всё, что было до

                сестре Наташе и Алексею, человеку, так и не ставшему близким.

Идёт крупный дождь, трава сгибается под его тяжестью, словно спины верующих под тяжестью молитвы. На вечернем сине-зелёном небе облака выделяются чернильными кляксами. Платформа неба плавно отправляется в ночь. Кажется, я чувствую, как она движется. Но я остаюсь на месте.

Мой телефон похож на скотомогильник, только вместо трупного, гнилостного запаха он пахнет ожиданиями. Там хранится 55 непрочитанных /упокоенных/ сообщений. Всё потому что нужное не придёт, и не раздастся тот самый, жизненно необходимый звонок, возвещающий о том, что мои слова всё-таки коснулись твоего сознания, легко оцарапав. Но ты - носитель тишины и молчания.

Н. косо смотрит на меня после того, как я говорю, что убеждённый чайлдфри. Наверное, правильное воспитание стукнуло её по темечку, заставив мечтать о том, чтобы ЧТО-ТО живое сидело внутри её тела, как клубок аскарид. Если моя голова загружена полунаивными мечтами о крайнем Севере, глупой эстетикой и отрывками из прочитанных тоннами книг, то в её голове - романтика грязных пелёнок и вечеров у телека. Пускай, я не намерена копаться в грязных лужах чужих сознаний.

- Сделать аборт это всё равно, что разбить аквариум с рыбками. С той лишь разницей, что ты не наблюдаешь агонию задыхающегося существа, извлечённого из тебя, словно инородное тело.

Н. считает меня жестокой и печальной. Причём, первое вытекает из второго /как гной из раны/. Она думает, что я жду того, кто разобьёт лёд во мне, не понимая огромного нежелания, чтобы во мне делали прорубь. Мои губы трескаются то ли от холода, то ли от произносимых грубых слов.

Дождь грассирует по обочинам, оставляя на асфальте крупные лужи, похожие на блестящие язвы. Всего этого нет в цифровом пространстве, в котором ты так привык обитать. Звуки мёртвой музыки обнимают твои уши, запускают холодные пальцы, легко проникая сквозь барабанную перепонку. Ты думаешь, что это гораздо круче настоящего ж и в о г о голоса. Ты напоминаешь мне стеклопакет - закрытость, отчуждённость, тщательно регулируемая громкость чувств, повороты рычажков, отвечающих за температуру. Наверное, во сне ты видишь сухие ветры пустынь, выжженные леса, искорёженные ветви погибших от засухи деревьев. Ты смотришь в серую, наполненную выхлопами массу, которую в твоих снах именуют небом, и понимаешь, что небу не хватает дождя.

Когда заканчивается лето, солнце становится осиротевшим. Наверное, так чувствуют себя женщины, которые не могут иметь детей. Если говорить иносказательно, в тебе столько тепла, но оно бесполезно - от него не родится что-то новое, что-то прекрасное. И полынь, и поздние астры будут медленно умирать под осенним солнцем, старающимся /словно в последнем прыжке раненого зверя/ успеть посветить всласть. Так и я сиротею, чувствуя, как обрывается между нами последняя нить.

Лето суживается с каждым днём, словно зрачок, приходящий в норму. Серый дым костра сливается с небом, горячее дыхание углей согревает вконец замёрзшие руки. Н. и Геодезиста согревает предчувствие пьянки. Мы сидим на расстеленном спальнике, вдавливая его в песок пляжа, где так любили проводить время в детстве. Я помню трубу, из которой текла целебная минералка, здорово отдающая сероводородом. и покосившиеся домики на Известковой улице, где мы впервые попробовали пиво, показавшееся жутко невкусным. Как всё плохое, что было в наших двенадцатилетних жизнях.

Сейчас же эти воспоминания обращены в золу от костра. Мне надо чем-то занять руки. Обрываю растущий рядом клевер, пачкая пальцы душистой зеленью.
А потом мы с ней и заводим разговор о детях. На том самом месте, где сами были детьми. Я вижу, как выстывает теплота в её зрачках.

Здесь мой телефон молчит оправдано - слишком дерьмовая связь, слишком затянувшаяся вера в чудо. Как петля на шее.
Ты понимаешь, что повзрослел, когда пресловутая великорусская тоска целует тебя в лоб, едва ты сходишь на маленькой, деревенской станции. Разъёбанные дороги, полулюди с лицами, напоминающими плохо пропечённую творожную запеканку, пустые флаконы из-под настойки боярышника возле каждого оврага. Сюда бы органично вписались песни неудачливого этнографа, которые однажды прислал мне мой словарный знакомый. Уж в них-то национальная скорбь выпрямилась во весь рост. Вот только кто в таких умирающих деревнях задумывается о ней.

Я кутаюсь в лоскуты заходящего солнечного света. Н. рассказывает о своей сестре, Геодезист споро разливает водку в два стакана. Стаканы у них честные, гранёные. У одного отколот край, Геодезист подаёт его Н. Конечно, у него есть имя, но оно ему отчаянно не идёт. Вообще, некоторым категориям людей вместо имени подходит наименование того, чем они занимаются, как то
Философ.
Поэт.
Художник.
Человек, Работающий Бойфрендом.

Н. смотрит на него влюбленными глазами, а я чувствую себя стаканом с компотом, случайно затесавшимся между стопками с водкой.
Давно пора привыкнуть, что из моих поездок к родственникам не выходит ничего хорошего. Заочно многие из них посланы нахуй. Тоска ещё крепче запечатлевает поцелуй на многострадальном лбу.
Я возвращаюсь в цивилизацию. По стеклу электрички бьёт стеклярус дождя.

Город любит злорадно смеяться над теми, у кого в каждом зрачке пропасти и километры боли. Я замечаю, что автобус застревает в пробке именно напротив мест, связанных с тобой. Закрываю глаза, делаю музыку погромче, но где-то внутри уже повернулась рукоятка ножа под названием "воспоминания". И я начинаю вытаскивать их из себя, словно стекло из ран. Перед глазами встают изломанные и перекалеченные люди из травмпункта. Всё от того, что воспоминания - это вывих души, который не вправить.

Люди могут простить друг другу всё, кроме странностей. Даже после измены или ещё какой-нибудь вольности, ведущей к распаду личности, тебя окутает всепрощающая нежность. В этот момент даже взаимные оскорбления кажутся предчувствием ласки.

У каждого однажды возникает такой человек, который перевешивает всех остальных людей. Тот, с кем хорошо и правильно молчать. Ибо лишь молчание является мерилом того, что вам здорово находиться рядом друг с другом.

Лето выгорает в золото осени, чтобы та передала эстафету белому шуму зимы, прерывистому, как азбука морзе. Зима напоминает белый врачебный халат, а ты до сих пор веришь докторам, ибо они не раз решительно уводили тебя с края пропасти. Наверное, поэтому ты так любишь зиму - она даёт надежду на то, что ты излечим.

Между нами баррикады. Не тысячи километров и не разные часовые пояса, всего лишь сорок минут на маршрутке, но есть вещи, которые не объехать. И это отнюдь не моя условная жестокость или твоё молчание. В конце концов, мой телефон всегда жил без твоего голоса, а горло без твоего имени.

Каждый день мимо нас проходят удолбанные жизнью люди. Разница в том, что для тебя они просто массовка, не достойная внимания, а между мной и ними стоит литература. условная, конечно. Я бы хотела написать о каждом, кто мне интересен, но чувствую, что слов совсем не остаётся. Отныне мне трудно говорить, но совсем не трудно слушать.

но

чем больше пропасть между нами, тем длиннее мои тексты.