решили - не будут меняться!
…Замотанный в преющие серой руна Жора, думал: теперь точно оправдается перед Милентичем за проступок, что коня не напоил, - провалил  оговоренный обмен. И действительно, он был удачно пропущен через весы райзаготсклада, добавил Стойкову во второй ходке дня шестьдесят килограммов веса шерсти; привычно выбрался из тюка, ему даже удалось украсть женский велосипед завсклада Степана Степановича.  Андрей был доволен слаженным трудом всех привлечённых помощников.  Предстоял  всегда широкий ужин в заготпункте; Ученый взялся стушить картошку с ягнятиной, и холодильник другими желаниями плотского восполнения наполнен, в бидонах: столовое вино, крепляк, спирт.  Водители, грузчики, проныра Жора, ехали с нетерпением расслабиться в глубине вечера.
 Меж тем Ученый с упаковщиками-грузчиками, и кучей прочего примкнувшего народа давно уже снимали напряжение уставших мышц, расслаблялись размашисто, прощались с отправленными баулами, чисто омывали назначение грязных рун с Жорой в середине.   
За Ученым всегда уймой тянутся ценители дармовщины.
 Вернувшийся с большого склада заготовитель, застал в заготпункте преждевременный разгар просторного застолья, Ученый передвигался вокруг накрытого стола меж многочисленной толпы щедрым кумом, - шатким распорядителем раннего вечера ходил. Заметив затуманенными мозгами сквозь  табачный туман и гомон толпы, молчащий гнев Стойкова, он наполнил стакан со спиртом, и поднёс широкой рукой со словами: - Андрей Милентичу! – лично!
…Стакан подскочил в потолок, а  кум-распорядитель распластался на полу.
Целый месяц после этого Ученый пытался издалека добиться молчаливого извинения. Ему было запрещено входить во двор заготпункта.
Скучая в отдалении от шумных вечеров сезона заготовки шерсти, и былого,  утерянного положения всегда весёлой возможности, он садился на лавочке возле приёмного пункта, и скучал, разговаривал с подсевшими приятелями о чём угодно, только не про завальный вечер.
Тут ещё, проходивший мимо острый на передёргивания, вшивый на слова,  мужичёк Фуков, спросил всех сидевших в стороне:
 - И чего это вы постоянно вьётесь вокруг этого сборного гнезда?  Можно подумать, что Стойков, - Фуков показал на входящего в открытые ворота Стойкова, - вам что-то платит за всегда грязную тут работу:  с металлоломом, тряпьём, и ишачьими хвостами.
- Да ты утюговый по сообразительности тип! – возразил ему Ученый, - Мы должны платить этому человеку! – что бы быть прутом в пучке его снопа.  Иди, иди!.. Нам такое трухло как ты не нужно!
Этот выдающийся ответ мгновенно снял хмельную провинность соседа,  устранил все сомнения Стойкова, он примирительно поразмыслил над прошедшим временем и улажено махнул Ученому несдержанной рукой: - Петюнчик, – кончай отчуждённо тосковать, заходи!..          

…Разложив на бетонном покрытии двора инструмент и уйму лысых покрышек с кривыми дисками, Стойков перебирал колеса старой «Волги».
– Слышал, что свет якобы собирались у тебя отрезать? – спросил вошедший во двор Ученый, и морщил глаза, ослепленные киловаттными лампочками.
– Да, пристала вчера эта коротконогая инспекторша. – В этом вашем селе, пенится она, все ток воруют.
- Как можно ток воровать? В карман, что ли положу? Он же бьёт, - говорю, - …даже на повал убивает!
Ученый не помнил, как на повал был сбит в тот тяжёлый вечер, как и не помнил, что подносил Стойкову стакан со спиртом, и давно понял, - таки правильно тогда свалялся в оборыши под решетом просева овечьих рун.
- А что Андрей, помочь может, хотя я конечно в этом деле не соображаю, но монтировку подержать могу, – впервые за долгий вечер Ученый улыбнулся, отогнал грусть запутанных событий.
– Не надо, я закругляюсь. Чего ты помятый такой на сон ночи?
– Годовой сегодня весь день ждали с надеждой, сидели безропотно, так после с Антоном, - За, проведать решили, пропадает человек, но не попали… Последний раз, когда у него был, тоже жаловался,  огород, говорит, не вспахан.
– Да, я к нему днем заходил, – притихшим голосом сказал Стойков, – плохо будет без него…, как там годовой, что районный Нетков предлагает? – тут же полюбопытствовал всегда осведомленный Стойков.
– Его не было, завтра решать будут. Вроде Дровяной председателем хочет стать, дёргался на заседаний правления.
– Дровяной?.. Председателем! Хм…- этот точно дров наломает.
– Слушай, – напористо пресёк всякие сомнения Стойков, – я ехал из Измаила без запаски, через каждый километр подкачивал колесо. Возле виноградников четвертой бригады, межевое поле пашут, ну где табак был, оно годами не сеяное пустует, забыто поле.
– Говорят, солярку на днях завезли, вот и пашут.
– Пашут! Они и наши огороды вспашут.
– Может лучше Ивановича, все-таки безотказный виночерпий наш.
– Ивана Ивановича в первую очередь, иначе и ни стали бы к ним ехать, – Стойков уложил инструмент в багажник и спустился в погреб, на ходу соображая, как трактористов укатать. …
…Подъехав, по укатанной вдоль лесополосы грунтовой дороге, к горящему высокому пламени, у которого грелось несколько человек, Стойков остановился и дружески всколыхнул приунывших механизаторов.
– Что, ангелы, скоро уже сеять, а вы только пашете?
– Весной пашем, летом сеем, зимой убираем, – согласился старший из сменщиков Вася Дели. – Пока засидевшуюся колхозную верхушку не скинем, так и будет. Агроном только что уехал. К завтрашнему открытию годового – говорит, – поле должно быть вспахано. В восемь утра приедут проверять. Трактора - говорит, - на полевом стане стынуть должны и всем в Дом культуры голосовать за предложения Главного. Кто упрекать будет что нивы не вспаханы, того вруном объявят.
– Да!  Метко и строго! – цокнул Стойков. – Я думал, и наши огороды вспашем.
– Нее…, что ты, дядя Андрей, солярка впритык, едва ли хватит, мы тут крутимся как подшипники без смазки.
– А смазать ни мешало бы – улыбнулся Стойков. – Вот Петр Петрович только с заседания начальства. Говорит, Дровяной рвётся в председатели, а Главный его прогнал. Сам, видно, колхоз хочет взять.
– Да, у них там гром и молния, а мы громоотводы, – заключил  прицепщик - Марул Костя.
– Что да то - да! – подтвердил ветеринар Ученый, – особенно нам – руководству колхоза мало не покажется.
Стойков достал из салона сумку и цветастую подстилку. Накрывая капот «Волги» с оленем впереди, подумал, что у «Победы» более удобный передок. Трактористам приговаривал:
– Нам ли не понять, упаси Бог, вы не подумайте, разве мы приехали вас подводить… Видим – костер горит, завернули, а фары тракторов красиво горят, как в целинное кино. Сплошная красота ночи!
Молодые прицепщики, вытянув руки над огнем, молча, грелись, смело смену держали. Треск сучьев оживлял колыхание пламени, возвращал тепло одеревеневших лучей солнца.
– Дай, говорю соседу, смажем хлопцам подшипники. Мы катаемся, а они пашут. Вот случайно подвернулась торба, время холодное, энергия быстро улетучивается, быстрее, чем солярка в ваших славных тракторах.
Освещая покрытую инеем сорную землю, лучи фар шумно чернили почву, плуги сковыривали глубинное тепло парящего грунта. Мягкий ветер разносил вечный аромат отоспавшейся земли. Чувствовалось, приближается пора, когда разбуженный чернозем вновь начнет плодородить.
Косясь на накрываемый капот с рвущимся вперёд оленем, - Марул Костя, раздразненный соблазном железного стола, нерешительно отстранился словами от намечающегося мероприятия.
– Сожалею, Милентич, но сегодня вспахать не сможем, не получится.
– Какой разговор, Котик, разве не понимаем, - вы люди полевые. Мой дед говорит: застанешь летом человека в корчме – дай ему подзатыльник, а встретишь в поле – налей кружку вина.
– Да, правильный дед, – потер руки Костя. – Помню, пацаном ещё бегал, а он обычно в тени под акациями сидит на лавочке, я раз с ним не поздоровался, так он отца моего отчитал, что за воспитание, говорит, твой мальчик здрастье не дает. Мне от отца попало.
- Представляешь, его на годовой хотят затащить, - удивлённо похвастался Андрей.
Верный принципам деда, он расставил пластмассовые кружки и наполнил вином. Молчавшие прицепщики стали вдруг хихикать, подталкивали друг друга, и все, плавно подтягиваясь к «топливу внутреннего согрева», - поглядывали на притягательные полные кружки. Ученый нарезал: хлеб, сало, вяленое мясо, лук…
– Скажу вам, ребятушки, – обратился Стойков ко всем отдыхавшим сменщикам, – на кремлёвском ужине со всеми его министерскими закусочками и многозвёздными напитками, не так вкусно как вот тут, в поле у огня. Я не раз в кремле с генералами сидел, ну и что?.. ни то удовольствие, ни тот вулкан жизни.
– Точно, – подтвердил Ученый,– у меня от этой Монтавиной барды до сих пор голова трещит, и в животе мутит.
Напряженный рев тяжелых гусеничных пахарей приближался к лесополосе.
– Время смениваться, – сказал Костя, допив кружку с вином. – Надо бы мужиков позвать.
На развороте скрежетали гусеницы, раскачиваясь, скрипели повисшие  на навесках плуги. Трактора остановились, и моторы притихли до холостых оборотов.
– Сами придут! – вернулся обратно собиравшийся идти звать трактористов  Дели.  - Ни дураки, такое обойти.
Пахнущие мазутом пахари подошли к огню. Задорно здоровались.
– Да! Никто у нас в селе такое не сделает, кроме как Андрюха, обрадовано блистал стальными - как гусеничные траки зубами, Матвей Будяра. – Я как раз вот говорю братве: закинули нас в поле после того как всю зиму пролежали, и ни еды тебе, ни воды и ни в рот тебе сто грамм. Начальство тоже!.. Человек вот посторонний, а подумал, что мы тоже люди…
Трактористы покряхтели, вытирали закопченными руками губы и закусывали, единогласно сплачивались во вражде к непродуманности новоколхозного порядка.
Вырвавшийся количеством поднятых кружек  Костя, медленно оцедил очередную порцию, встряхнул несогласной головой, помолчал заторможенный  раздумьем, и пихнул Будяру в бок коленом:
– Какой тебе, Андрей Милентич, посторонний?! Он самый, что ни на есть настоящий - Наш! Свой! У человека огород не вспахан, а ты гонишь своим капремонтным не в ту степь. Вот вы будете здесь на агронома пахать, а мы на нашем латанном с Валериком смотаемся в село, до утра еще далеко, успеем везде. Валерик Гизель оголил выпирающие рудиментарные клыки. Ого-о-о… Сколько я огородов перепахал. У бабы Кины как заснул пьяный за рычагами, всю ограду помял, чуть хату не снес…
Молчаливый по трезвости, передовик Маринов допил кружку и отошел к костру, подбирал, кидал в огонь несгоревшие вокруг ветки.
– Если до утра не вспашем поле, всем влетит, – сказал он, прячась за дым костра.
– Не обижайся, Милентич, не сможем подкатить, – подтвердили механизаторы.
– Если бы агроном не приезжал проверять, другое дело, – заключил извинительно прицепщик передовика Маринова, - Серёга, и все замолчали. Слышна только булькающая канистра, из которой Милентич разливал вино, и клокочущие холостые выхлопы тракторных глушителей.
– Да черт с ним, с огородом, – успокоил он пахарей, – я все равно его жене приписал. Меня вот что волнует: откуда в колхозе новая бухгалтерша взялась, вся такая прикоцанная.
Механизаторы похотливо стали обсуждать смазливую новую бухгалтершу.  Стойков наполнял кружки.
– Кто ее прислал, знает, – пояснил, возвращаясь к капоту, передовик – Сейчас самый деликатный момент, чтобы дешево объегорить село, вот и всунули ее нам. Выпивка разжижила его сгустившиеся мысли. По привычке указывая пальцем наверх, где якобы «избранные алхимики» варят зелье простонародной жизни, он спросил: – Вы думаете, на кого мы пашем? А… на высовывающихся из-под развалин системы новых парткрыс! То, что было, уже не будет. Вот сегодня утром, когда годовой начаться должен был, Жора Сегурчиев появился. У нас в колхозе он был механиком и парторгом в одно время. Мы с ним в один класс ходили, учился, кстати, намного хуже меня. Сейчас он в Киеве какой-то…многопартийный. Когда одна компартия была, он тоже - Был! Говорит: заберу колхоз, вас людьми сделаю. Было плохо, станет хорошо, как мы вам укажем, говорит, так и работать будете, а то распустились, неважный вы материал. И техника ваша барахло. Вот обновлю весь парк американскими машинами, молодежь у меня пахать будет в белых рубашках; в кабине кондиционер, магнитола, телевизор…
– Телевизор – это класс, – одобрил Гизель, – я люблю смотреть боевики и порнуху.
– Дибил! – Костя напялил Валерику на глаза шапку. – Ты пахать будешь, или чужими глупостями не вовремя раздражаться?
– А он и то и другое, – хихикнул малолетний прицепщик Юрик.
– Ха, ха, ха, – громче всех смеялся Валерик. – А что, пока у меня не увели пятую жену, из Софьяны которая, я ее с собой все время брал, и когда на бульдозере работал с Пятаком тоже, он одобряет такое дело.
– Ты же говорил, с Броски твоя пятая?
– А, я забыл, их у меня столько было, запутаешься…
– А ну расскажи, что у тебя там с бульдозером случилось, когда ты его поджёг?
– А, сгорел на силосной яме, поспорил, что если с первого раза не заведется, - подпалю.
– И что? – спросил Юрик.
– Я же говорю, сгорел на силосной яме, меня вот с прицепщиками уровняли.
– Да эту его американскую технику в гробу я хотел видеть, – перебил затянувший смех Маринов, – один лоск, чуть масло перелил, или оно не их производства считай, насосы шестеренчатые полетели. В солярку вода попала – топливная аппаратура накрылась.
– Я с вас высчитывать буду за порчу технических агрегатов, – заявляет Жорик. – А ты знаешь, один их коленвал стоит больше, чем весь наш трактор. Поломается что-нибудь – вот тогда тебе и порнуха будет.
– Ничего он мне не сделает, - сказал Валерик, - будет много выступать, я его заколю, у меня в тракторе вот такой нож замотан в тряпках. Меня Пятак научил. Он человек бывалый, мотал срок. – Валерик показал ладонями полуметровую длину ножа, замотанного в тряпки, ухватил двумя руками полную кружку и погрузил свои клыки в вино.
– Это уже боевик, – восхитился малолетний прицепщик.
– Ничего вы не понимаете, техника это характер народа в металле, - заключил Маринов, - прошлый год в Караивановом поле, когда в жатву дожди пошли, так «Джон Дир», из тех, что Лазаренко нам навязал, застрял, забиваться подбившей травой стал, полеглую пшеницу брать не может. Как пустили наш «Дон-1500», так за полдня, и обмолотили всё поле. Потери якобы большие. Комплектовали бы медными решетами, экономичнее американского работал бы наш комбайн. Потери… Птица божия тоже хочет поклевать, покормиться – передовой механизатор стукнул пластмассой по надежному металлу «Волги». – Были бы плохие МТЗ, их бы запад и те же американцы не закупали бы тысячами.
– И «Доны», И «Белорусь» уже не наши, – сострил малолетний Юра. – Мы уже все разные государства.
– Да что они понимают! – проорал Будяра. – Слушают этих, как их, путантов, и сами в непутёвых превращаются, временная чепуха все это, сто лет ещё не прошло. И вообще, плохие сейчас законы, нужен такой закон, чтобы молодежь можно было бить! Тогда будет порядок. Вот отец меня бил, я его в жизни даже не толкнул, хотя и было за что, а своих ахломонов в детстве не трогал, зато они меня сейчас колотят. Плохие законы!
– Плохие потому, что плохих людей выбираем, – огрызнулся, казалось равнодушный ко всему рыжеватый, заросший тракторист Миха. – Мне понравилось, как правильно сказал один, забыл фамилию, остывший к людям такой. Не народ, говорит, а стадо баранов.
– Не знаю, о ком ты говоришь, но я лично, ни за кого не голосую, – отстранился Маринов от «стада».
Путаные негодования механизаторов затянулись, долгими всплесками  клокочущих пустословий, как и холостая молотьба их тарахтящих тракторов, плюющих в просторные небеса даром отработанные газы.
– Вы как хотите, а я лично положил на взрытое поле все семь лемехов зоровского плуга с предплужниками сверху, – презрительно сказал Костя. – Мы с Валериком урыли огород хорошему человеку вспахать. – Он глянул на пустую канистру, обнял клыкастого товарища и, пошатываясь, поволок его к трактору.
– Правильно! Давай! Надо! – согласились трактористы.
– Езжайте, мы тут с обязательствами сохнуть будем… – язвительно пробурчал Будяра, он с грустью смотрел на большое поле, и в направление всего села тоже разочаровано глядел.
Стойков бросил пустую посуду в салон, слегка навалился на открытую дверцу машины и тихо, как бы в раздумье, сказал:
– Нет, ребятки, так не пойдет. Ну что такое один трактор. Я хочу, чтобы было красиво, как здесь, все в ряд, с горящими фарами один за другим, чтобы огород пахали три трактора, по целинному пахали.
– Чего вам делиться, держались бы уже вместе, – поддержал Ученый.
– Правильно! – обрадовался Будяра, – что один трактор сможет, мало ли чего вдруг, человек к нам всей душой, а мы… Поехали все…
И три трактора гуськом, на транспортной скорости, корёжа звенящими гусеничными звеньями мерзлую корку земли, поползли, направились прямиком в село.
Учённый, навострив большой нос, расслабился в переднем сиденье «Волги». Гордый за дело, все же спросил:
- Слушай, Андрей, а зачем нам три трактора? Одному особенно негде развернуться.
– Пусть будут три! Я хочу, чтобы За порадовался. Пусть человек молодость вспомнит, целину.

…Три ревущих дизеля с шестью горящими фарами врезались в темноту тесной делянки, Ковачева огорода. На свету порхал редкий снежок, занесенный усиливающимся северным ветром.
…Соблюдая благодетельную пристойность, не обращая внимания на бестолковый крик женщин, Стойков с Ученым передвинули кровать больного к окну, приподняли, подложив под голову большие подушки, и довольными вместе с За, глядели в окно.
– Смотри, Иван Иванович, как твой гарман пашем, словно на целине, – радовался трём тракторам Стойков.
И туманные глаза Ковачева тоже неподвижно глядели в наполненное светом грохочущее пространство. Казалось, они уже перестали думать; с окисших ресниц Ивана Ивановича капали усталые слезы, они омывали последнюю ночь колхозной жизни.