Годовой. Тайна глава 2

      Тайна   (глава 2)

Иван Иванович Ковачев – За, как его называют по секрету, – огромный человек. Здоровый. Очень сильный. Был. Сейчас он подтаял, лежит неподвижно в кровати с взором мутной печали, в глазах туман и  прошлогодняя моросящая осень. Жена бормочет, что скоро весна зацветет, а огород не вспахан – мёрзлая целина! Овец кормить нечем, одни стебли кукурузы остались.
Целину Иван Иванович хорошо помнит: гудящая ветром, бесконечная пустыня. Оранжевое небо заката трепещет пылью взрыхленного чернозема. Многочисленные шары курая несутся вприпрыжку, катятся к далекому пыльному горизонту, перекатываясь, сбиваются в валки и теряются из виду. За ними скачут новые волны, и нет им конца. Целина играет захватывающей пляской ускользающей природной обыкновенности. Он, кажется, видел подобный танец степи несколько раз, почему-то всегда наполненный грустью безвозвратно пропадающего очарования, уходящей вдаль радости.
Первый раз это было в далёком детстве, когда ходили выкапывать тягучие корни степной жвачной травы.  Может, раньше. Время убегает из его памяти, как клубки того курая уносимые, сорящим глазницы пыльным суховеем.
 Последние годы его сильно утомили и быстро состарили. Он стал ходить медленно, почти не поднимая ступни, волочит ноги бесшумно. Как-то незаметно он превратился в человека волочащего жизнь, словно тот ничейный седой сельский бык из забытого детского времени, устало шаркающий по жухлым оврагам околицы.
За полувек работы на виноделе, Иван Иванович решился распробовать четыре бубки «дамского» винограда и выпил три шестидесятитонных танкера вина но, ни разу не напился до бесконтрольности сбражженой мысли и, ни разу не точил из танкера смешанное вино.
 Виноделы, так изначально сложилось. Для своего внутреннего восторга всегда давят виноград поздний, содержащий много солнца, заливают в дубовые полутонки, и в остывшие осенние ночи вино долго вызревают. Содержатся бочки трехъярусными рядами в просторном, беленном,  проветриваемом чистом цеху.
 Хороший виноград, прохлада времени, чистота труда и помыслов, постоянная свежесть ожидания. Вот всё что нужно для отменного качества вина.  Большего самому виноделу, не надо!
Пятнадцать тысяч дней труда, - начинались с собранных при коллективизации: частных ручных дробилок, винтовых прессов, больших деревянных чанов, бондарных лоханей, канавок, воронок, всего винодельческого всегда деревянного инвентаря. Движение дней листали устройство всего мира, жизнь в восприятии души перелистывалась равномерно и бесшумно, как походка его последних лет.

…Когда ещё шла война, и Бессарабия землёю вернулась в свою Родину его, других односельчан отправили на Трудовой Фронт - рубать уголь победы.
Василий Киосев, Петар Стойков, Сава Топов, Панчо Милков, Иван Маринов, многие… – вместе в одном вагоне ехали, целый состав полз из Бессарабии в далёкую Караганду.
Добирались полтора месяца, началась холодная зима, и начались долгие километры голой степи со вшами в пазухе, и за замерзающим шиворотом. Самый грамотный из всех, Степан Милков назначен - старшим распорядителем холодного вагона. В пути, вслед за снежным бураном, установились трескучие морозы; угля нет, топить нечем, на медленных  редких поворотах удальцы спрыгивают с поезда - ломают заградительные дощатые щиты, другие тоже подбирают щепки для печи.
Следом замело рельсы снегом, - сугробами завеяло; один из последующих поездов сошёл с пути на дуге поворота. Милкова перед въездом в Караганду сняли с вагона, восемь лет тюрьмы дали старшему вагона, за слом надёжности в заградительных щитах пути. Нашли: преднамеренную провокацию на железной дороге; к тому же его многоземельные сёстры с мужьями в королевство Румыния убежали. Панчо обиделся на расторопную систему совещательной власти, после освобождения тоже уехал в Галац к родственникам в румынский социализм. 
…Добыча угля непривычное для крестьян занятие, - наличие простора не ощущается, нет кругозора, определение многомерности потеряно. 
Вместо цветущей зелени с золотистыми переливами солнечных нив, стоит сплошная чернота в норах тёмной лавы.
Перед началом лета приходит распоряжение: каждой карагандинской шахте командировать по пять человек в совхозы, на заготовку сена.
Где шахта найдёт лучших косарей, чем крестьян Бессарабии!?
Все пятеро односельчан, подпрыгивают от радостного назначения, - на привычный с юности сенокос их отправляют.
Ух, трава степная, до чего красиво шуршит под лезвием литовки.
Три назначенные нормы за день скашивает Вторая шахта.
Совхоз, начальнику шахты Подгорному благодарность пишет, передовым косарям по две нормы еды отпускают.
Отстающие косари из других шахт недовольны, - почему такое неравенство?..
  Потому что в совхозе правильная выдача установлена!
- Когда укос будете иметь, какой бессарабцы делают, тогда вам тоже удвоят продуктовые порции!
А из самой Бессарабии приходят далёкие письма, жёны пишут: - Тот вернулся, другой вернулся, даже Тотка Футикчи домой приехал. Что вы в этой Ка-ра-кон-де делаете, где она там, и вообще, зачем домой не едете? Почему не приезжаете спрашиваем!? Мы соскучились…
- Действительно, - говорит Петар Стойков, - закончится косьба, получим в совхозе расчёт, и прямо домой, на свои нивы уедем. Или, что, снова в забое мокром на корточках ползать по длинным норам, опять уголь от породы отделять?..
- Домой! – говорят все. Иван Ковачев, тоже думает согласиться домой ехать, недавно женился. Тут невест без счёта ходит, а он в совхозе у Шуры многодетной ночует.  Еле вытащили.
…В Ростове на вокзале, документы проверяют. Грозный милицейский наряд, задерживает пятерых не определившихся в пути мужчин.
Отвели в дырявый пустой вагон, что на ненужной ветке отстоя стоит. Забрали деньги документы, закрыли двери. Сказали: - Ждать!
Времени достаточно прошло, ни воды, не еды, кого ждать?!.
Сбили обшивку вагона, сшибли шашельную вагонку, вышли…
 Путей рельсовых много, а дорога одна - обратная дорога в шахту, на добычу угля возвращают всех. 
Проползали в лаве до новой травы, там снова сенокос назначается,  прошлогодних косарей опять командирует в совхоз.
 - Смотрите товарищи, - предупреждает Подгорный, - вы законом военного времени шахтёрами обязаны быть, трава это уважение к молоку и хлебу, что даёт совхоз;  уголь – огонь и хлеб промышленности! Москва не узнает, сколько сена высушено на зиму, зато уголь, добытый нагара, ежедневно записывает. 
И снова шляпы подпрыгивают от радостного широкого размаха косы, потные спины солнцем греются, две нормы еды не всегда съедаются, а из дому всё пишут: - беда установилась, голодовкой вся Бессарабия охвачена, дети с голода умирают.
Ко дворам!.. – решают отъеденные мужчины, детей спасать надо, как это нет еды, пусть Москва вместо добытого угля, хлеб правильно расписывает, казахстанскую пшеницу эшелонами туда отправит!
Не может бессарабская степь еды не содержать, поедем, из недр народного возмущения урожай будем добывать. Быстрее домой…
И снова в пути задерживают беглецов, по этапу на шахту возвращают, не они одни убегают. Если все разбегутся, кто стране уголь давать будет?!
Страна большая, за всеми голодовками не…, не уследишь!.. Вот так!?
 Самовольно оставлять шахты, запрещено ещё военным законом.
 Письма получать тоже не запрещено.
Иван Маринов письмо своё, много раз перечитывает, другим даёт читать, - трое его детей в присмерти от истощения, одним чёрным одеялом накрыты. Письмо профкому давал читать; решили: посылку с крупами по обратному адресу отправить.   
Пока та посылка дойдёт, в бесполезную превратится.
- Как хотите, - говорит Иван, - а я еду.
 - Все едем! Война давно закончилась. Нет такого закона, что бы с голода дети умирали.
Осторожно пробираются к родине все пятеро бессарабцев, на вокзалах вместе не держатся, научены, милицию невзначай избегают, до Одессы славно добрались, ещё один рывок и придунавье откроется. Перед самым отправленьем поезда на Измаил, собрались все вместе в одном общем вагоне, успех улыбкой греют, скоро дома будут…
Вдруг наряд комендатуры с двух сторон вагона заходит, у всех документы основательно проверяют, какую-то женщину с плачем и с мешками выводят, пятерых мужчин тоже снимают с поезда, - расслабились преждевременно. Опять плачевное невезение их настигло. Обязанность милиций: выяснить вину каждого; решают всех, обратно по месту приписки отправить. Снова этапом в Караганду сопровождают нарушителей трудового распределения рабочей силы. Сбежавших шахтёров в прокуратуру Караганды доставляют.
Прокурор устные объяснения выслушал.
Звонит начальнику шахты: - Такие-то, нарушители трудового военного закона в дороге задержаны! Перечисляет фамилий…
- Есть такие, - отвечает Подгорный, - хорошие работники, не сдержались, беда их края утянула в бега, пошли на поводу у других… 
- Директор шахты хорошего о вас мнения. Возвращайтесь на работу! – принимает решение прокурор.
- Молчат беглецы, нет согласия на их лицах, топчутся на месте, куда-то вдаль глядят.
 - Хорошо, - говорит прокурор, - даю вам пять минут на обдумывание решения. Вернуться на работу: лучшее для вас закрытие нарушенной трудовой статьи.
Вышли крестьяне в коридор, что тут обдумывать, сообщают же из дому, кто добрался, тех не трогают.
Заходят в кабинет прокурора, заявляют: - У нас случай уважительный, дома голодовка, мы там нужны.
 - Я руководствуюсь законом, а не соображениями сострадания, - заявляет  назначенный наблюдатель за всеми законами. Значит граждане шахтёры: либо вы возвращаетесь на работу в шахту, либо я ваше дело передаю в суд. Выйдите, и ещё раз окончательно подумайте.
Снова одни в коридоре товарищи шахтёры, спорят, ругаются, чуть ли не драка стоит.
Вася Киосев объясняет всем: - Вы же видите, что он нас упрашивает. Не соглашаемся…, и он никуда не денется, отпустит нас домой.
Домой – это хорошо… Не соглашаемся! – решают все.
Заходят граждане бывшие шахтёры, уверенными в решении своём.
Прокурор невозмутимо выслушал доводы несогласия возвращаться в шахту, такое впечатление, что сходного с ними мнения, правильно их понял.
- Подождите за дверью, вас позовут, - сказал он. 
 На этот раз времени прошло достаточно, уже удовольствие от выдержки стало пропадать, …наконец отвели в другой кабинет.
Другой, ещё более строгий, мрачный человек, зачитал уже написанное постановление: - Согласно закону о трудовой дисциплине на предприятиях оборонного значения, принято судебное решение, об условном лишении свободы: – Киосева, Топова, Маринова - на пять лет, Ковачев и Стойков, как не владеющие буквенной грамотой, - три года отрабатывают. Все направляются на трудовое поселение.
- Мы согласны вернуться! – крикнул разочаровавшийся в закон, и худым решением закона,  Вася Киосев.
 - Постановление уже вступило в силу! – сказал судья, - теперь подлежит обязательному исполнению. Троих умеющих читать, отправили в лагерь  режимного мясозаготовительного комплекса, - выгребальщиками компостных ям.  Ковачев и Стойков  определены работниками в ближний совхоз чисто молочного направления; тут все доярки - молодые женщины те, что не захотели быть как Зоя Космодемьянская.  При немцах: были прислугами, артистками выступали, любовницами фашистских офицеров состояли; за измену призывам Матери – Родины, наказаны; годами коров будут доить. После месяца работы на силосной яме, Ковачева переводят в кузницу, Стойков – фуражиром назначается, прямое крестьянское удовольствие получил. Директор совхоза, раскулаченный земляк.
Николай Павлович после наряда, ямбольским наречием по секрету подсказывает фуражиру: - Петро, передай Ивану, если хочет домой в срок вернуться, пусть поменьше на доярок время тратит, тут подстрекатели водятся, они истину могут запросто исказить, осведомление ложное сочинить, так закрутят донос, что вас в закрытый лагерь препроводят, там условия не важные для человеческого организма. И ещё, в совхозе должность фуражира одна, объясняет директор, тут бывшие начальники торговли и производства - навоз чистят, интеллигенты: доярами, скотниками поставлены. Мне знающий, хваткий, опытный заготовитель кормов нужен, будь бдителен и осторожен. А то, что бухгалтеров хватает, я знаю, полно их, - пусть остаток своего срока подсчитывают.
Конь, под седлом фуражира целый день по полям совхоза носится, не раз за день потеет, на ходу в полях рвёт стебли, ждёт ночь, когда хозяин добротно насыплет суржик овса с ячменём.
 Рождённый в обед жатвы, прямо на ниве, носитель земледельческой давнины, везде одинаков в своём желаний давать кормление трудовой жизни. Крестьянину достаточно видеть урожай поля, уборка хлеба завораживает его порыв собирателя. Сухие стога сена в лугах – селянское загляденье. Выгода, вылезающая из бумажных расчётов, для Петра  скучна, она кропит мелким вечерним дождём в серую предзимнюю пору. Крестьянин давно утратил  страсть вольного добытчика, не совсем охотник.
…Хотя, что за стон в низине сохнувших трав, какие-то животные волнения слышны в кустах; то не ветер колышет кустарник, и не шум в стеблях травы. Изначальная борьба видов пробралась в совхозном хозяйстве, оживлённая суета стоит, два волка грызут телёнка, вырывают мясо из ещё живых боков, с острых клыков тягучая кровь точится. И конь поводьям не подчиняется, боком носится, сторонится хищной породы. Петро крик поднял, издалека раззяв - пастухов кличет…- погнали стадо прямо на волков, вспугнули их, прогнали рогами и копытами. Отбили домашние животные и люди, у диких зверей парящую говяжью тушку, погрузили на коня, поехал фуражир директору отчитываться.    
Для Николая Павловича, ничего необычного, не впервой волки рвут вымя коров, телят загрызают.
На предложение испечь мясо у Ивана в кузне, сказал:
- Петро, ты домой вовремя хочешь поехать?
- Да…а!
- Так вот, пастухи тоже хотят иметь подотчётность в стаде, в срок освободиться, снимите шкуру и пусть кладовщик оприходует вынужденный забой с полным подотчётным весом. 
Петро, и без дополнительного мяса хороший вес набрал, скоро Ивана догонит, недаром конь под ним, всё чаще потеет. Срок верхом на коне, незаметно пробежал, быстро стаяло время, всегда увлечённое привычным делом.    
…Хоть голодовка в Бессарабии закончилась, ещё не все люди поправили норму тела.
Петар и Иван вернулись домой с, отъеденной массой, заметно отличались от осужденных на выживание.
…Теперь вот Иван Иванович, лежит подтаявшим стариком и Петар Стойков, что пришёл его проведать, тоже ссутулился над его кроватью.
Страдания  молодых лет – лучше сытой старости.    
…Ивану ещё раз приходилось отлучаться от виноделия, ненадолго, когда по повестке вынудили рыхлить далекую знакомую целинную почву Казахстана. Он не жалеет о том времени, тогда тоже привязался к одной прачке…
Но это так… Дело забытое. Вообще он разочаровался в пользе привязанности к людям.
Как-то одно время сдружился с бондарем Буруковым. Толик Буруков мог лучковой пилой, не останавливаясь, округлить акациевое дно бочки. Интенсивный людской труд всегда вызывал у Ковачева скрытую улыбку тайного восторга. Когда деревянные бочки стали вытесняться новыми емкостями, Буруков перекуривал после каждой спиленной клепки. Винный жбан поглотил его мастерство и работоспособность. Слабоволие обезличило характер мастера и принизило в нём пользу ручного труда. В период последней антиалкогольной кампании, затеянной последним генеральным парторгом,  - престарелого деда Василия Томева отправили на пенсию, а одно место бондаря на «соковинпункте» решили сохранить, как дань личного уважения виноделов к винодельческой традиции края.  Оставили Бурукова содержать трудовую привычку. Он её постепенно пропил.
Тогда, и позже, Иван Иванович стал ощущать, как воля слабых людей начинает усыхать, разваливается, словно брошенная под летним солнцем бочка. Работники, выброшенные из обруча социализма, вышли непрочными клёпками строя, неважные хозяева получились, вроде как поддельное вино в неурожайный год.
Вообще Ковачев человек замкнутый и дремучий, невозможно понять, что за чувства таятся в этой полуторацентнерной массе состарившихся мышц. Сила, что выпирала в нем, увязла бы в бессмыслице образа жизни, если бы не, потребность полезного напряжения.
В молодости, когда с целины вернулся, он буты один перекатывал, - полные вином мерные, массандровские бочки в два яруса укладывал приноравливанием, и не всякий пустые мог так ворочать. Без тяжелого труда он скучал. Его фотографии на Доске Почета менялись для обновления четкости. Сейчас все по-другому. Теперь это никому не нужно. После выхода на пенсию его перевели в сторожа. Начальство быстро менялось и Ковачев, охраняя имущество винзавода, не заметил, как украли сам завод. Новые, непонятно откуда вылезшие хозяева, ему сразу не понравились. Они уволили всех, кто сделал начало всего винзавода. Бурукова убрали с презрением к традиции, как производственную ненадобность. Оставшись при новых руководителях сторожить в несезонной ночной тишине имущество и продукт частного завода  сутки через двое, даже заимел тайное имя – За. Стал ощущать неведомую до этого прелую, тягостную атмосферу всего предприятия…
Его стал душить запах вина, зреющего под наглыми взглядами лиц, сделавших бесполезным его многолетний труд.
Незаметно для себя, он вдруг перестал пить вино, появилась тошнота. Казалось, он тихо чем-то заболел. Не жаловался никому. Ничего не говорил. Болезнью стали: стон его сердца, бьющего усталой тяжестью закат пути. Какой-то скрытый, затаившийся скрежет душил его мысли. Но глубина скрытности всегда зияет умыслом действия.
Ковачев, стал заливать червоточный порок Бурукова полуведерной канистрочкой привычного винодельческого вина, но бондарь уже потек в уторах, сделался непригодным хвастливым болтуном. За, остановил его иссушенные алкогольные набеги. Сказал: нельзя!.. и всё. Не стал больше объясняться.  Нельзя!..
Вообще Иван Иванович говорит мало, намного меньше, чем намерения его расшатанных раздумий.
…Как-то очень надежный его приятель, сын друга молодости Андрей Стойков, в обычное время, за полночь, условно постучал в ворота проходной винзавода. Тишина… «Может кто-то случайный на территорию забрел?» – раздумывает Стойков. Он племянника Николку заставляет перелезть, посмотреть, пуста ли непроглядная ночь в тени внутренних елок. Зашипело асфальтовое полотно трассы разбуженное дальнобойным «КАМАЗом», и стих шорох колёс, перевалил за холм… Снова никто не отвечает на стук. Стойков нервничает. Надвигающаяся безрезультативность утра,  начинает его раздражать. Николка ныряет через ограду в темноту винзавода, открывает запор калитки. Просунувшись сквозь легкий металлический скрип Стойков, неожиданно упирается в сидящую неподвижно фигуру сторожа. Испугался его непредсказуемого положения…
– Ты думаешь, я не слышу, – говорит За, не вставая со скамейки.
– Чего не открываешь?
– Не хочу. Сегодня нельзя!
- Как нельзя? Ты же знаешь, что в Измаиле ждут, надо до рассвета отвезти спирт в порт. Пресноводные баки катера наполнить. Венгрия ждёт.
– Нельзя!
– Ты что, издеваешься, тебе говорят: люди, моего, прибытия, ожидают, – взвинчено цедит Андрей Стойков. – Сам же просил: «Вывози сколько сможешь, ненавижу негодяев». Говорил: «Больше затаришь – полезнее себя чувствую!»– Твои же слова. Тебе же противна их суетливая наружность.
– Да!.. Но теперь – нет! Нельзя!
Что происходит, За? Я хлопца со сна поднял, запретил ведь других брать кроме как племянника, я его разбудил, поспать не дал! – убеждениями заходит в окольную тропу Стойков.
– …Сегодня нельзя!
Оба молчат, долго молчат. Огромные глыбы металлических емкостей убаюкивают мрачную тишину.
– Николка! – приглушенно дает наводку дядько Андрей, – заезжай - иди, наполни посуду спиртом, аккуратно наполни как всегда, крышки танкеров снова замажешь замешанной спиртом глиной, я пока у ворот подежурю, раз охране «не-ль-зя, зя, зяаа…», – дразнится хамски Стойков. – Мне глупостями заниматься, времени нет.
Пока Николка дольше обычного возится со спиртом у двадцать девятого танкера, нагловатый молодой Стойков поучает старого За, как с людьми работать, упрекает, что много ловкачей у него развелось.
– Народ сейчас ненадежный, скользкий, а мероприятие это – опасное дело, – по Ковачевски говорит Андрей,  издалека, нахально намекает выгоду дружбы, – мол, можно и не одну ходку делать за ночь – еще хвастается постоянством бдения, похваляется умением скрытным быть.
За молчит. Тишина разряжается рассеянным скрежетом. Слышится пыхтение Николки катящего под уклон к воротам машину. Андрей поднимается, для приличия нечаянно спрашивает:
– Может, Иван Иванович, тебе домой рейс сделать, или комбикорм привезти?..
Сторож молчит, даже не шелохнется, о чем-то думает, думает сонно, вроде бы дремоту отпугивает.
…В низине завелась «Волга» и погнала по разбитой измаильской дороге.
«Нельзя» - повторил За, в пустоту соображения. – Завтра покажет, завтра разберемся…»
«Нельзя!» – потому что накануне побил пьяную невестку, она сгоряча разболтать может… Вообще, с тех пор как он отстранился от ненужных желаний видеть пользу в вине, стал не признавать выпивку без устоявшихся причин и лечебной надобности.
Столитровый титановый бочонок с каберне, предпочитаемый зятем, который накануне завез ему Стойков, он накрыл ветошью в малой каморе. Невестка заметила и навела мужа. Вместе с друзьями они за вечер растащили, и выпили все сто литров. На прошлом дежурстве За снова наполнил нужный бочонок. Стойков не завёз, забыл, оставил бочку с каберне у себя. Зять уехал без вина… не забыл обидеться.
«Не надо было поднимать шум, – снова упрекает себя За, – хорошо, когда скрыто, тихо, тайно…» – У него чутье на тайну. Сколько и кому нужно доверять он чувствует ноздрями, как мытую бочку определяет на пригодность, - по запаху сути видит ночного гостя, всё дно его мыслей вынюхивает. Каждому из приятелей наливает спиртное, соразмерно наличию нужной личины. 
Дима Бербат ходит за полночь с канистрами, тулуп одевает; и Боря Бербатов носится к нему с первых минут темени ночи. Медицинская грелка на три литра запрятана у него в специально сшитом большом внутреннем кармане пиджака. Наберет полную грелку не мешкая, выпьет один за другим три-четыре черпака, пока к горлу не подкатит, и готов; это  Боря, что бы зарядиться получше, чтобы грелка вина не истощилась сразу, хватило подольше продержаться. Выходит он суетливо, оглядывается по сторонам…
– Стой! А ну повернись! – охранник указывает на оттопыренный пиджак. – Расстегнись и опусти плечо, пусть рукав свисает… Аккуратно! Свободнее… Вот так! Так незаметнее, смотри, догадаться могут, еще спалишь тайное мероприятие.
Боря понимающе машет головой. Он даже не знает, что Ковачев – это За. Ему много знать нельзя.
Петя Ученый уносит со смены За наполненный стеклянный бутыль  в кубинском мешке за спиной. Ходит по-свойски, ближе к полуночи. Ученый – единственный, с кем За может поговорить до пред рассвета. О чем? Видно, тайна… Очень надежный человек Ученый не пропускает смену даже в снежную погоду. Его походка узнаваема – он гребет левой ногой. Набирает вина, сколько захочет. Пятигаллонный бутыль на три дня хватает. Ему больше не надо.
Другой Человек приехал на мотоколяске «Урал» за полночь. Смотрит, след на свежем снегу.  Повадку скрывшегося знает, шутит:
– Что, Ученый, заправился и урыл? - пошёл гусей гнать...
Этому человеку нельзя поднимать тяжести. Он приезжает с помощником. Мотоколяска вмещает триста килограммов: бидоны, между ними канистры, кислородная подушка. Между канистрами маленькие канистрочки, бутылки… Пустого места нет. Помощник постоянный, тоже надежный.
 Кто-то до этого вначале, приехал Человек со свояком. Тот нервничает, выглядывает кого-то, щетинится, спрашивает шепотом Ковачева:
– Не боишься, что узнают?..
Ковачев сохраняет безмолвное безразличие, ухмыляется, отводит своего Человека в сторону и выговаривает:
– Чтобы я больше этого горбыля тут не видел! Он что, глупак, мне такие вопросы задавать?!
Постоянного Помощника За одобряет, парень крепкий, молчаливый, не пьет. Работает быстро и слаженно. Перелезет перегородку – через всю высоту цеха в дозаторскую, повернет краник линии спиртования и полчаса, пока емкость порционно  набирается коньячным спиртом, читает в полутьме книжку. Обратно с полной тарой еле просовывается – даже потолок не царапнет, аккуратный. Ключи от дозаторской у технолога, он их на проходной не оставляет, из новых птенцов, уже при капитализме вылупился.
Свой человек затаривается разнообразным товаром: коньячный спирт, крепкие, сухие, белые и красные вина. Дома купаж делает, новые сорта получает. Коньячный спирт разводит крепленым вином, добавляет уксуса немного, доводит до 41-го градуса – больше чем два объема от спирта получается. В белое сухое - добавляет красное крепленное, в красное крепленное - льет сухое белое… Никто на «точке» не определит, что вино винпунктовское. К тому же «точку» держит скрытно, на краю села. Ещё Лоре Мозар сдаёт под реализацию.
За уверен в Человеке. Иногда под настроение приятельски предупреждает: - Смотри, осторожно, к тебе там соседи из Тажбунара заруливают – они народ любопытный…
Случается, что «ходоки» сбиваются с графика, накрывают временем друг - друга. Но только заочно. Очной встречи на территории винзавода За не допускает. Основательный приятель всегда в тени. В тени больших елей винодельческого двора. Ходоки – мелкопосудники калибра Бурукова, Бербатова или Васьки Ворика, часто ноющего у проходной, За быстро выпроваживает.
Сперва, конечно ощупает, хорошо ли запрятана бутылка, понюхает, не подмочил ли одежду, и отправит на улицу; наставляет, чтобы шел вдоль заборов окольными путями, не дай бог – Кирилла Ванцов увидит… Сам же идёт к большим воротам, идет бесшумно, не поднимая ног, подождет, пока проедет ночной автобус – у За очень сильный слух, - затем открывает ворота, и Человек с Помощником вырисовываются из тени, катят скрипучую от перегрузки мотоколяску, пускают самокатом по Большой дороге; где-то внизу на перекрестке затрещит мотор и затеряется между улицами села. Кто такие эти надежные Человек с Помощником, не дознаешься. Скрытное дело! Тайна…
Иногда якобы «ЗИЛ-131»– военная цистерна – из винзаводской тени выезжает. Трудно удостовериться. Темное дело. Военный секрет и очень опасно!..
Неделю назад Иван Ивановича утром, прямо с винзавода «скорая» в больницу увезла. Никто не знает, что случилось. Он только стонет, не может воздуха набрать. Врачи, друзья, дочери его спрашивают, что произошло, как заболел, что болит… Зять, хочет прокурора подключить. Иван Иванович молчит и стонет, никому - ничего. Наполненный равнодушием происходящего, смотрит уныло куда-то вдаль, смотрит с выражением разочарованной растерянности и ни слова никому.
Большая тайна! 
Очень большой секрет.
 …Тихо!