1001

- А сам-то ты кто? - спрашивает девушка; образовавшаяся за этим простым вопросом пауза грозит затянуться, поэтому она отрывает взгляд от смутной линии жемчужного горизонта и уточняет. - Ну, по профессии. У тебя же есть профессия, так?
Джоди немалых трудов стоит выйти из криогенной созерцательности, к которой располагает все вокруг - и момент, и пейзаж, и тонкая художественная красота неожиданной спутницы. Этот мост не обрушился при очередной бомбежке, просто он никогда не был достроен, река под ним стоит в мертвом ледяном спокойствии, крепящиеся к опоре тросы покрыты льдом и едва заметно, заговорщицки потрескивают при сильных порывах ветра. В остальном здесь так тихо, что слышно, как падает снег - уже вторые сутки, так что покрытый венозной сетью граффити заброшенный микроавтобус чуть поодаль превратился в бесформенную белую могилку, а по улицам приходится передвигаться след в след по протоптанным другими прохожими колеям. Новая власть не справляется - одна маленькая погодная неприятность, а вся столица уже скована. Это потому что наши друзья подземные крысы не готовились к такого рода неприятностям, злорадно думает Джоди. У них своих проблем по горло.
- Проститутка, - наконец находит он слово, способное охватить все виды деятельности, к которым его когда-либо гораздило иметь отношение, и повторяет с мрачным удовольствием. - Моя профессия - проститутка.
- Чего-о, - недоверчиво смеется девушка и косится на него, с окоченелой грацией отклеиваясь от перил. - Какая же из тебя проститутка?
- А ты как думала, - отвечает Джоди; чтобы скрыть ухмылку, лезет за сигаретами. - Работником морга стать так и не удалось, вот и пришлось браться за что попало.
Она вообще много смеется, а голос у нее прокуренный, бархатный и низкий, поэтому слушать приятно. Даже если бы она не говорила совсем ничего, только смеялась, ничего не изменилось бы.
- Работник морга из тебя вышел бы безупречный, - все хохочет, а сама зябко обнимает себя за плечи, но жаловаться даже не думает. Она и в компанию к нему затесалась благодаря нескончаемому хохоту, излившемся на его звенящую голову несколько часов назад в суши-баре, где она обслуживала его в качестве официантки и не смогла удержаться при виде хирургической точности, с которой он произвел удаление из роллов кусочков лосося, тщательно разложив их после этого по краю тарелки и с чистой совестью попросив потом все это дело убрать. - Я думала, ты какой-нибудь врач.. или, не знаю, может и программист.
Интересно, часто ли эта девушка лишается чаевых за такое обращение с клиентом, думает Джоди, которому совсем неинтересно, так как слишком очевидно, что в ее привычки подобные реакции не входят. Просто ночь была новогодняя, ситуация в городе - чрезвычайная, а температура у него до неприличия высокая, отчего счастливый дом майора и компании пришлось поспешно покинуть вскоре после прибытия, а справляться с безмолвно обступившей на улице оглушительной зимой он оказался совсем не готов, так что ничего не оставалось, кроме как завернуть в первое попавшееся открытое в такой день и час заведение, осесть там в наиболее изолированном углу зала для курящих и чашку за чашкой заказывать кофе, тупо глядя в верный экран ноутбука с нескончаемыми лентами тех или иных новостей, ни одна из которой привлечь внимание так и не смогла. Это потому что подземные крысы не приспособлены к таким неприятностям - ни к холоду, ни к температуре, обеспеченной Джоди щедрыми порциями иммуносупрессантов, которые в приливе маниакального веселья прописал доктор после операции. Чтобы пластина не отторглась, понимаешь, парень. Джоди не может припомнить, чтобы когда-либо до того в своей жизни болел, а теперь пожалуйста, символизирует выход в большой мир и сопутствующие проблемы с адаптацией. Слишком много непонятного, например - как все эти люди определяют, что им холодно, и насколько это плохо, когда бывает холодно. Сама по себе зима ему нравится, потому что все вокруг не теплое, хоть и белое, и не режет глаза, как обычно, так что даже по улицам можно ходить без очков. Доктор, небось, не ожидал, что пациент станет рассекать по городу в минус двадцать, доктор и сам крыса, просто пробыл здесь немного дольше, немного больше привык, а главный источник дискомфорта кроется даже не в замерзших пальцах, а в заледеневших кольцах и штангах, от которых у пациента на морозе раздражающе болят уши, рот и даже язык. Если снять, то потом один черт разберет, что откуда, Джоди ничего разбирать не хочется и снимать лень, в остальном почти сносно.
- Тебе не холодно? - спрашивает он, расстроившись при попытках вспомнить, как ее зовут. Возможно, он даже не спрашивал, потому что в этом не было необходимости.
- Очень холодно, - признается девушка, прикусывая бледную губу. И сейчас нет необходимости, увы, хоть она и в самом деле красивая - с первого взгляда не скажешь, потому что все чуть-чуть не на месте, и худоба конструкторная, и пластика неуклюжая, и брови слегка широковаты, и нос немного великоват, но дефекты укомплектованы в таком равновесии, что смотреть и слушать приятно. - А тебе разве нет?
- Не знаю, - отвечает Джоди; как бы там ни было, спокойствие внутри коррелирует с тем, что снаружи, и все вместе похоже на плутон, поэтому для того, чтобы выбросить погасший окурок и нагнуться за рюкзаком с ноутбуком, требуется сознательное усилие. Он совершает его молча и без комментариев шагает в направлении города, а точнее - ближайшей станции метро, так что она не успевает сориентироваться и догоняет его лишь через несколько секунд.
Все эти дефекты в таких случаях похожи на лимонную кислоту в апельсиновом соку, от которой зубы сводит и изжога донимает - в том, что под землей называется апельсиновым соком, так как при таких ценах на импорт суррогаты у бедняжек крыс оставались в подавляющем большинстве случаев единственным решением. Она говорит что-то, вероятно спрашивает, но все это слишком незначительно, чтобы привлечь внимание, как новостные сводки в подписках, и Джоди не может сосредоточиться, тем более что на станции шум толпы и душное тепло искусственной вентиляции настигают настолько подчеркнуто, что едва не сбивают с ног. Людей в метро из-за снежного паралича, постигшего наземный транспорт, великое множество, своя атмосфера, по случаю праздника вдвойне оголтелая и безумная, но уж тут привыкать не приходится, и, изловив за локоть, чтобы не потерять в мешанине из тел, он волочет свою спутницу к платформе. На каждой станции всегда есть несколько мест, где даже в часы пик скученность минимальная, причем без видимых причин. У этих людей - как у птиц, небось, какие-то дела с воздушными потоками или еще что. Сама по себе толпа вопреки плачевному состоянию не очень его беспокоит, и так было всегда, в первую очередь из-за роста, благодаря которому люди кишат себе где-то на уровне груди, как стадо детей, и следить нужно разве что за тем, чтобы карманы не обчистили, да еще башкой о притолоку при входе в вагон не вписаться, а больше никаких проблем. Особенно теперь, когда благодаря сомнительным стараниям доктора шансы встретить в такой толпе своих увешанных локаторами сослуживцев свелись к минимуму. Следом за мыслями об апельсиновом соке рев подъезжающей электрички воскрешает воспоминания ярко, почти до флешбека, о том времени, когда он учился в школе и большую часть свободного времени проводил в прилегающем к тоннелю метро служебном помещении, полузаброшенном по причине своей непосредственной близости к блоку дельта. Станция, с которой оно граничило, совсем непохожа на эту, наземную и украшенную зачем-то по колоннам ненужными барокканскими излишествами - та зарыта в самой глубине, в десятках километров под ногами, окрашенная в больничный хлороформ подсевшими эконом-лампами - все с решетками, чтобы такие ребята как Джоди не могли украсть оттуда патроны и проторчать. Облюбованное им проходное помещение не отапливалось и содрогалось каждые десять минут до последней стенной плитки, возвещая о прибытии очередной электрички, по смежной с тоннелем стене пролегала толстенная цветная коса кабелей запасного обслуживания; замок на двери, ведущей в проход к станции, он заменил, а вот с ходом в дальнейшие служебные дебри обстояло сложнее, так что дорога туда, куда ходить не следует, оставалась в общем свободной, и он не сильно рвался что-то менять - риск был гарантией того, что никакие сограждане не придут и не вычистят его оттуда со всем нехитрым барахлом во имя великой функциональности. Случались дни, когда никакая доступная деятельность не приносила плодов, и тогда ничего не оставалось, кроме как сидеть в этой норе, баловать себя апельсиновым соком, достающимся бесплатно из пайков для малоимущих, на склад с которыми Джоди и паре подельников случалось вламываться иногда по несколько раз в неделю, и терзать зрение попытками изучать материнскую писанину, в неверном полуаварийном свете более походившую на рисунок кардиаграммы, чем на ученые труды по генетике, которые он спас в это убогое убежище почти сразу же после ее пропажи. Аммо бывала там несколько раз, но вероятность встречи с теми, с кем встречаться не следует, исходящая со стороны блока дельта, здорово портила ей впечатление и мешала расслабиться.
- Эй, - кричит в вагоне его безымянная спутница, дергает за пальто, как пятиклассница, обессилев от давки и попыток обратить на себя внимание. Может, она уже несколько секунд кричит, и он начинает чувствовать себя все более и более виноватым прямо пропорционально расстоянию, покрываемому электричкой. - Мы едем ко мне домой?
- Я тебя провожаю, - говорит Джоди, вносит ясность, даже не пытаясь представить, что по этому поводу следует чувствовать, кроме вины и усталости. Она глядит на него растерянно снизу вверх, крепко уцепившись за предплечье, потому что хоть он и не держится за поручень, а стоит с такой уверенностью, что, кажется, даже все пассажиры этого вагона на его равновесие никак не повлияли бы, вздумайся им по какой-то причине объединить усилия. Годы практики и сцепление с поверхностью.
- Мы можем поехать ко мне, - упрямо выкрикивает девушка - кто-то сзади невнятно отвечает ей пьяным поздравлением, но она глядит на Джоди.
- Не следует, - отвечает он спустя некоторое время, чуть-чуть склонившись, чтобы ей было лучше слышно; нашаривает в тесноте между людьми ее другую, свободную руку, и, потянув, кладет ладонью к себе на макушку. Волосы за месяц уже отросли и скрывают, но на ощупь шрам невозможно не почувствовать, он длинный, неровный и размашистый, по дуге от темени ко лбу - еще через пару недель, если все пройдет гладко и никакая пластина нигде не отторгнется, нужно будет снова обрить и удалить лазером, а пока изволь ходить как Франкенштейн. Девушка даже не очень пугается, только теряется еще сильнее - пальцы у нее даже в этой духотище до сих пор совершенно ледяные.
- Это что? - еще силится уточнить, но Джоди уже видит, как мутнеет от сомнений чистый неглубокий прудик у нее в личности - так же насквозь видит, как источники тепла у нее в теле или содержание жизни по сэмплам информационного наполнения с ее конструкта. Например, точно знает, как выглядит обстановка у нее дома, и как она распределяет внимание, и где она любит гулять, и какие запахи ей нравятся, и какими она видит цвета. Все это тем более доступно, чем более подобно ему самому, но пока до того подобия докопаешься - умрешь от старости, а это в его планы не входит.
- Визитка, - чуть подумав, отвечает Джоди. - Из морга.