Cчастье оказалось недолгим Часть 12

Солнечного и тёплого июльского дня как ни бывало… Тёмные, свинцовые тучи надвигались на Соностров с северной стороны моря. Сильный, порой шквалистый ветер, нёсся с моря и с грохотом швырял пенные волны о каменистый берег деревни. Местами, ещё не скошенная трава, под капризным и своевольным ветром пригибалась и, словно волной, катилась по лугам и совхозному полю. А деревья и кустарники, будто прося пощады у ветра, всё же сгибались и повиновались ему, неистово размахивая сочными, зелёными ветками. Но морской ветер не знал пощады даже летом, если был он в содружестве с проливным дождём и грозой. На небе засверкали первые молнии, а вслед за ними раздались громовые раскаты по всему потемневшему небосводу. Началась сильная гроза, чего не хотели деревенские жители, поскольку сенокосная пора была в самом разгаре. Нескошенные травы остались на корню, а во время сильного ветра и дождя они все полягут и пройдёт время, пока снова можно будет начать косить свои луга. Совхозные поля ещё не принимались косить, но, как только травы подсохнут, все работники совхоза должны будут выйти на сенокос. А до этого всегда давали возможность выкосить в своих хозяйствах все сенокосные угодья. Сейчас погода была немилостива к деревенским жителям. Оставалось только ждать, когда утихнет эта, внезапно разбушевавшаяся непогода.

Гришка с дедом и бабушкой косили на дальних лугах - за совхозным коровником. Как только небо стало темнеть, и поднялся ветер, они закончили работу и уже под дождём, прошли остаток пути до дома.
Промокнув по дороге домой, они скорее переоделись в сухую одежду, как вошли в дом. Гришка напялил на себя дедовы кальсоны, штаны и рубаху. Бабушка не отпустила его домой по такой погоде, а сказала, что успеет ещё сходить к матери и завтра, как погода уже наладится. Они сели ужинать, а дед с Гришкой выпили по стопарику «Зубровки», чтобы основательно согреться после того, как промокли под проливным дождём. Бабушка не возражала, но сама пить с ними не стала. Она налила себе горячего чая, положила туда малинового варенья и с наслаждением пила его, кивая недовольно головой и, поглядывая с опаской на окно. Гришка остался ночевать у них, а утром собирался сходить к матери и спросить, как она там с Фёдором: справились ли с покосом до непогоды? Уставший, и уже засыпающий Гришка, успел ещё подумать про Галю:"Надо будет завтра сходить к ним, увидеться с ней обязательно!"

А Евдокия с Фёдором только успели прийти во двор, как ливанул сильный дождь, загремело по всему почерневшему небу и сердито засверкали молнии. С моря дул сильный, шквалистый ветер.
Боцман встретил их, поскуливая, а потом побежал скорей прятаться от дождя и грозы в будку. Евдокия, велев Фёдору поставить в сарай косы и грабли, стала открывать ключом висячий замок на двери. Она догадалась, что Гришка уже сегодня не придёт домой - бабушка не отпустит его в такую погоду шагать через всю деревню… Открыв дверь, Евдокия крикнула Фёдору в сторону сарая:
- Федя, да поставь ты их куда-нибудь в угол, однако же, завтра найдутся утром! Иди скорей в дом, промокнешь совсем!
Фёдор, уже основательно промокший, заскочил в сени. Евдокия стояла с большим полотенцем в руках и ждала, когда он зайдёт в дом. Она, смеясь, взъерошила ему густые, совсем промокшие волосы, поцеловала его в щёку и приказала всё снять с себя, что, мол, принесёт ему сухую одежду. Она положила полотенце на табуретку, а сама ушла в избу и вернулась с сухой одеждой своего мужа Марко.

В руках она держала кальсоны, рубаху-косоворотку и штаны.
Фёдор успел снять с себя только рубашку, а увидев одежду Марко, сказал Дусе тихо:
- Ты всё ещё хранишь его одежду? Зачем, Дуся?!
- Федя, а зачем выбрасывать-то… сын же у меня взрослый, пригодится ещё, сносит на работе или на рыбалке, или же в лес - на охоту наденет когда-нибудь. Не надо для этого хорошую одежду изнашивать.
Фёдор подошёл к Дусе и обнял её крепко, погладил по волосам и, поцеловав её с жаром в губы, сказал ей:
- Прости, Дуся, не хотел обидеть, не подумавши сказал тебе! Права ты во всём, моя хорошая!
Фёдор снял с себя мокрые штаны и кальсоны, Дуся вытерла его мускулистую спину полотенцем и тут увидела кривой шрам от осколка в правом боку. Она провела с осторожностью по этому месту рукой и прижалась к Феде, в мыслях очень жалея его. Фёдор повернулся и, обняв её нежно, успокоил:
- Ничего, Дусенька, всё уже зажило давным-давно, только осколок ещё там - в лёгком сидит, иногда шевелится, даёт о себе знать… А так - ерунда!
Фёдор  переоделся в сухую одежду и заметил, что всё было ему в самый раз, как по нему сшито. Он усмехнулся этому совпадению. Евдокия собрала всю мокрую одежду Фёдора и развесила сушиться у печи. Фёдор вошёл в избу и сел у печки. Евдокия тоже переоделась во всё чистое и повязала передник, сказав, что затопит печь, хоть и непогода бушует на дворе.
В деревне мало кто топил печи во время шквального ветра, боялись, что может дом загореться, ведь печи и трубы не у всех были в хорошем состоянии. Евдокия знала, что у неё всё в порядке с этим делом, поэтому она не опасалась топить печь в непогоду. Вскоре стало тепло. Евдокия разогрела еду для ужина, и они с Фёдором стали вечерить. Сев за стол, Евдокия посетовала, что отнесла отцу «чекушку», а то бы сейчас Фёдор мог бы и выпить для сугреву. Но Фёдор сказал, что обойдётся и без «чекушки» на этот раз. Повечерив, Дуся прибрала всё со стола и помыла посуду. Фёдор, сидя на лавке и, любуясь её хозяйской сноровкой, спросил у неё:
- Скоро, наверное, Гришка придёт домой? Надо мне собираться, одежда-то уже подсохла немного.
Дуся, бросив на него тёплый взгляд, ответила тихим голосом:
- Не придёт он, Федя, не отпустит его бабушка в такую погоду по деревне шлёпать… Утром может заявиться, часам к семи…
Фёдор, посмотрев с нежностью на Дусю, уловил в её взгляде такое же тайное желание, какое было и у него в этом момент.

За целый день Фёдор ни разу не вспомнил об Анисье, не вспомнил и о детях, которые ждали его домой с покоса - с луга Евдокии. Когда началась гроза, Анисья, то ли в тревоге, то ли в плохом, щемящем сердце предчувствии, подумала, что Фёдор-то промокнет весь, пока идёт до дома от пристани. А гроза становилась всё сильнее, молнии сверкали над всей деревней, как огненные стрелы, ветер в сильных порывах завывал в трубе, но Фёдора всё не было…
Позже, уже поужинав с детьми, Анисья стала волноваться - не случилось ли чего плохого на покосе с Фёдором?! Всякое ведь может быть, когда косят вручную… Она вспомнила один деревенский случай. Тогда, ещё до войны, один их сосед порезал  себе косой два пальца, когда затачивал точилом лезвие косы. Да порезал так крепко, что пальцы после того несчастного случая больше не действовали - не разгибались совсем, а остались крючком навсегда. Галя тоже заволновалась об отце и сказала матери:
- Мам, может, я сбегаю до Евдокии, узнаю, дома ли они с Гришей и где батя наш пропадает?
- Ну, ещё чего выдумала, в такую грозу она пойдёт по деревне шастать! Придёт, куда он денется, может, к Вороновым зашёл - грозу переждать… Давайте-ка, спать потихоньку укладываться, взрослый батя-то мужик уже, лишь бы ничего плохого не случилось! Стихнет гроза, придёт и батька домой!
Галя не знала, что Гришки дома не было, что был он на покосе у деда и бабушки, а потом - заночевал в их доме.

Гроза ещё во всю бушевала, когда Евдокия разобрала ко сну свою кровать. Она подошла к Феде, который всё ещё сидел на кухне - у окна на лавке. Дуся обняла его голову, прижав её к своей, уже без лифчика, пышной груди. Она мягким движением руки взъерошила густые, тёмные волосы Фёдора и поцеловала его в голову. На ней была надета ночная рубашка. Фёдор, крепко обхватив её за талию, почувствовал тепло Дусиного тела, а на большой груди, заметно затвердевшие и заострённые соски. У него снова всё помутнело в голове от нахлынувшего, приятного чувства нежности. Он нетерпеливо поднялся с лавки, бережно поднял Дусю на руки, прижал её к себе и понёс в спальню на кровать. Медленно опустив Дусю на постель, он в страстном порыве прильнул к ней, поцеловал крепко в губы и снял с себя всю одежду, нырнув под немного откинутое одеяло обнажённым. Дуся, вся разгорячённая от его ласки, сняла ночную рубашку и вмиг оказалась рядом с Федей. Почувствовав, как он трепетно и жадно стал сжимать её пышную грудь, Дуся всем телом прижалась к нему и застонала от сильного возбуждения. Нежности и ласке не было конца… Оба в иступлении, дождавшись этих спокойных и уединённых часов, провели их первую ночь, не веря ещё в пришедшее к ним долгожданное счастье…