Лев Гинзбург. Живой диалог

 

(Лев Гинзбург, «Избранное». - М.:  Советский писатель, 1985 г.)

Встречи с книгами тоже не бывают не случайными. Я взяла этот томик в  июле 2014  со стеллажа в фойе «Маяковки» с мыслью: отвлекусь от мировых проблем.

Роман-эссе «Разбилось лишь сердце моё»  читала  долго и с карандашом в руках.

Оказалось, его содержание   так   тесно  перекликалось  с днем настоящим и моим личным мироощущением, что  в это верилось с трудом. 

Подумалось,   данный роман,   увидевший свет через пять лет после  ухода автора  в мир иной (30 лет назад!),  есть не что иное, как послание – предупреждение современникам и потомкам о том, что всё в мире повторяется, если не делать работу над ошибками.

Автор,  Лев Владимирович Гинзбург (1921 – 1980 гг), подводя итоги своего жизненного пути и  анализируя собственный труд поэта-переводчика,  неожиданно вывернул из мира прошлого пласт сегодняшнего настоящего, а именно: возрождение фашизма.

Тема войны в немецкой поэзии исследована  профессиональным переводчиком Гинзбургом глубоко (на протяжении  10 веков – от  вагантов до Бехера), с особым трепетом и пропущена через сердце с нежнейшей любовью и состраданием к человеку вне времени. 

Песенку «Во французской стороне» (из вагантов) когда-то знала и пела вся страна. 

Но вот то, что более всего волновало автора переводов,  заключается в следующем.

Две Германии, культурная и безумная, гуманная и фашистская, столкнулись в его большом сердце и не давали покоя: почему возликовал фашизм и  почему он неистребим сегодня?

Уже тогда, в 80-е, Гинзбург с горечью обнаружил, что фашизм не умер, что наследие его не уничтожено и что в Европе  созданы все условия для реваншизма.

Знакомясь по книге Гинзбурга с судьбами и стихами  незнакомых мне немецких авторов, с размышлениями писателя о той, тридцатилетней давности,  действительности,  я  вдруг  неожиданно  увидела и почувствовала в них созвучие (перекличку?) и с украинскими событиями, и настроениями в собственной стране.

Но главное, к большой радости,  я нашла у этого талантливого автора ответы на многие вопросы, которые мучили меня последние  годы. 

Между мной и Л.В. сам собой   сложился очень даже «живой» диалог на  острые темы.

Этот  «диалог», больше похожий на интервью, я и хотела бы представить сегодня  на суд своим читателям.


Я:

- Лев Владимирович, почему в трудные времена, когда рушится мир,  одни люди превращаются в зверей, а другие остаются людьми?

Л.В.: 

-          Сколь дивен человек! Но кем его назвать?
           Он может богом быть и чертом может стать…
                (Иоганн Шефлер)

Людям трудно вообразить мир без себя.

«Да здравствует мир без меня!» - это хорошо, однако предпочтительней мир со мной, в крайнем случае я – без мира.

Согласиться с тем, что мир будет существовать  без тебя, крайне трудно, сознание этому противится.

И тогда – у скольких!- звериная, кошачья хватка: пусть всё, что угодно, только бы я!

Пусть весь мир перестанет существовать, но лишь бы – я, я, я существовал.

Чуть  отдышавшись, они добавляют: и при этом н е п л о х о чтоб существовал.

Любой ценой! 

И тогда им назначают Ц Е Н У.


Я:

- Можно ли спастись в трудные времена  по-другому?

Л.В.:

- С человека строго спрашивают. От него требуется умение критически мыслить, критически оценивать среду, приказы, доктрины. 

Есть выражение «до костра». То есть, я готов сопротивляться злу, но «до костра».  Если же будут угрожать «костром», то я пасую.

Но поставим вопрос иначе: пасуй, но до «костра». То есть, если тебя заставят вести на костер человека, то ты этого сделать не сможешь. 

Сила сопротивления – сопротивление силой. Но бывает и сопротивление слабостью: неспособностью, невозможностью участвовать в насилии.

С а м о й    п о п ы т к о й    в ы ж и т ь, когда тебе полагается умереть.

Я:

- В чём, на Ваш взгляд,   главный корень  фашизма?

Л.В.:

- Опыт Веймарской республики показал, что и з б ы т о к   свободы, бесконечной дискуссии, критиканство приводят к фашизму.

Авторитет существующей государственной власти, оплёванный, расшатанный со всех сторон, был решительно подорван.

Вот цитата из газетной статьи той эпохи:

«Нынешние крайние либералы со своим повальным отрицанием и деспотизмом просто страшны. В них тот же эгоизм и та же н е т е р п и м о с т ь, как и в ультраконсерваторах.

Какой свободы они являются поборниками? Поверьте им на слово и возымейте в вашу очередь желание быть свободными.

Начните со свободы самой великой, самой законной, самой вожделенной для человека – со  свободы  м н е н и й.

Посмотрите, какой ужас из этого произойдет, как они накинутся на вас за малейшие  разногласия.

Какой анафеме предадут, доказывая, что вся свобода в безусловном и слепом повиновении им и их доктрине.

Благодарю за такую свободу».

Я:

-  Что есть предел падения человека?

Л.В.:

-  Распад с в я з е й между людьми, то состояние, когда человек перестает видеть в других людях людей.

Эсэсовец, подбрасывая кверху ребенка и расстреливая его на лету, не видит в нем человека – всего лишь мишень.

Для палачей те, кого они расстреливают на краю могильного рва, - не люди,  а «нелюди».

Я:

-  Что произошло с их сознанием?

Л.В.:

- Им это внушено, иначе они не смогут нормально выполнять свою обязанность – убивать.

Я:
- Как это возможно?

Л.В.:

- Их  р а с ч е л о в е ч и в а е т  сложная система идеологической обработки.

Для начала их отключают от знаний, от достижений цивилизации, до предела сужают круг сведений о мире, о жизни, а в свободные от знаний мозги вводят «яд». 

При этом лишают доступа к каким бы то ни было противоядиям.  Только – «Шварцер кор», только «Штюрмер», только «Фелькишер беобахтер»…

Я:
-  Как страшно…

Л.В.: 

-Преступников можно выследить, выловить. Но попробуйте выловить саму причину, явление!

Существует множество людских пороков и слабостей: стяжательство, неуживчивость, жестокость, страсть к склокам, зависть, замкнутость – и вдруг все эти неприятные качества, эти п р и з н а к и    н е с о в е р ш е н с т в а  человеческой природы  мобилизуются, ставятся на службу государственной, военно-полицейской машине.

Более того, кто не обладает такими пороками, должен ими постепенно обзавестись, иначе его сомнут!

Я: 

- Да, Вы правы. Кажется, именно это и  произошло  с нами всеми на постсоветском пространстве, а в Европе ещё раньше.

Л.В.:

- Ужас фашизма состоит в том, что он убивает общепринятую мораль, извечные нравственные нормы, стирает заповеди.

Что значит для лагерного врача клятва Гиппократа по сравнению с приказом штурмбанфюрера?

Страшны жестокие сердца, преступно сердце, лишенное сострадания, жалости…

Палачи, убив в себе человека,  перестав быть людьми, от своих жертв слышат самую верную оценку самих себя: «Вы – не люди!»

Я:
-  Что же всё-таки есть человек?

Л.В.:

- Нет ничего сложнее, загадочнее, совершеннее человеческой личности, человеческой жизни, даже самой неудавшейся.

Неудавшаяся жизнь – тоже чудо.

Человек -  во власти времени, но он же определяет лик времени.

Пока человек жив и остается человеком, он сохраняет способность противостоять злу.

Даже тем, что читает стихи запрещенных классиков…

Я: 

-В наши дни, Вам это трудно представить,  изменилось отношение к книгам и классике. Они стали не нужны.

Л.В.: 

- Бывают ситуации, когда одни классики отходят на задний план, уступают место другим, затем возвращаются…

Классиков можно убить чинопочитанием, парадным чествованием, тупой школьной зубрежкой.

Но бывает и так, что усталое общество уже не в состоянии хранить классику:        д у х о в н ы е     ц е н н о с т и    в ы п а д а ю т    из его о б е с с и л е в ш и х   рук.

Между прочим, Гейне однажды заметил, что история литературы – это большой морг, где всякий отыскивает покойников, которых любит и с которым состоит в родстве(улыбается)…

Я: 

- Книги выбрасывают на помойку – это невыносимо видеть!

Л.В.:

- Известное изречение Гейне – там, где сжигают книги, в конце концов сжигают людей, - подтверждалось и не раз. 

Ужасно сожжение книг. Но не менее ужасно неиздание книг, ненаписание книг, которые могли быть написаны.

Хотя есть книги, которые напоминают заброшенные, заросшие травою могилы.

Причина? В них нет достаточной нравственной силы, а личность автора слишком слабо просвечивалась сквозь то, что они сконструировали.

Авторы живут не вне своих произведений, а   в   н и х.


Я:

- Рассказывая о судьбе Грифиуса, Вы   используете необычную метафору – «слёзы Отечества». Что это значит?


Л.В.:

- Нет ничего священнее и чище человеческой слезы. Слезам надо верить.

Счастливы те, для кого ещё сохранились понятия «отечество», «родина», не рассыпались, не  превратились в труху.

Те, кто ещё в состоянии скорбеть за свою  родину, кто рвется ей на помощь в беде, пусть опозоренной, пусть заблудшей.

Кто не оскверняет её пустыми, холодными славословиями, ни холодной скептической улыбкой.

Издевка над матерью. Ведь тогда это действительно конец, край.

Родина не может плакать сама по себе, она плачет в своих сыновьях и дочерях.

Есть люди, которые несут родину как крест.


Я:
- Лев Владимирович, почему наступают такие времена, когда поэзия умирает?


Л.В.: 

- Да, есть такая точка зрения. Если много рифмованной лжи, складных лозунгов среди нескладной, чудовищной жизни, то стихи умирают, не рождаясь. 

Какая может быть мелодия, если внутри всё сломано. Невозможно изъясняться стихами, если внутри скрежет.

Однако рифма всегда  вносила в хаос и сумятицу жизни гармонию и умиротворение.
 
Если же  наступают хорошие времена для поэзии, то, значит, не всё благополучно в обществе… 

Иные стихи напоминают мусоросбрасыватели: в них банки из-под консервов, бутылки из-под пива, объедки, окурки.

В таких стихах зябко, как в нетопленной квартире.

И человек, живущий внутри этих стихов, - продрогший, изнывающий от житейских неурядиц, вялый неудачник. 


Я:

- Это истинная правда. Я на себе испытала это огромное желание «лада рифмы» в наступившее время всеобщей какофонии и «неудачно» пыталась как-то с этим бороться, т.е избавиться от этой «зябкости».

А  поэзия – та, которая настоящая, в чем её, на Ваш взгляд,  предназначение?


Л.В.:

- Мы говорим: поэт-пророк, поэт-трибун, поэт-богоборец, поэт-проповедник.

Есть ещё одна функция: поэт – утешитель. Эту миссию должна принять на себя поэзия.

Врачевать, помогать, настойчиво выводить из горя. Это большой редкий дар – помочь человеку найти спасение в самом себе.

Скорбь питает поэта.  Вот образчик такой поэзии – 17 век, Мартин Опиц. 

Его называли герцогом немецких струн, сравнивали с Гомером, для немецких поэтов он значил многое: он вырвал немецкий стих из латинской оболочки, дал ему возможность говорить на родном языке. 

Люди читали его «Песни утешения средь бедствий войны» и становились рассудительнее, мужественнее и спокойнее.


Я:

- Как это?

Л.В.: 

- Сердце – двигатель внутреннего сгорания: всё от горя сгорает внутри нас. Надо призвать на помощь р а с с у д о к. Опиц:

Разрушит враг твой дом, твой замок уничтожит,

Но мужество твоё он обстрелять не может.

С чего же мы скорбим, неистовствуем, плачем,

Раз в глубине сердец сокровище мы прячем?


Спасение – в чистоте и глубине скорби, в праведности поступков, в добродетели.

«Вас не занимала чужая боль нимало? Бог вырвет ваш язык за тот невыкрикнутый  крик  простого состраданья…»

Я:

-  Лев Владимирович, меня  страшно  беспокоит разобщенность людей.


Л.В.: 

- Люди не могут и не должны быть одинокими. Ощущать себя человеком возможно лишь в соприкосновении со множеством других.  Расскажу Вам такую историю.

В Лейдинский университет, после путешествия в Россию и Персию в составе шлезвиг-гольштейнского посольства, приехал П а у л ь   Ф л е м и н г.

Он увидел ш и р ь: жил в Ревеле, в Новгороде, в Москве, в Нижнем, Астрахани, узнал русский быт; проникся приязнью к русским, эстонцам, мордвинам, татарам, ногайцам, черкесам, лезгинцам.

Он написал несколько сонетов, посвященных Москве, желал ей нетронутого войной голубого неба, тишины.

В странствиях он увидел г л у б ь: всмотрелся в себя и ощутил человека в         п р о с т р а н с т в е. Человеческое «я» в соприкосновении со множеством других.

Вот его стихи об этом ощущении:

          Я потерял с е б я. М е н я объял испуг.

          Но вот с е б я   в   т е б е    я обнаружил вдруг…

          Сколь омрачен м о й дух, вселившийся в    т е б я!

          Но от    с е б я    м е н я  не отдавай м н е  боле…

          И нет  м е н я  во   м н е, когда я не с   т о б о ю.


Я:

-Здорово! Лев Владимирович, а почему Вы стали переводчиком, а не поэтом?

Л.В.:

- Я входил в литературу в эпоху великих переводческих открытий, когда мировых гениев открывали, как открывают материки, завоевывали, подчиняли себе.

Ещё живы были Щепкина-Куперник, Лозинский. Маршак завершал главный труд своей жизни – перевод Бернса и Блейка. Пастернак переводил  «Фауста».

Постепенно у меня отмерла потребность писать свои стихи.

Не оттого, что переводить легче и приятней. В переводах я п о л н е й  выражал себя, чем в стихах собственных.

Я стал шутя объяснять, что лучше Шиллера я всё равно не напишу, а хуже – нет смысла.

Из-под моего пера выходили гениальные строки – не мои, конечно… Но – страшно подумать! – ведь и мои,  м о и! (улыбается)

Я: Спасибо, Лев Владимирович! (улыбаюсь ответно)



Перед тем, как поставить книгу Льва Гинзбурга на полку, я  ещё раз перелистываю  её страницы, испещренные моими пометами .

Глава «Встречи с Шиллером» - фейерверк мыслей Мастера русского перевода, памятник русской переводной литературе. 

Интересно, читали  ли       Э Т О  немцы?

Думаю о том, что  кропотливый труд и короткая жизнь автора – подвиг. Что передо мной -  беспощадная по честности книга.

В романе бьётся живая мысль. Сгусток времен из многовекового прошлого во все глаза таращится в настоящее и будущее.

Страшное и кровавое явление  по имени «фашизм», если не предотвратим, не одумаемся, способно  разнести планету в клочья.

Время из книги Гинзбурга стучит и бьёт в набат, но люди сегодня уши заткнули наушниками.

Ставший по прочтении книги  родным и близким мне человеком, Гинзбург  подытожил свою, до  обидного короткую, жизнь.

Он осмыслил  в ней события, сопрягая свое время с глубинным вековым и  занимаясь тайными поисками ответа на вопрос о человеческой незряшности.

Ему удалось , сжав человеческие эмоции в сгусток энергии,  открыть великую тропу, по которой человек прошлого вышел  навстречу человеку будущего. 

Гинзбург – солдат,  воин, страдалец 20 века, бесстрашно нырнул в   толщу 10 веков, разгреб языковые и прочие преграды, вытащил на божий свет из небытия собрата-ваганта со всеми его страданиями и радостями и явил его миру.

Эта встреча для всех желающих состоялась, но, увы, мир не захотел извлечь уроков и предотвратить новую волну фашизма, которая начала зарождаться накануне 80-х.

Набат Гинзбурга не был услышан.

Так, может, хотя бы сегодня, когда беда подошла к порогу России, мы вынем наушники из ушей и выйдем навстречу друг другу, чтобы обнаружить друг друга      в    с е б е?

Июль - август  2014 года.