37 из 62. Пушок и лапта

Стоял летний полдень. Над окрестностями гидроаэропорта звенели мальчишеские голоса.
— Народ, кто в лапту? Подходи, не робей!
На клич сбежалось человек двенадцать-четырнадцать. «Матками» выбрали братьев Зубаревых — Аркадия и Виктора. Затем разбились на пары: Инусов с Шатовым, Рывко с Докучихиным, Кабанов с Ларионовым, Бареев с Житновым... Загадав пароли, пары подходили к маткам, которые набирали команды. Этот ритуал все любили едва ли не больше самой игры. Лёшка Шатов задумал слово «самолёт», а Санька Инусов — «корабль».
Обнявшись, друзья подошли к Зубаревым и хором выкрикнули:
— Матки-матки, чьи заплатки? Самолёт или корабль?
— Самолёт, — решил Виктор.
И Лёшка отправился в команду Виктора, а Санька — в команду Аркадия.
Затем перед Зубаревским домом расчертили дорогу. Машины здесь проезжали редко. Команды заняли свои места. Началась игра. Гулко стучала бита, звонко отскакивал теннисный мячик. Кричали игроки, свистели зрители. Пушок, щенок кавказской овчарки, тоже хотел играть и с лаем бросался к мячику или к бегущему через «поле» игроку.
— Домой, Пушок! — сердито кричали братья Зубаревы, а он ухмылялся, прыгая на своих длинных лапах.
И вот настал миг, когда Лёшка и Санька сошлись на роковой черте. Один был подающим, другой — бьющим. Друзья, а теперь соперники, обменялись взглядами. «Промахнись», — умолял один. «Даже не подумаю!» — отвечал другой. Поплевав на ладони, Санька обеими руками ухватился за биту. Это была идеально круглая палка. Сгодилась бы и плоская дощечка (ей гораздо легче попасть по мячику), но это считалось бы не «зыканско», не по-пацански.
Лёшка подбросил мяч, Санька ударил по нему.
— Вззз, — прозвенел мячик, вонзаясь в небо. Он поднимался всё выше и выше.
— Свечка! — ахнули зрители.
Санька во все лопатки помчался через «поле». Лёшка, задрав голову, следил за мячиком, пытаясь угадать, куда он упадёт. Оставалась надежда, что он, Лёшка, успеет осалить Саньку. Наконец мяч упал на землю, но первым к нему поспел щенок, сцапал зубами и — наутёк.
— Держи вора, Шатов! — радостно кричали зрители.
Лёшка припустил за щенком. Пушок добежал до дровяника, игриво посмотрел на своего преследователя и шмыгнул под сарай.
Зрители ахнули. Заглядывая под сарай, Лёшка слёзно просил:
— Отдай мяч, Пушок! Будь человеком!
В ответ ему — глухое ворчание. Пушок грыз мячик.
— Зубаревы! Ваш щенок, скажите ему!
Братья переглянулись. Аркадий почесал в затылке, а Виктор стал кричать под сарай:
— Пушок, скотина! Отдай мячик!
— Гав-гав! — задорно ответил ему щенок.
— Хуже будет!
— Гав-гав!
— Дай-ка я турну его, — отодвинув брата, сказал Аркадий и принялся шуровать палкой. Пушок дёрнул палку на себя, Аркадий ударился головой о сарай и взвыл от боли. Зрители рассмеялись. Кто-то советовал:
— Дайте ему конфету!
— Косточкой поманите!
— Или колбасой!
— Спокуха! Я знаю, как, — протиснувшись поближе, сказал Докучихин. — Будем выкуривать! — И, сунув под сарай газету, чиркнул спичкой.
Зрители зароптали: щенка было жалко, но братья Зубаревы живо скрутили поджигателя. Докучихин обиделся и, швырнув в них спички, убежал прочь.
На время о щенке забыли. Между тем Пушку стало скучно одному. Он вылез из-под сарая и подал голос:
— Гав-гав!
Все обернулись. С улыбкой на морде щенок сидел перед сараем. У передних его лап лежал мячик.
— Гав-гав! — пролаял Пушок. Пора, мол, продолжить игру.