Сталинский шоколад. повесть

 
Светлана Алхасова,
г. Нальчик
Сталинский шоколад
повесть

Посвящается моему учителю Аскеру Евтыху

- Мы вступаем в мир, где
прагматики начинают диктовать
свои правила игры, поэтому нужны
хотя бы эксперты – интеллигенция.
Она спасет мир…

- Понятно, что никто не спасет мир.
Интеллигент Гитлер спасал мир,
он на тысячу лет вперед выстраивал
судьбы человеческие…
И что из этого получилось?
Когда интеллигенция начнет спасать мир –
предупредите: я постараюсь оказаться
на другом конце света!..
Из спора современных интеллигентов.

ГЛАВА 1

НАНА

Я помнила ее, укутанную во все черное. Хрупкая фигурка слабо вырисовывается на широкой спинке старого дивана. Глаза странно одинокие, тоскливые. В комнате суматоха. Уже наступили сумерки, а никто не догадывался включить свет. Люди что-то кричали, размахивали руками, бегали по комнате, собирая вещи. А  я  укладывала чемодан.
Нана сидела одна. Тихо, спокойно. Будто приросла к старому дивану. На ней – черная шелковая шаль, черное просторное платье. Про нее все забыли. Не сказали даже, что  внучка уезжает в далекую, неизвестную Москву. В последнее время Нана все больше молчала. Никто уже не слышал её рассказов о ее далекой молодости, о том, как дед, удалой наездник и абрек,  выкрал ее, дочь почитаемого во всей Кабарде кадия. За ними послали гонцов. Потом они долго скрывались то в Чечне, то в Осетии... Как в лихие двадцатые  к ним заезжал на белом коне  Даутоков-Серебряков, женатый на двоюродной дедовой сестре – красавице Люце… Она снова начинала свои воспоминания, но домашние тут же махали ей в лицо руками: хватит уже, слышали много раз!..

Из рассказов Наны
МОЙ ДЕД ХАЖИСУФ

В сумраке наступающей ночи кабардинская степь кажется бесконечной. И только серебристо-белым покрывалом поблескивающая сквозь прозрачный туман снежная вершина Главного Кавказского хребта напоминает о призрачности кажущейся бесконечности степи.
Проскакав на своем Шыкара  за день десятки верст, Хажисуф ехал теперь спокойной рысью, подыскивая удобное место для привала. У знакомой ложбины он осадил коня: тут и речушка полноводная неподалеку журчит, можно и коня вдоволь напоить. А потом костер развести, и ягненка, привязанного крепко к седлу, освежевать и зажарить, запить его махсымой  из бурдюка. Молодому и сильному абреку Хажисуфу съесть зрелого ягненка разом на ужин было все равно, что иному цыпленка.
Вдруг вдалеке, сквозь туман, Хажисуф заметил очертания какой-то фигуры. Всадник слегка приударил коня и стал приближаться к ней, но темная фигурка дернулась сначала в сторону, а затем, отдалившись, снова стала как вкопанная, словно дразнила его. «Что за наваждение! – подумал Хажисуф. – Не то человек, не то номин !». В самом деле, существо на какое-то мгновение стало на четвереньки, словно обезьяна, потом   выпрямилось. Всаднику показалось, что он совсем
небольшого роста, со среднюю обезьяну. Как бы там ни было сумрачно, всадник, рванувшись вперед, разглядел густую темную шерсть на этом непонятном существе. Он был без одежды, но косматая голова и густая длинная борода были вполне похожи на человеческие. Существо снова отскочило далеко в сторону. «Тьфу-ты! – сплюнул всадник в сторону. – Да это же алмастын !» – догадался он наконец. Не раз его друзья-джигиты, вернувшись из конного похода, рассказывали, как в окрестностях Псыгансу и Аушигера им встречался алмастын, чаще ночью, но никому не
 удавалось приблизиться к нему. Вот и на этот раз, всадник хотел было подскакать к нему и схватить это загадочное существо за его косматую гриву, но тот словно растворился в тумане...
Отужинав, Хажисуф поплотнее завернулся в густой войлок черной бурки, чтобы вздремнуть до рассвета. А ночью Хажисуфу приснился сон, будто алмастын вернулся, подошел к нему близко-близко, посмотрел своим мутным, долгим взглядом и сказал человеческим голосом: «А я и есть шайтан!» – засмеялся, оскалив обезьянью челюсть, и снова исчез в ночной степи... Хажисуф беспокойно заворочался, пытаясь проснуться, но глубокий сон затягивал его все сильней. И только перевернувшись во сне на бок, он вдруг почувствовал острую боль в спине, сон отпустил его.
События четырехлетней давности давали о себе знать. В полудреме он мысленно вернулся к тому времени, когда получил эту рану. Ему чудилось, что он здесь и одновременно в другом месте... В этой ложбине он впервые овладел Аслихан. От нахлынувших воспоминаний сладостно заныло сердце. На какое-то мгновение все смешалось в его сознании - и время прошлое, и время настоящее, потом оно перешло в чувство благодарности Всевышнему за то, что остался тогда жив...
В тот памятный вечер Хажисуф верхом на своем Шыкара на полном скаку влетел прямо во двор кадия Жамбича. Медлить было нельзя, его могли остановить, схватить в любую минуту. Когда верхом на коне Хажисуф влетел в дом, притолока двери оказалась настолько низкой, что придавила его грудью к седлу и спине лошади, да так, что ребра у Хажисуфа хрустнули, словно сахарная головка под каменным прессом. Но в ту минуту он не думал о боли, думал лишь об одном: увезти дочь кадия скорее, увезти свою Аслихан, подальше, чтобы не нашли, не вернули их. В мгновение ока он подхватил любимую, уже ожидавшую его, спеленал ее в бурку, положил поперек лошади, сам же оставил в стремени только одну ногу, свесился вниз, почти под брюхо коня, и вылетев стрелой из дома, пустился вскачь в чеченские степи...

*  *  *
 «В ладони мерно ударяя, Они – поют...»
(М. Ю. Лермонтов. Демон.

Аслихан нравилась Хажисуфу давно. Вот уже три года, как на молодежных джэгу – танцах, веселье – они всячески выказывали друг другу знаки внимания, насколько это было позволено этикетом высшего адыгского общества: взглядом ли, жестом ли. К тому же Аслихан была прекрасной гармонисткой – пшынауэ (что очень ценилось у адыгов во все времена), и она сама сочинила для него кафу – народный кабардинский танец – специально предназначенную любимому. Когда раздавались первые аккорды этой музыки, девушки, кто с завистью, кто с любопытством начинали шептаться: «Это – кафа Хажисуфа, сейчас он выйдет в круг!». И в самом деле, высокая, стройная фигура Хажисуфа, обтянутая темным сукном черкески, тут же появлялась в центре круга. Самые видные девушки с восхищением смотрели на него: красавец в черкеске с серебряными газырями, на боку – кинжал в ножнах, инкрустированных золотом. Заглядывались на молодого абрека, в душе восторгаясь: ведь открыто выказывать чувство было позорно, а где же ее хьэл-щэн ? – могли сказать. Восхищались его грацией и осанкой и дочери князей и дворян Анзоровых, Агоевых, Кожоковых, Шипшевых, статные высокие, белолицые да чернобровые – писаные красавицы. Каждая из них не прочь была умчаться с ним на лихом коне, – если бы тот выкрал ее тайком от родителей, – и навсегда связать с ним свою жизнь...
Но Хажисуфу нравилась Аслихан: невысокая, не красавица, но с приятными чертами лица, смешливая, с живым характером. Не последнюю роль играло и то, что была она дочерью кадия, славившегося на всю Кабарду, «Жамбичэ ефандыжь», так его звали – эфенди Жамбиков – большого народного лекаря, обладавшего и экстрасенсорными способностями. Потому и приезжали к нему ученые из Петербурга. Их здесь называли сохста – ученики духовной семинарии, – было их пять-шесть человек: бородатые мужчины в черных длинных рясах, с книгами и тетрадями, куда все время что-то записывали, и жили они у кадия целый месяц на довольствии хозяина. Кадий отличался добрым отношением к простому люду, лечил всех без разбору, не беря никогда за это плату, более того, сам часто раздавал нуждающимся зерно, муку и другие продукты, за что народ воспевал его в песнях. Собственные 18 работников кадия ели и пили с ним за одним столом и к ним относились, как к членам семьи. Известны были случаи, когда эфенди излечивал умственно помешавшихся. Как-то привезли на телеге связанную по рукам и ногам молодую женщину: бедняжка помешалась при родах. Когда эфенди велел ее развязать, она, с полузакрытыми глазами, согнув обе руки, сжимала их так, словно что-то прятала в подмышках и  все время повторяла: «Мыбдеж хьэндыркъуакъуэ цIыкIу щIэсщ!». – «У меня подмышками лягушонок сидит!». Эфенди в одну руку взял большой Коран (его он привез из Мекки во время хаджа), а другую руку положил на голову бедняжке и стал шептать про себя молитвы, при этом внимательно заглядывая ей в глаза. Затем стал бить по груди, рукам женщины Кораном, затем снова – молитвы. И так повторялось семь раз. На седьмой раз женщина вдруг медленно опустила обе руки и, раскрыв широко глаза, посмотрела на кадия так, словно впервые его увидела. Потом она тихо заплакала и выдохнула: «Тхъэ арэзы къыпхуэхъу!» – «Пусть аллах возблагодарит тебя!». Она сама села в телегу и ее увезли. Присутствовавшие при этой сцене гости из Петербурга так и остались стоять с раскрытыми ртами в большом недоумении...

...Стройная фигура Хажисуфа продолжала кружить в танце, и никто не догадывался, что именно этим вечером он украдет Аслихан, и увезет ее далеко-далеко, в чеченские степи, а потом – в Осетию. А спустя время, дочери князей и дворян Анзоровых, особенно сестры богатейшего и влиятельнейшего Нану Кожокова, знаменитая красавица Каля Агоева и другие с плохо скрываемой завистью не раз будут пенять Аслихан: «И как он мог жениться на тебе, оставив нас: далеко ведь не красавица, да и ростом ты не вышла!..» Аслихан нисколько не смущалась и не обижалась, она только весело, словно журчащий ручеёк, смеялась в ответ: попреки подруг только льстили ей.
Гонцы кадия долго мчались вдогонку за сбежавшей с абреком дочерью. Когда их   наконец   настигли   во   Владикавказе,   привели   к  мировому   судье.   Тот  велел Хажисуфу выйти, и, оставшись наедине с Аслихан, осанистый русский судья в мундире, с пышными усами и бакенбардами, благодушно спросил: «А скажи-ка мне, голубушка, только начистоту, ведь ты дочь кадия: тронул ли тебя этот молодец, а?.. Если он обидел тебя, то накажем его по всей строгости закона». Быстро смекнув, о чем идет речь, Аслихан почувствовала, как затрепыхалось ее сердечко. Уж она-то помнила: только домчались до первого оврага, – и Хажисуф овладел ею. Своим девичьим умом она-то понимала, почему он так поступил с ней: не потому, что злодей или прелюбодейник. Он хотел поскорее сделать ее своей, потому что знал: если овладел женщиной, значит, – она твоя, никто, даже отец (ведь дочь будет тогда опозорена) не посмеет отобрать Аслихан у него. К тому же Хажисуф был уверен, что девушка давно мечтает разделить его судьбу: в течение многих дней они шли к этому взаимопониманию. На секунду Аслихан потеряла дар речи, но быстро опомнилась, смело и твердо, с сильным акцентом сказала: «Какую взял из дома отца, такой и стою перед вами!». Лицо судьи подобрело, пышные светлые усы растянулись в улыбке: «Ну-у-у, – сказал он, – за такое благородство я отпускаю твоего джигита, пусть идет себе с богом!». Так Аслихан спасла своего любимого от верной тюрьмы.
Узнав о случившемся во Владикавказе, о содержании разговора прокурора с дочерью, кадий Жамбиков смягчился, и, в конце концов, дал согласие на брак любимой дочери с хоть и знаменитым, но оборванцем-абреком. И сыграли они свадьбу, перед тем мулла написал им накях . В широком дворе Хажисуфа устроили танцы с кафой и уджем , джигиты палили из винтовок, женщины ссыпали под ноги невесты пшено, другие горстями подбрасывали вверх серебряные монеты, а резвые ребятишки тут же бросались их собирать. Затем Аслихан, одетую в фаша , держа под руки, торжественно подвели к самой старшей женщине рода, которой давно перевалило за сто лет, и точно никто не знал, сколько ей на самом деле. Звали ее Данизат, маленькая и хрупкая, закутанная в черную шелковую шаль, она была на редкость благодушной, улыбчивой, с румяными, почти девичьими щечками. Аслихан стояла, опустив голову, лицо ее закрыто, как и подобает, прозрачным шарфом, который спускался до самого
пояса. Старушка одной рукой подняла покрывало и заглянула в лицо Аслихан, а та потупила взор, как и подобает в таком случае, другой рукой погладила невесту по щеке, и та почувствовала ее шершавую сухую ладонь. Женщины подали старушке позолоченное блюдце с медом. Данизат зачерпнула ложечкой мед и стала обмазывать губы Аслихан, приговаривая при этом речитативом: «С мужем, чтоб сладко жилось, со свекровью заладилось, жизнь счастливая, детей полон дом...». Старушка плохо видела и вымазала медом не только губы, но и щеки Аслихан. Однако та не посмела и шелохнуться, чтобы как-то исправить положение...
Так и зажили молодые счастливо, в любви и согласии.
• *  *
На рассвете Хажисуф очнулся то ли ото сна, то ли от воспоминаний: он не сразу сообразил, какие события ему пригрезились, а какие происходили на самом деле. И тут он. наконец, понял: проснулся он от тревожного ржания собственной лошади, которая учуяла бродивших неподалеку волков. От земли несло сыростью: костер давно погас, тлели только угли, и серые бродяги, учуяв запах лошади, подобрались близко. Надо было ехать. Предстоял еще долгий путь, путь абрека. И хотя юный возраст давно минул, Хажисуф все еще был связан с лошадьми, из игры надо было выходить достойно, оставались кое-какие хвосты. Ведь был он не какой-то там заурядный абрек. Хажисуф пользовался широкой известностью. Он никогда не воровал лошадей в пределах адыгской земли. На воров адыги всегда смотрели с презрением. Но на настоящих, достойных абреков, тех, кто мог привести породистого скакуна из дальних земель с почетом и уважением. Только в юности и забавлялись адыги абречеством. Поэтому девушки, смеясь над неуклюжим парнем, говорили: «Какой же ты джигит, если до сих пор и худой клячи не привел!». Были и простые, неумные конокрады, которые в соседнем ауле умыкнут коня и пытаются сбыть его, клянясь Всевышним, что привел его из Чечни, Дум-Кала  или Терч-Кала . Но такой воришка чаще всего попадался и был жестоко наказан.
Хажисуф же был не простым абрадж - абреком. Он был знаменитостью, имя его гремело не только в Кабарде, Чечне и Осетии, но и на Кубани, и в Ставропольских степях. Он мог привести породистого красавца из Чечни, а продать ногайскому хану за золото, – это дорогого стоило, особая отвага нужна была для этого…
Хажисуф был сыном единственного потомка князя Кази Жанхотова, младшего брата знаменитого Кучука Жанхотова. Кази Жанхотов погиб, бесстрашно сражаясь с незнающими пощады солдатами генерала Ермолова. А когда в конце Кавказской войны непокорных кабардинцев сотнями угоняли в Турцию, девятилетнего сынишку Кази, которого звали Эльмурза, спрятал дальний родственник, полуслепой девяностолетний старик, он воспитал отца Хажисуфа. Так род Жанхотовых продолжился на исторической родине, а не на чужбине... Один заезжий русский офицер, который с оказией приезжал в бывшую крепость Нальчик, рассказал как-то Хажисуфу, как погиб в Кавказскую войну его дядя, сын Кучука Жанхотова. Рассказывали потом кабардинцы, что при расстреле Ермоловым сына Кучука Жанхотова, Жамбота, присутствовал служивший тогда в крепости очень известный русский офицер и писатель, по фамилии Грибоедов. Он подбежал к старику Жанхотову и обнял его, а тот был почти спокоен, только голова его свесилась на грудь, да побелев: губами, он беззвучно что-то шептал, словно молился. А потом, по словам очевидцев, раздался сдавленный мужской плач – это плакал русский офицер...
*  *  *
Ехал Хажисуф в чеченские земли, ехал по серьезному делу: отомстить за убитого друга. Чеченец убил его лучшего друга Мухамет-хана за то, что тот не хотел уступить ему породистого кабардинского скакуна. Нагрянув в чеченское село, Хажисуф вызвал чеченца из дома. Дом стоял на самом краю, дальше – степь. Привязав коня к плетню, Хажисуф, коротко бросив чеченцу: «Пойдем!» – направился широким шагом в сторону степи.
Наступали сумерки, туман спустился и стоял плотной стеной. В степи пахло горькой полынью, где-то тревожно вскрикнула птица. Чеченец нехотя плелся сзади. Понимая, что ему не миновать страшного наказания за смерть лучшего друга Хажисуфа – лъыщIэж – кровную месть, он вдруг неожиданно набросился сзади на Хажисуфа и ударил ножом под правую лопатку. Превозмогая боль, Хажисуф резко развернулся назад, ухватив и дернув чеченца за ногу, повалил его оземь, затем с размаху полоснул его кинжалом по горлу. Шыкара – конь Хажисуфа – тревожно заржал, почуяв беду, случившуюся с хозяином. Хажисуф в темноте позвал коня, и тот, сорвавшись с петли, примчался, таща за собой поводья. Мотая головой и фыркая, лошадь похрапывала и беспокойно топталась вокруг лежавшего на земле раненого хозяина. Словно сообразив, что хозяину не взобраться самому, лошадь присела на передние ноги. Тогда Хажисуф ухватился за поводья и с усилием перевалился в седло. Лошадь понесла его в темную степь, он почти потерял сознание, голова безжизненно лежала на гриве, но руки Хажисуфа цепко держали поводья...
А лихой конь нес своего всадника все дальше и дальше от этого злополучного места. И когда он доскакал до ближайшего поселения, остановился у чьего-то двора и громко заржал, в ответ залаяли собаки в дружной перекличке. На шум выбежали из дома хозяева, увидели Хажисуфа, висящего головой вниз, и только ноги всадника крепко держались в стремени: верный конь домчал своего спутника. Хозяева дома по счастливой случайности узнали красавца Хажисуфа, известного своим лихачеством и смелостью абрека. Из спины всадника сочилась алая кровь. В таких случаях народный рецепт был известен: спешно зарезали молодого теленка, сняли с него шкуру, раздев и обмыв рану всадника, плотно завернули его в сырую телячью шкуру. Три дня и три ночи пролежал в бреду обернутый шкурой Хажисуф, а когда сняли с него телячью шкуру, не было сомнений, кровотечение было остановлено, и рана затянулась.
Так Хажисуф остался жив, но всю его долгую жизнь (а прожил он 97 лет) след от чеченского ножа беспокоил его. Каждый вечер дада снимал рубаху, обнажая свою широкую спину, домашние брали в руки сухую кукурузную кочерыжку и чесали большой шрам под правой лопаткой. Сухая кукурузная кочерыжка царапает спину нехуже той проволоки, но Хажисуфу все было мало, он повторял: «Еще сильнее, еще!»
Своего первого внука Хажисуф назвал Мухаметханом в честь лучшего друга, за смерть которого он отомстил самой достойной, кровной местью.

ТЕМЛОСТАН

«Правда превыше всех нас...». Марк Розовский

Стояла поздняя холодная осень 1942 года. Вот уже третий месяц, как немцы находились в селе.
Начали топить печи. Хажисуф стоял во дворе, рубил дрова. Услышав отдаленный шум, он выпрямился и с высокого двора увидел проходившего мимо его ворот Темлостана, двоюродного брата наны. Тот поднимался с речной низины, где находилась бывшая колхозная конюшня – баз, – так называли его сельчане. Темлостан вел под уздцы необычайно красивого породистого коня. Хажисуф, знаток лошадей, в ранней юности  – известный абрек  –  восхищенно воскликнул:
- Какого красивого коня ты ведешь, Темлостан!:
- Это  немцам, - нехотя ответил Темлостан, отводя в сторону глаза.
С тех пор, как стало известно о связи Хажисуфа с партизанами, засевшими в лесу, его сняли с места старосты: и немцы, и полицаи относились к нему с осторожностью и опаской.
...Темлостан родом был из Псыгансу, из разорившихся дворян. Когда создавали колхоз, он наотрез отказался вступать в него: у семьи забрали все, вплоть до последнего теленка. Уехал он из села и прятался где-то в русском хуторе за Прохладным.
Вернулся в село Темлостан в августе 1942, вместе с немцами вошел в село, и была на нем фашистская полицейская форма. Как он попал к немцам, как стал полицаем, никому то было неведомо.  Но вошел он в село, как хозяин, вел себя уверенно и высокомерно.
Как-то Хажисуф не удержался и сказал Темлостану:
- Что же ты, как шакал, помогаешь захватчикам, фашистам, идешь против своих?!
На что Темлостан разразился бранной речью, а затем добавил:
- Они не захватчики, они – наши освободители!
А что хорошего дала советская власть нам, горцам? Может, они лучше к нам относились, чем немцы, а? Скажи! Большевики перестреляли всех, самых лучших из нас!..
В ответ Хажисуф только опустил голову и глубоко задумался...
Много обид скопилось на душе у Темлостана. По сей день помнил он тот холодный осенний день 1918 года. Помнил все до самых мелких деталей, словно это было вчера. День этот оставил в душе его глубокую, незаживающую рану. Однажды ночью в его дом громко и настойчиво постучали. Не дожидаясь, когда откроют, непрошенные гости надсадили плечом дверь, которая поддавшись натиску, жалобно заскрипела, и сорвавшись с засова, распахнулась. Темлостан не сразу узнал размытые сумраком комнаты лица Бетала Салдыкова и Санета Местова. Размахивая револьверами, они грубо затребовали: «Где твой брат, кадет ничтожный?». Два младших брата Темлостана, Гилястан и Дыга, учились в Петербурге, в кадетском корпусе. Больше года не было от них вестей, но вот не далее, как вчера Гилястан приехал домой.
Услышав грубую перебранку ночных непрошенных гостей, из женской спальни вышла мать и по принятому адыгскому этикету сказала: «Кеблагэ, сыр ар?» («Милости просим. В чем дело?»). Гости, слегка растерявшись от выдержанного и доброжелательного тона старой женщины, пришли в некоторое замешательство. На секунду-другую наступило зловещее молчание, за которым угадывалось присутствие чего-то недоброго и коварного. Старая женщина узнала гостей, они были известные люди, большевики-лидеры. Расспросами о здоровье их родных попыталась отвлечь внимание гостей и пустила в ход все свое умение, чтобы как-то смягчить их. Но все было напрасно. Один из красных, Санет, рванулся в сторону закрытой двери спальни. Но тут, потеряв самообладание, резким движением наперерез шагнул Темлостан и преградил ему дорогу. Тогда второй, Бетал, одним прыжком подскочил к Темлостану и револьвером наотмашь ударил его по лицу. У Темлостана потемнело в глазах, потеряв сознание, он сам не заметил, как очутился ничком на полу. Новоявленные большевики выволокли полураздетого Гилястана из спальни. Грубо встряхнув за плечи, они резко подтолкнули его к двери, затем крепко держа с двух сторон под руки, вытащили на улицу, где стояли лошади. Привязав за ноги к двум лошадям, молодого парня вывезли со двора в темную глубокую ночь.
Рано утром, не спавший всю ночь Темлостан слонялся по двору, и тут увидел Хасанбия, ведущего к водопою под уздцы лошадь Салдыкова, тихого тщедушного человека, сына раскулаченных середняков, который прислуживал большевикам. Темлостан метнулся к воротам и подскочил к нему. Испуганно отскочив было в сторону, Хасанби остановился, и опустив голову, тихо прошептал Темлостану, что брата его вывезли к пустырю на берегу Старого Черека, там изрубили его шашками, а останки его сожгли. Указал точное место. Тут же вскочив на гнедого, чудом уцелевшего от колхоза коня, Темлостан помчался к страшному месту. Он хлестал бедную лошадь чаще положенного, захлебываясь от ударов, лошадь вздымалась, задрав передние ноги, дико ржала, но домчала своего хозяина к берегу Старого Черека уже через полчаса.
Темлостан обнаружил указанное место по плотному и тяжелому запаху истлевшего человеческого тела. Валялась обожженная кадетская фуражка Гилястана, ее прихватил с собой один из большевиков. Темлостан узнал ее, она еще дымилась. Он наклонился и различил обуглившиеся человеческие кости. Запах обжигал ему ноздри, а глаза застилали горячие слезы. Бережно собрав останки в форменную кадетскую шинель Гилястана, он затянул узел ремнем и ношу осторожно прикрепил к седлу...
Второго брата «Дыгъэ » – Дыга большевики поймали в Нальчике, прямо на железнодорожной станции. Дыга получил имя за свою не совсем типичную для черкеса внешность: у него были ярко-рыжие волосы и серо-зеленые глаза. Все знали, как великолепно он танцевал лезгинку, в этом редко кто мог с ним соперничать. Салдыковцы привезли Дыга со связанными руками в Псыгансу, в родительский двор, но в дом не дали зайти. Из дома вышел Темлостан, сбежались соседи и зеваки. Большевики вели себя вызывающе, они громко и как будто весело кричали. Один из большевиков направил дуло пистолета прямо в голову Дыга.
- Ну-ка, давайте хлопайте все, сейчас нам Дыга станцует! Соскучились мы, давно не видели его танцев, – заорал один из них.
Вытолкнув парня на середину, они плотным кольцом окружили его и стали хлопать и кричать:
- Ас-са-а!
Дыга растерянно и медленно начал танец, затем разошелся, вошел в азарт. Его тонкая стройная фигура в белой черкеске, перехваченная серебряным поясом (позолоченный, тонкой работы кинжал большевики сразу же выхватили у юноши, один из голодранцев засунул его себе за веревочный ремешок), взлетала вверх и словно парила высоко в воздухе, он кружил так, словно был невесом. «А ну-ка, еще раз подпрыгни, покажи нам, как ты умеешь!» – кричали большевики, хлопая в такт танца в ладони.
И в тот самый момент, когда Дыга, подпрыгнув в танце, взмыл высоко ввысь, один из вооруженных большевиков, растянув рот в наглой улыбке и прищурившись, выстрелил танцору в плечо, вздрогнув юноша опустил одну руку, по которой потекла тонкая струйка крови, но продолжал перебирать ногами. Тогда посыпались следом выстрелы, еще и еще, люди с хохотом и улюлюканьем стреляли в уже лежавшего ничком юношу, который раскинув руки, широко открытым застывшим взглядом смотрел в небо, словно хотел обнять его...
Хоронили братьев тихо, ночью, в дальней укромной части сада, сделав обряд дуа . А мать, с почерневшим лицом и сухими глазами, три дня и три ночи просидела с Кораном. Через месяц она тихо умерла, не вынеся такого горя.
 

МОЛИТВА НАНЫ

"Я очень люблю случайные встречи в эпоху большой нелюбви…"
Из песни А.Макаревича

Стояла зима1942 года.
Каждый день нана молилась пять раз, как и положено. После молитвы она брала в руки большой, пожелтевший от времени и словно обглоданный кем-то Коран (привезенный более полвека назад ее отцом эфенди Жамбиковым из Мекки) и вполголоса читала его.
- Я-я! – одобрительно кивали немцы, с уважением относясь к её занятию молитвой. Они понимали, что нана
не для проформы держит Коран, а хорошо разбирается в том, что читает по-арабски,
она училась в медресе.
Как-то один из офицеров принес и подарил ей новенький Коран очень маленького формата, меньше, чем с ладонь. Он был в необычайно красивом металлическом позолоченном футлярчике и застегивался на маленький крючочек. Опасаясь, что ее обвинят за то, что она получила от немцев подарок, на второй же день отдала Коран кому-то из родственников. Больше она Коран этот никогда не видела.
Младшая дочь Амида любила те минуты, когда нана молилась. Она тихонько становилась сзади нее и повторяла следом все ее движения и даже слова молитвы: «Бисмиллахи, рахмани, рахим...» – вторила она. Но потом нана переходила на шепот, и Амида просто шевелила губами, будто и в самом деле шепчет молитвы, которых она не знала. Зато в конце каждой молитвы она вместе с наной била головой оземь и тихонечко повторяла уже привычные слова: «Ди тхьэ, ди адыгэ хэкур къегъэл! Дунейр мамыр щIыж!» – «Всевышний, сбереги нашу родину! Верни мир нашей земле!»
Из двух офицеров, живших в доме Хажисуфа и Аслихан (Наны), – один был очень красив лицом и сложением, лет ему было не больше двадцати шести, звали его Лахман. По всей видимости, был он из состоятельной семьи, очень обласкан родителями (судя по тому, как часто получал он из дома подарки), да к тому же – большой щеголь. В мирное время он бы, наверное, менял каждый день костюмы и туфли, но Лахман мог позволить себе менять только наручные швейцарские часы.
Амида со старшей сестрой Лялей с любопытством наблюдали, как на руке Лахмана серебряные часы сменялись на золотые, золотые на еще более красивые узорчатые да
диковинные. И так день за днем.
Завтракали все трое немцев чаще здесь, у Наны. Утром немцы появлялись на кухне без мундиров, в тренировочных костюмах. Если посмотреть со стороны – обычные парни, спортсмены, молодые и задорные. В такие мгновения казалось, что нет никакой войны. Известно ли было им про печи Освенцима, Дахау и другие фашистские концлагеря? А может, они знали ровно столько, сколько им и положено было знать? Но про печи Освенцима не знали тогда еще ни Хажисуф, ни Нана, ни маленькая Амида...
Казалось, чувство опасности и чужбины у немцев здесь притупилось. Горланя какие-то веселые песни на немецком, оккупанты взбивали себе гоголь-моголь из свежих, прямо из-под курочек, яиц. Обедали же за несколько дворов отсюда, в доме Салдыкова, там, где расположилась их немецкая кухня. Самого Салдыкова за год до войны ночью вызвали в сельский Совет будто бы по неотложному делу. У сельсовета его ждала машина и двое приехавших из города мужчин. Увезли Салдыкова на этой машине, и с тех пор его больше никто не видел...
Двор Салдыкова был очень просторный и большой. Одна из комнат была отведена под кабинет. Как-то перед самой войной, когда Салдыкова уже не было, вдова его, тихая, добрая, бездетная женщина, позволила Амиде заглянуть в его злополучный кабинет, который был покрыт мраком и тайной: с тех пор, как увезли Салдыкова, в нее никто не входил и дверь всегда была заперта. Когда Амида вошла в эту темную, покрытую мраком комнату, ее поразили, прежде всего, стулья, обитые желтовато-оливковым плюшем: они стояли вдоль длинного прямоугольного стола так, словно сейчас сюда должны были зайти люди на совещание. «Зачем такие красивые стулья так бесполезно здесь стоят, ведь на них никто не садится? –подумала Амида. Лучше бы вынесли их в другие комнаты!». Амида подняла голову и тихо вскрикнула, увидев огромный портрет над столом на стене.
- Это – Сталин, - улыбаясь, сказала вдова.
- А-а, – ответила Амида, – это про которого мы песню разучиваем в школе:
«Сталин – на-аше со-о-лнце!» – тонким детским голоском запищала девочка.- Да, да! - кивнула вдова с грустным и серьезным лицом, и вытерла концом фартука навернувшиеся на глаза слезы.
Теперь, говорят, в кабинете Салдыкова вместо портрета Сталина повесили такого же размера портрет Гитлера, и там теперь засел главный штабной немецкий офицер...
  Лахман

Лахман - один из немецких офицеров, живших в доме Хажисуфа в 1942. Под Рождество Лахману прислали из Германии пышный сладкий пирог. Отрезав часть пирога и положив его на пергаментную бумагу, все трое немцев зашли на кухню с угощением. Вдруг у женщины схватило бок, почувствовав острую боль, нана как-то сразу осела вниз. Мужчины тут же подхватили ее и усадили на рядом стоявший
топчан. Такое с Наной случалось не впервые: последние несколько лет приступы у немолодой уже женщины случались каждые 3–4 месяца. Показывали ее и сельскому врачу, и в район возили: диагноз не поставили, но на некоторое время удавалось снять боли. Приступы повторялись вновь и вновь.
- Отвези ее в Нальчик, в больницу, – обратилась старшая дочь к даде.
- Только время зря потеряю, к врачам сейчас не пробиться, доченька, – идет
война, туда свозят раненых отовсюду...
Тут Лахман, махнув рукой и что-то быстро произнеся по-немецки, выскочил из кухни. Все замерли в недоумении и ожидании. Через минуту он вернулся, в руках у него был какой-то брикетик. Распечатав брикет, Лахман извлек оттуда одну маленькую красную таблетку. Нана проглотила ее, запив водой.
Прошло около получаса, и тут побелевшее лицо наны стало розоветь, боль отпустила ее, и в глаза снова появился живой блеск.
Нана прожила долгую жизнь, но что удивительно – никогда больше приступы у нее не повторялись. Что за боли мучили тогда женщину, и что за чудесную таблетку дали ей тогда немцы, – так и осталось загадкой и по сей день остается загадкой. Через три дня Лахмана и его адъютанта азербайджанца убили. Личные вещи Лахмана и все его швейцарские часы были отправлены домой. А самого его похоронили в Псыгансу, во дворе школы. И по сей день школа стоит на этом месте, но теперь эта школа – не одноэтажная, на этом месте возвышается большое многоэтажное здание.
Нана частенько вспоминала Лахмана, и, вытирая от слез глаза, приговаривала по-кабардински: «Си Лахман ц1ык1у мыгъуэ!» – «Бедный мой мальчик Лахман!».

Ванечка

В конце ноября 1942 года немцев выгнали из Псыгансу, следом вошли советские части. Колоннами, с полевой кухней, орудием они шли мимо ворот. Спускались вниз, в речную долину, вброд переходили речушку Псыгансу, по подвесному мосту шли через Черек и уходили через лес в Аушигер, на Кашхатау, и дальше в горы, к Эльбрусу.
Во двор наны набилось десятка три советских солдат с командирами: передохнуть, поесть, перевязать раны.
Загорелый до черноты, с обветренным волевым лицом и потрескавшимися губами, командир отряда у рукомойника начал расстегивать китель, но он почему-то прилип к нему намертво. Тогда командир с силой дернул его и стоявшие рядом нана и ее дочери наготове с тазом и кумганом , наполненным теплой водой, ахнули разом: под рубахой оказалось сложенное слоями и прилипшее другой стороной к груди командира красное знамя. Из легкой раны кровь запеклась и знамя было не оторвать от груди командира. Тогда нана побежала и сняла с плиты теплое козье молоко. Командир, которого звали Николай Петрович, кусал губы, превозмогая боль, когда знамя все-таки отмочили и оторвали от его тела. Знамя было мятое, все в черной, высохшей крови, от него шел острый запах мужского пота
Давайте , я его постираю, – предложила старшая сестра Амиды.
- Нет, – ответил Николай Петрович, – это спасенное знамя отряда, а грязь и
кровь на нем – это его ордена, – с усталой улыбкой прохрипел командир. – А вот мне бы не помешало обмыться и рану перевязать...
...В дальнем углу двора, на деревянной полуразвалившейся скамье лежал молоденький солдат, возле него беспомощно разводя руками, с котелком, стоял, по-видимому, его товарищ, и рядом с ним – Амида с широко раскрытыми испуганными глазами: «Сюда, нана, сюда!» – махала она рукой.
Нана подошла и глянула на солдатика: тому едва восемнадцать, не больше, а ранение у него тяжелое, редкое: пуля застряла в ротовой части так, что солдат не мог ни говорить, ни шевелить челюстью. Звали его Ваня, но все называли Ванечкой за то, что был младше всех в отряде.
Нана села рядом с ним на низкий табурет, осторожно положила к себе на колени голову Ванечки и ложкой медленно стала закладывать ему в рот домашнее кислое молоко – шху. Она старалась затолкать ложку поглубже, чтобы солдатику легче было проглотить его без усилий челюсти и лицевых мышц. Ваня молча благодарными глазами больших светло-голубых глаз смотрел на нану. А та приговаривала по-кабардински: «Шхэ, си щIалэ ц1ык1у!» – «Ешь, мой мальчик!». А взгляд Ванечки одновременно выражал боль, страдание, ужас и бесконечную благодарность этой кормящей его женщине. Эти необычайно голубые, василькового цвета глаза юного русского солдата, и взгляд – встревоженный, но одновременно выражающий готовность идти до конца, до победного конца, – пусть ценой жизни.
Этот взгляд запомнился на всю жизнь стоявшей рядом маленькой Амиде…

   *     *     *
...Наконец, вещи мои собраны. Скоро отойдет последний автобус до Нальчика. А там – на самолет! В дверях я оглянулась: не забыла ли чего? Мелькнула темная фигурка наны в дальнем углу дивана. Я быстро выскочила за провожающими, хлопнула дверью, а Нана осталась одна, в полумраке и тишине.
 
"Не попрощалась, – словно что-то кольнуло вдруг, но тут же успокоила себя: – Подумаешь... вернусь еще!».
Москва показалась ей неуютной, скучной. Отправила телеграмму домой: «Доехала хорошо». Потом начались вступительные экзамены. Дни летели незаметно, быстро. После каждого экзамена сообщала домой: «Сдала на «отлично», можете поздравить!» И вот, наконец, её фамилия в списке принятых! Можно еще съездить домой: до начала занятий – целых две недели. Помчалась на Курский вокзал, через полчаса я сидела в вагоне.
В купе было шумно и весело. Соседка, сидевшая напротив, не переставала тараторить. Вскоре с верхней полки полилась широкая, раздольная песня:
Если б мы с тобою были два весла,
–Далеко бы нашла лодка   уплыла-а-а...
Пела цыганка – красивая, черноволосая и смуглая девушка с огромными зелеными глазами. Никогда я не видела таких глаз. Пожилой украинец, ехавший до Харькова, часто причмокивал и повторял: «От цэ очи! Дюже гарны очи!» Я тоже что-то рассказывала, но вскоре от шума и разговоров у неё разболелась голова.
А ночью ей вдруг взгрустнулось, она даже беспричинно всплакнула, словно её охватило какое-то тяжелое непонятное предчувствие, до спазма сжало горло. В голову полезли разные воспоминания. Но вскоре под шум колес она уснула, и не слышала, как где-то за Харьковом сошла цыганка. Ей приснилось, будто снова она маленькая и  сижит на коленях у наны. Она покачивает ногой и напевает:
 
Чух, чух, чух! Едем, едем мы далеко.
Не в аул и не в станицу,
 а в красивую столицу!
Рано утром проводница сообщила, что поезд подходит к станции. Я не давала никакой телеграммы: хотела появиться дома неожиданно, чтобы удивить и обрадовать родных. Улицы родного города по-утреннему пустынны. Город только начинал просыпаться. Я бегу по улице детства, бешено колотится сердце. Сама себе шепчет: «Ну, чего ты, словно маленькая?!»
Вот и её дом. Сердце замирает и сжимается в клубочек: «Вот как я обрадую нану, – думала она, поднимаясь на этаж, – сбылась-таки ее мечта, внучка в столице учиться будет!.. А в голове вдруг зазвенело:
Чух, чух, чух
Едем, едем далеко
Не в аул и не в станицу,
 А в красивую столицу...
Быстро, не замечая крутых ступенек, я взлетаю на четвертый этаж. Видит старый звонок, от которого давно отлетела кнопка и сиротливо торчит железка. Кулаком стучу в дверь: «Если даже все спят, то бабушка всегда встает рано! Почему она не открывает?» – волнуется и уже сердится на нее. Потом вспоминает, что нана плохо слышит. Стучит громче, прислушивается. Тишина – ни голосов, ни звуков. Сверху, с пятого этажа, спускается мужчина. Увидев меня, говорит: «А, приехала! Ну, как твои успехи?»
«Странно, – подумала я , – раньше он едва кивал головой, большой начальник, а туг вдруг такая любезность?» Он вернулся в свою квартиру,


 
щелкнул задвижкой. А я, потеряв надежду достучаться, прислонилась к перилам. Устала все же: на четвертый этаж поднималась с вещами.
Снизу послышались шаги. Шла женщина. Голова покрыта черным ажурным платком. Она подняла голову, да это же её мама! Я побежала навстречу и вдруг замерла, увидев ее опухшее от слез лицо. Она посмотрела на меня и заплакала, и тогда она поняла, какая непоправимая беда у них случилась...
Прошли годы. Я окончила институт, но каждый раз, приезжая домой, я сажусь на старый диван, вспоминаю  Нану и всегда сожалею, что не дослушала многое из ее рассказов. Почему-то всегда спешила, а она оставалась одна. Теперь иногда вдруг доносится до моего слуха, словно живой, ее голос, и думаю том, что не все уходит с человеком, что-то остается, передается другим...

ГЛАВА 2

СТАЛИНСКИЙ ШОКОЛАД

ЛЕТО В ПСЫГАНСУ

Летнее солнце ласково пригревало, и свежевымытые деревянные ступеньки, на которых уселась одиннадцатилетняя Амида, почти высохли. Сегодня утром Амида нашла в комоде свой пионерский галстук, расправила его, как могла, повязала на шее, и уселась на ступеньках, увлеченно щелкая и сплевывая во все стороны подсолнечную лузгу. Вид у девчонки был дерзкий, вызывающий...
Стоял август 1943 года, село заняли немцы.
 
Кабардинский дом, на ступенях которого сидела девочка, стоял на самом краю обрыва, внизу тянулась речная долина: серебристо-прозрачной лентой бежала маленькая речушка Псыгансу, за ней и сам Черек: неширокая, но бурная горная река, сбивающая с ног рослого мужчину, несущая в своих водах, перекатывая, большие камни прямо с подножий Эльбруса. За рекой – густой лес до самой гряды Аушигерских холмов. Дом каменный, большой, крытый железом. Во всех шести просторных, с высокими потолками комнатах настелены некрашеные, но гладкие до блеска, дубовые полы. Под домом – глубокий и просторный подвал, где зимой хранились яблоки и груши.
На самом склоне обрыва росло раскидистое дерево акации. Его причудливо изогнутые корни виднелись из черного отвесного бархата земли, переходя в еще более удивительно скрученные толстые стволы. Летом Амида со своей куклой Даной  любила устраиваться на стволах акации, словно в удобном кресле: и спиной можно опереться, и ноги есть на что поставить. Создавая прохладную тень, нежными светло-зелеными венчиками свисали листья, создавая широкую крону и не давая пробиться упрямым  и  жгучим лучам  южного солнца: душистые белые соцветья
акации, свежие, ароматные и волшебно-вкусные, которые в июне Амида любила сдирать с ветвей и уплетать, целыми горстями заталкивая хрустящие цветы в рот, – теперь облетели, и теперь кое-где сиротливо висели только сухие желтовато-коричневые подобия этих соцветий.
Любимую тряпичную куклу (гуащэ) сшила ей нана: на белом матерчатом лице куклы черными нитками были обозначены большие раскосые глаза и дугообразные длинные брови; красными нитками –губы, волосы, заплетенные в длинную желтую косу – сделаны из сухих

 
кукурузных метелок. Амида смотрела в глупое лицо куклы, и у нее как-то по-особому замирало сердце, она испытывала непонятное, смешанное чувство: смутное ощущение своей будущей, предназначенной ей женской доли, ожидающая ее взрослая и прекрасная жизнь...
Держа куклу за талию, Амида делилась с ней своими мыслями: «Ты
знаешь, какую вкусную муку принесли сегодня с мельницы, нана напекла
лепешек».
... На реке Псыгансу стояла небольшая мельница, туда носили молоть кукурузу. Амида много раз видела, как нана ссыпала крупные, янтарные зерна кукурузы па раскаленную плиту: зерна сначала издавали треск, отскакивая от горячей плиты, затем набухали и распускались, словно цветки жасмина, при этом они становились вкусными и хрустящими. Но еще вкуснее, когда их перемалывали на мельнице, и из жареной кукурузы получалась сказочно вкусная коричневая мука. Амида брала пригоршнями эту сухую, нежную, волшебную муку, заталкивала в рот, и закрыв от удовольствия глаза, жевала ее. При этом все лицо - нос, щеки, подбородок и даже волосы - покрывались этим душистым лакомством. Но самыми волшебными были лепешки из этой муки, замешанные на меде и молоке: с их чудесным вкусом ничто не могло сравнится!

Мельница, стоявшая на реке в низине, как и сад Хажисуфа, отца Амиды, находилась метрах в трехстах от ограды этого сада. Поэтому Хажисуф вырыл неширокую ложбину шириной метра в полтора-два. По этой ложбине ручей пробегал через сад Хажисуфа, и петляя за садом, снова впадал в реку. Благодаря ручью, раскидистый сад из яблонь, груш и слив (саженцы Хажисуф свозил со всего Кавказа) благоухал еще больше.
С тех пор, как пришли немцы, Амиде запретили спускаться вниз, в сад, по узенькой крутой тропинке. Тропинка была настолько крутой, что по ней легче было бежать, чем идти, и чем ниже, тем бег убыстрялся, в конце пути Амида летела так, что ветерок свистел в ушах, развевая в стороны ее тугие косички и раздувая легкое платьице. И, скорее, в ручей, купаться! Глубина ручья доходила девчонкам до самого пояса, дно мягкое, без камней, не то, что в Псыгансу или Череке! А другой раз тащат к ручью девчонки длинный медный таз - чем не лодка! С шумом и визгом несутся по воде, пока «лодка» не застревает в узком месте ручья, вонзившись в ее мягкие зеленые берега. И снова тащат «лодку» вверх по ручью, и все повторяется, пока так не замерзнут в воде, что зуб на зуб не попадает, посиневшие губы начинают дергаться мелкой дрожью, а уши словно заткнули плотной пробкой, так много в них набилось воды. Тогда девчонки, наклонив голову набок и зажав ладонью ухо, прыгают на одной ножке, повторяя, как это принято в таком случае: «выходи, старичок, выходи, старичок!». Почему «старичок» - никому неведомо, такая считалочка, но при этом водяная пробка вылетала из ушей пулей, и становилось легко и весело, ледяной ручей словно вливал силы, и после него хотелось летать словно по воздуху. А когда девчонки сдували белые пушистые шапочки со зрелых одуванчиков, росших тут же на берегу, они так же приговаривали: «Уф, дадэ! Уф, дадэ!» (Улетай, старичок! Улетай старичок!).
Летом, когда река совсем мельчала, местные мальчишки, а с ними вместе и Амида с сестрой, сгребали большие и мелкие камушки в кучу, перекрывали реку так, что водичка едва просачивалась через них. На безводье обнажались мелкие рыбешки, называемые «жгей», беспомощно барахтаясь, они пытались зарыться в песок или спрятаться под камушки; но из-под камней торчали хвостики рыбешек, за которые цепкие пальцы ребятишек часто ухватывали их, насаживали на ивовые прутья и несли домой.  Как-то  Амида  принесла домой  сразу  штук  семь  таких жгей, некоторые из них оказались довольно крупными, с женскую ладонь, и нана бросила их на сковороду жарить, остальных же скормила курам: «Несутся лучше!» – любила повторять она.
А бывало не дождется нана девчонок с реки, весь день там торчат, обгорев до синевы, со сбитыми до крови коленками от купания в горной, каменистой реке Черек. И тогда берет нана в руки длинный-предлинный прут: на конце он тонкий, хлесткий, – станет на самом краю обрыва и оттуда угрожающе машет прутом. С реки ее стройную фигуру хорошо видать. Тут же бегут девчонки, на ходу нацепив на мокрое тельце одежду, бегут, а ноги утопают в горячей шелковистой пыли, второпях наступая босыми ногами на большие сухие колючки, называемые «лошадиная колючка», и на ходу выдирая их из пяток, и снова наступая на них.
Взбежав вверх до обрыва, где стоит нана, девчонки делают большой крюк, оббегая ее, но мать, одновременно изображая на лице строгость и в то же время ухмыляясь, своим длинным прутом все же достает провинившихся девчонок и больно хлещет их концом прута по мокрым лодыжкам...

ШВАБ

...Амида сидела на ступенях, увлеченно щелкала семечки и не замечала, как многочисленная стайка воробьишек окружила ее и разделяла с ней ее трапезу.
Две центральные комнаты с отдельным входом и окнами в широкий двор заняли немцы: два фашистских офицера и их секретарь, которого звали Шваб. Рано утром офицеры уходили в штаб в центре села, и возвращались поздно ночью.
 
А секретарь Шваб целыми днями сидел в центральной комнате за пишущей машинкой и что-то напряженно и ритмично печатал, время от времени протирая платком свои очки в тонкой золотистой оправе. Когда Шваб снимал очки, то его крупные серо-зеленые глаза на бледном, с тонкими чертами лице, беспомощно щурились. На вид ему было не более 22-23-х лет. На столе, справа от печатной машинки, в небольшой рамке стояла фотография молодой женщины: глядя исподлобья, она мягко и нежно улыбалась.
Из-за приоткрытой двери Амида часто украдкой наблюдала за Швабом, когда тот, видимо, устав печатать, разминал длинные белые пальцы, а сам задумчиво смотрел на фотографию женщины с красивыми светлыми локонами. Амида думала про себя: вот вырастет, непременно сделает себе такие локоны...
Однажды из Германии, из дома, Швабу прислали слоеный сладкий пирог. Пирог стоял на шкафу, на видном месте. Улучшив минуту, когда Шваба в комнате не было, Амида подкрадывалась к шкафу и тихонько отщипывала по кусочку от пирога: он был необычного вкуса, диковинный, раньше ей не доводилось пробовать такой.
Каждый день Шваб выходил во двор подышать свежим воздухом, а затем прямиком отправлялся на кухню, где хлопотала нана, мать Амиды, и где всегда стоял вкусный запах свежего домашнего хлеба. Шваб, улыбаясь, подходил к нане (так ее ласково звали дети, на самом деле звали ее Аслихан) и голосом просящего ребенка приговаривал: «Мутер, яйки, яйки!..» В ответ пятидесятилетняя женщина также улыбаясь, кивала головой, при этом глаза у нее были почему-то с хитринкой. Она жарила Швабу большие утиные яйца, которые тот очень любил.
Со двора открывалась большая панорама на вершины Кавказского хребта,   в   ясную   погоду   казалось,   что   до   заснеженного   двуглавого
 
Эльбруса рукой подать. По утрам выскакивая во двор облиться из ведра холодной речной водой, Шваб каждый раз показывал рукой в сторону гор, и, прищелкивая при этом языком, повторял: «О-о! Гут, гут! Коказ гор – хорошо-о, фантастиш!..».
Однажды Амида была свидетелем, как Шваб остановился возле дады, который, как обычно, нарубив дрова для печи, сгребал щепки в кучу, -подойдя вплотную к отцу, немец, жестикулируя, долго и сбивчиво что-то объяснял Хажисуфу, мешая русский с немецким. Вечером, когда вся семья собралась на маленькой кухоньке и сидя за треногим низеньким кабардинским столиком, пила калмыцкий чай1, нана спросила:
- А  этот  немец,  Шваб,   что  он  говорил  тебе  сегодня  во  дворе,
Хажисуф?
Амида навострила уши.
- Да что-то про каких-то арийцев, что ли, не потомки ли мы этих
самых арийцев. Да еще про какую-то белую расу что ли, да что-то про
 кавказцев...
- Что-что? - не поняла нана.
Девочке было ясно, нана ничего не смыслит в том, что дада пытается ей рассказать. Хажисуф досадливо отмахнулся от нее и замолчал. Да он и сам, видно, мало что понял из разговора с немцем, ведь грамоте он специально не учился, так, самоучка, книг не читал, разве что газеты, и то редко. Только Амида смекнула: немец ищет в них, кавказцах, что-то похожее, что-то общее с ними, немцами. Впервые в жизни девочка призадумалась: она не знала, как отнестись к тому, что сказал Шваб, хорошо  это   или   плохо,   если   у   них  с  немцами  что-то  общее  есть?

1 Калмыцкий чай - зеленый чай с молоком и солью, часто употребляемый у кабардинцев. Национальный чай калмыков.
 
Наверное, плохо, ведь они пришли сюда убивать людей, их ненавидят и боятся, – рассуждала она про себя.
Отец Амиды, дада (так ласково называла его Амида, да и было ему уже за шестьдесят), был высок ростом, атлетического сложения, с широкими могучими плечами, большими, сильными руками, одним словом, горец. Ходил дада, слегка раскачиваясь на крепких, слегка кривоватых от долгого сидения в седле, ногах, и было в нем что-то от охотника и абрека одновременно, это сразу бросалось в глаза. Его большие светло-карие глаза смотрели всегда внимательно в лицо спутнику, одновременно в них светился лукавый огонек: в юные годы эти глаза легко становились гневными и буйными, как воды ледяного Черека, при виде любой несправедливости. С общего согласия сельчан, он был избран старостой, пользовался авторитетом не только у сельчан, но и у немцев: Хажисуф спас от расстрела нескольких односельчан-коммунистов, сказав немцам, что это никакие не коммунисты, а просто его близкие родственники. Немцы поверили ему, и их отпустили. Спустя месяц, немцы заподозрили неладное: Хажисуф не так прост, как казалось на первый взгляд. Да и доносы угодливых полицаев из числа сельчан сделали свое дело - на место старосты поставили другого. Живущие в доме Хажисуфа, в верхних комнатах трое немцев и не подозревали (а, может, просто не хотели знать), что внизу, в хорошо отделанном подвале дада прятал нескольких евреев и русских: все четыре месяца, что немцы находились в селе, они благополучно просидели там и вышли оттуда невредимыми. Нана каждый день пекла несколько больших караваев хлеба. Время от времени, с утра, когда офицеры уходили в штаб, а Шваб работал за печатной машинкой, дада запрягал лошадь на заднем дворе, подальше от посторонних глаз, затем клал в телегу каравай хлеба, мёд, ощипанную птицу,  сыр, яйца, накрыв все сеном, под предлогом, что
нужно привезти дрова, отправлялся за реку, в лес, где прятался отряд партизан.
Сегодня, прежде чем надеть красный пионерский галстук, маленькая Амида сама разделила пробором свои прямые, черные, как смоль волосы, и заплела их в две тугие косички. Августовское солнце припекало все сильнее, и от чистых, высоких ступенек шел приятный аромат дерева. Амида до конца не осознавала, зачем она надела этот галстук, но инстинктивно чувствовала, что делает что-то такое, что может не понравиться немцам, делает назло им. Ей хотелось показать, что она независима, что ей наплевать, если кому-то не нравится, что она в пионерском галстуке, то ей это все равно. А ведь с тех пор, как в их селе появились эти немцы, закрыли школу, сказали всем спрятать пионерские галстуки. А ей так нравилось ходить в школу, распевать в школьном хоре пионерские песни!..

ЗИМА

Сидя на ступенях, девочка так разомлела от жаркого августовского солнца, что вдруг невольно вспомнила прошлую зиму, первый день января. Пожалуй, это была самая лютая зима в ее жизни: такие сугробы намело, что оглянешься на свой дом, а его и не видно, труба торчит, да дым из него тянется. Нана строго-настрого запретила Амиде высовываться на улицу, и она на тот мир, зовущий к себе спрятанными в нем тайнами, смотрела, уткнувшись в заледенелое причудливыми узорами оконное стекло. Девочка все думала и гадала: это кто же такие кусища нарезал, белые-белые глыбы, прорубая дорогу от дома к улице? Может, это такой добрый белый джинн? И когда это он тут расстарался, что она ни разу не увидала его, может, ночью? То была загадка, так и не разгаданная маленькой девочкой. А ветер все мел и мел, снежные вихри так и крутились по всему просторному двору и казалось Амиде: вот белые кони летят, летят и вдруг невидима рука (может того же джинна, что расчищал снег), осаживала их резко, и кони взвивались, разметывая свои мягкие, пушистые гривы. И страшно было смотреть, и красиво! Но очень девчонке хотелось, аж душа просилась: «Эх, – думала Амида, – вот бы только разочек подняться на самый верх сугроба и скатиться оттуда кубарем, с самой снежной вершины!
...Амида услышала, как на веранде нана загремела ведрами, собираясь на речку за водой, затем хлопнула дверью, под ногами матери, заскрипел снег.
И вот наступил-таки момент, выбрала минутку, отважилась Амида и, недолго думая, вылетела во двор, забыла пальтишко надеть (не до него!) и шапочку на голову не надела, так и выскочила, в чем была. Ветер тут же накинулся на нее, словно понес куда-то, задирая и раздувая ее платьице. Но Амиде нисколечко не было холодно. Девчонка взобралась на самую верхушку снежной горки как бы по чьей-то белой спине, ползком, на четвереньках, работая руками и ногами, - глянула оттуда, отдышавшись, и дух перехватило: ну и высоко же взобралась, страшно стало - как же теперь она спустится? Но очень уж хотелось прокатиться, аж пятки чесались, и, забыв про все свои страхи, присела на корточки, натянула платьице на согнутые коленки, подтолкнулась руками, сгребая ладошками снег, который тут же разом забился под ногти, но она продолжала загребать снег, толкая и толкая сама себя вперед — и полетела! В ушах сразу засвистел ветер, он набивался в ноздри, снежная пыль слепила глаза, щекотала и покалывала маленькими белыми колючками.  Но  что все это - в сравнении с тем, что испытывала и переживала Амида! Ей так понравилось, так сладко разлилось все это на душе, что тут же, не медля ни секунды, снова взобралась на белоснежную верхушку, и снова скатилась кубарем, в один миг! Потом еще и еще, уже и приловчилась как-то, ну а страх - так он тоже куда-то выветрился, растаял в снежном воздухе...
Амида еще бы покаталась, но вдруг донесся до нее строгий окрик наны:
- Вы только гляньте на нее! Ну погоди же!..
Нехотя волоча ноги, Амида вернулась в дом и прижалась к горячей печке пригреться - промерзла все-таки, не замечала, увлекшись, а теперь холод сидел в ней холодным колючим клубочком и не хотел таять...
Вошла нана, сердито глянула на нее и тоже стала греть руки. Амида украдкой следила за ней. Но нана молчала, словно бы Амиды и не было рядом, и никакой провинности за девчонкой тоже не было. Амида потеряла было уже бдительность, тут же все и отошло от нее, стала забывать, что нарушила материнское слово, как вдруг услышала:
- Сколько   раз   повторять   -   не   выскакивай   раздетая   на   двор,
простынешь! Не маленькая уже, девятый год... Пора своим умом жить!
Амида молчала, опустив голову и виновато поджав губы: она понимала, все понимала, но чтобы не рассердить мать еще больше, только слушала ее, и как бы не слышала вовсе, а сама жила той внутренней радостью, что сладко вливалась в душу, когда она летела с горы...
Быстро наступает зимний вечер, пряча и дом, и снежную гору во тьму. Амида спит в одной комнате с наной. Комната хорошо прогревается печью; нана – на кровати, а девочке стелят на тахте. Все уже легли спать, в комнате темно, но Амиде почему-то не спится: все время чудятся ей непонятные, и даже, временами, страшные шорохи — кто-то оттуда, из зимней  ночи,  царапается  в окно, может это черный джинн? — думает девочка. Ей становится жутко, она хочет разбудить нану, перейти к ней, но останавливает себя: «Я уже не маленькая, должна терпеть и не бояться!». Мало-помалу печное тепло передается всему телу, и оно становится как бы легким, почему-то куда-то уплывает, - Амида же сама по себе, отдельно, а тело словно повисает в воздухе, чуть ли не под самым потолком, легкое, воздушное. Глаза у девочки слипаются, вот-вот уснет, но кажется ей, что разгулявшийся ветер - это черный джин, он летает вокруг дома, подстерегает за окном, очень это страшная сила: ждет, когда она уснет, и тогда она ворвется в дом.
- Нана! - зовет она дрожащим голосом.
- Сыт, си пса , - отвечает мать.
От маминого голоса Амида всегда успокаивалась и сладко засыпала.

АМИДА ИЛИ «КАМЫРЫВА»

Все это было раньше, и за это время Амида стала совсем взрослой, стала пионеркой, а затем появились эти чужие немцы. Теперь все изменилось... Амида с азартом щелкала семечки, и подсолнечная лузга разлеталась и оседала на деревянных ступенях.
Вдруг сойдя с другого крыльца, перед сидящей на ступенях Амидой, плюющей во все стороны семечками, появился Шваб. Амида сделала безразличное лицо, будто и вовсе не видит Шваба: мало ли, кто тут стоит. Не обратив никакого внимания на пионерский галстук Амиды, Шваб вдруг улыбнулся, показав при этом свои белые красивые зубы, и сказал с сильным акцентом по-русски: «Что, сталинский шоколад кушаем? На, бери, лучше это!» - он протянул Амиде небольшую плитку шоколада в красивой темно-коричневой обертке. Амида дерзко и зло сверкнула глазами и бросив по-кабардински: «Укамыва!» , - тут же стремглав убежала, только пятки засверкали. Шваб так и остался стоять со своим шоколадом в руке.
С того дня он прозвал Амиду «Камырыва», соединив в одном слове немецкий язык с кабардинским. Завидев кого-нибудь из домашних, он с улыбкой спрашивал: «А где же наша Камырыва?..».
Как-то Амида проснулась глубокой ночью от громкого встревоженного шепота родителей:
- Бедный мой племянник Ид ар... Да ведь он сам рассказывал, как
закопал свой партийный билет в лесу под деревом, и пометку сделал... А
если билет не найдут, какой спрос? Пусть не сознается, - сокрушалась
нана.
- Кто-то донес, бесполезно, - коротко отрезал дада.

- Ну, теперь немцы тебе не доверяют, как прежде, не ходи, еще
самого арестуют, - продолжала мать.
- Попробую-ка я со Швабом нашим поговорить, - немногословный
Хажисуф на этом замолчал.
Как ни напрягала слух Амида, больше она ничего не услыхала. Хотела было вскочить с постели, расспросить подробнее, да не посмела: «Не твоего это детского ума дела», - скажут.
Амида очень любила дядю Идара, до войны он часто захаживал к ним. Год назад случилось у него в жизни радостное событие. Как-то нана сказала Амиде:
- А знаешь, твой дядя нысу  привез!  Завтра поедем в Жанокой
поздравлять!
Идар был очень высокого роста, с яркой смуглой кожей, стройный и красивый. Именно по причине высокого роста ему доверили первый раз побрить голову Амиде два года назад - считалось, если бреет голову высокий человек, то и косы вырастут у девочки длинными.
Мать быстро нарядила Амиду, и новое платьице достала, ни разу не надеванное, из сундука, и кофточку, самую любимую, сберегаемую, в белый цветочек. Глянула - и осталась довольна. Так и отправились в гости.
- Пусть Амида пойдет, невесту посмотрит...
Мать причесала Амиде непокорные черные волосы, но не заплела их, а дала в руки две красные атласные ленточки, накануне выглаженные, сказала при этом: нысэ сама заплетет тебе косы!
Это был целый ритуал для всех девочек: и местных, соседских, и приехавших в гости - посмотреть невесту. Амиду отвели через длинный коридор в специальную комнату для новобрачных.
Робея, Амида зашла следом за девочками, они тоже хотели посмотреть, всегда так делается. Девочки вошли, но Амида почему-то задержалась у двери. Смотрит оттуда, не сводит глаз. А невеста стоит в дальнем углу, как и положено (садится ей нельзя в течение дня по обычаю), смотрит она на девочек приветливо, немного даже улыбаясь. Амида вся задрожала от восторга, ей показалось, что красивей нысэ нет никого на всем белом свете, никогда таких красавиц не видала: лицо у нее белое,   круглое,   слегка   припудренное,   губы   бледно-красной   помадой крашеные, глаза ярко-зеленые, и волосы не такие, как у Амиды - не коротенькие и не темные, а две длинные светлые косы спускаются. Брови у нее тонкие, изогнутые, как бы даже немного черным карандашом покрашены.
Смотрит Амида со своего места и ей уже кажется, что нысэ добрая и как будто даже чувствует какую-то ее особенную мягкость и ласку. Амида не знала, как это объяснить, но мягкость была разлита по всему ее лицу: она и в пушистых светлых ресницах, и в густых ее косах. Девочка не понимала, почему так случилось, но смотрела-смотрела она и вдруг заплакала, сердце как-то странно заныло. Если бы кто спросил в ту минуту Амиду, то вряд ли она смогла бы ответить, о чем она тогда подумала... Тут все заволновались, стали выспрашивать, что случилось, отчего слезы, но чтобы она им ответила, когда и сама ничего не знала.
И тут нысэ ласково посмотрела в ее сторону, потом подошла к Амиде, покинув свой угол, где должна была все время стоять, подвела к себе, погладила ее ласково, потом заплела косички и ленточки завязала, да так красиво, что и мама не смогла бы! А потом достала из ящичка треугольную бутылочку духов с зеленой жидкостью, а на бутылке изображена очень красивая голова женщины, всю украшенную цветами и написано: «Кармэн», - невеста надушила всех девочек, и волосы, и платьица им надушила, - так положено было по обычаю, по ритуалу. Счастливые девочки вышли из комнаты невесты.
Весь день Амида бегала, словно бы чувствуя все время прикосновение ласковых, нежных рук нысэ, боялась растерять эту ласку, осторожно носила в себе это счастье, а вечером, ложась спать, подумала: «Завтра снова увижу невесту, побегу тут же к ней, как только встану!». Так и сделала. Но не знала девочка, что именно в этот день было назначено невесте навещение родных - «дыщаса» называется – заведен такой порядок у кабардинцев. Узнав об этом, Амида стала упрашивать нысу, чтобы она взяла ее с собой.
Невестку собирали в путь. Зная, что Амида будет реветь, нана отослала ее с соседскими девочками. Стоял теплый осенний день. Огороды давно убрали, и оттого казалось, что дворы расширились, от соседского дома до дома дяди хорошо видать. Амида, играя с соседскими девочками, нет-нет да и привстанет на цыпочки, глянет, что же там делается, во дворе у невесты? А гам - повозка подъехала, уже и циновку выносят постелить. Девочка вся задрожала, слезы так и брызнули из глаз. Амида почему-то решила, что нысэ уезжает насовсем, никогда больше не вернется, хотела кричать и звать ее. И когда повозка тронулась и поехала по улице, девочка выскочила из соседского двора и побежала вслед за повозкой. Она бежала, ничего не замечая вокруг, повозка набирала скорость, но девочка бежала почти что рядом, вот-вот догонит ее. И тут чьи-то сильные мужские руки подхватили ее - это был ее любимый дядя Идар, он молча утер девочке слезы, усадив ее на плечи, пошел назад в дом...
Прошло три долгих мучительных дня, об Идаре не было известий. И, наконец, Амида подглядела как-то днем, как нана, прячась в темном углу кухни, украдкой краем фартука вытирает слезы. Сначала девочка встревожилась, но подойдя поближе к матери, поняла - это слезы радости. Нана ласково притянула дочь к себе, погладила ее по гладким темным волосам и сказала тихо:
- А все-таки, Шваб - хоть и немец, а хороший человек, помог Идару бежать...
Поздней осенью 42-го налетели советские самолеты, началась бомбежка. Одновременно из ближнего леса вышли партизаны и нагрянули в село. Офицеры Шваба не вернулись в дом, Амида слышала от взрослых, что их убили. А сам Шваб, на ходу роняя бумаги, второпях собрал вещи, выскочил за ворота, его подобрала на ходу черная немецкая машина.
Девочка видела из окна (выходить во двор было запрещено), как во двор набилось много мужчин с оружием, они на руках подбрасывали даду и кричали: «Да здравствует Хажисуф!».
Теперь маленькой Амиде так и не терпелось войти в опустевшую комнату, какая-то неведомая сила тянула ее туда. Она смело шагнула через порог и увидела множество разбросанных, смятых бумаг, на столе заметила немецкую открытку с изображением красивых напомаженных мужчину и женщину, нежно прислонившихся головами друг к другу. Амида протянула было руку за открыткой и тут услышала звук упавшего твердого предмета со стола. Нагнувшись, она подняла его: это была небольшая плитка немецкого шоколада в коричнево-золотистой обертке. И вдруг подумалось, что она больше никогда не увидит Шваба. В эту минуту девочку охватило какое-то непонятное, неведомое до сих пор чувство, что-то такое, чего не могла охватить своим детским умом: слезы сжали ей горло, и она вдруг заплакала, в голос...


ГЛАВА 3

«ОФИЦИАЛЬНО ЗНАЧИТСЯ МЕРТВЫМ...»
(спустя 65 лет)

- Настоящая война начнется, когда мертвые вернутся, - прозвучало с экрана.
От этих слов Фарида вздрогнула и вопросительно посмотрела на брата, но ведущий передачи известный журналист, добавил:
- .. .так сказал когда-то Джохар Дудаев...
Фарида облегченно вздохнула. Они с братом сидели у телевизора и смотрели передачу по центральному каналу телевидения. Азамат, старший брат Фариды, сегодня впервые услышал то, что не хотелось слышать, не хотелось соглашаться с преступной и позорной подоплекой всего того, что прежде считал святым и неприкосновенным, возвышенным и чистым. Это было жестоко: в основе всей этой священной чеченской войны во имя Аллаха лежали меркантильные интересы кучки людей, чьи имена были известны. В это не хотелось верить. Но сколько же красивых, сильных, молодых мужчин погибло, поверив в святость этой борьбы во имя Всевышнего, сколько их с криками: «Аллах Акбар!» бросалось под танки и самолеты, а потом их мертвые тела забрасывали на грузовики как мешки с мусором и складывали как дрова.
Азамат видел как-то по телевизору: одного мертвого неудачно забросили в кузов машины и тело его свисало наполовину из раскрытого борта грузовика, головой и руками касаясь земли, ноги лежали в куче мертвых тел. Казалось, что он жив, и руками хочет схватиться за землю, вонзить в нее свои пальцы, цепко ухватившись за нее, - лишь бы не оказаться в груде мертвых тел в грузовике. А грузовик продолжал медленно ехать все дальше и дальше, подбирая мертвых по грязной, разжиженной, не покрытой асфальтом, дороге, а сверху на них лил густой серый дождь, словно обмывая в последний раз тела мертвых: ведь все равно их никто не обмоет по мусульманскому обычаю и не похоронит, прочитав над ними молитву.
Для той кучки людей, чьи имена были известны, святыми были только деньги, и, как явствовало из передачи — американские доллары, прежде всего. Ради собственного обогащения они оставили сиротами сотни детей, и чеченских, и русских.
...Раздался звонок в дверь, Фарида вскочила со стула, открыла дверь - на пороге стоял сосед Алим, балкарец, приятель и сверстник Азамата.
- Смотрите  передачу?  -  возбужденно  спросил  он,  усаживаясь в
кресло. - А вот я думаю: какой же это ислам, если приводит к таким
зверствам?
Азамат сверкнул в его сторону глазами, но смолчал. На душе у него и так было муторно, а тут еще он, не вовремя зашел.
На экране крупным планом появилось яркое, экзотичное лицо чеченца, одного из бывших командиров, живущих ныне в Турции. На вид ему - тридцать пять: большое чернобородое лицо, крупные темные глаза. Ему бы играть героя в каком-нибудь супербоевике, но он играл эту роль в жизни, реально участвуя в войне и убивая людей. Чеченец показывал какую-то пластиковую карточку со своей фотографией и именем русскому журналисту и говорил: «Это — мой французский паспорт. Если даже меня найдут — это ничего не значит: официально я значусь мертвым! Видите, вот документ», - тыкал он карточкой в камеру.
- И много таких «мертвых»? - удивленно спросила Фарида, но ее
вопрос повис в воздухе.
- И все-таки, что-то звериное, волчье даже, в них есть, - заметил
сосед, глядя на экран.
Азамат смерил его взглядом:
- Видишь ли... - начал было он, и, махнув рукой, замолчал, словно
раздумал говорить.
Фарида искоса глянула на брата: как он исхудал, почернел даже с лица в последние три-четыре года, с тех пор, как младший брат попал сначала в лагерь, а потом - в тюрьму.
В ровной интонации ведущего телевидения вдруг зазвучала печальная нотка:
- Вот  чеченский  паспорт,  изготовленный  в  Париже,  чеченские
нахары (деньги), сто тонн этих денег было отпечатано в Мюнхене, до сих
пор они лежат там на складах.
Азамат и слышал, и не слышал то, что говорилось с экрана, он погрузился в собственные мысли. Лицо младшего брата словно стояло перед ним сейчас, ого живые черные глаза, обычно смеющиеся, с задоринкой, казалось, смотрели в это мгновение на него с грустью и разочарованием. Что сталось с ним в этом ужасе, куда время безжалостно затянуло его в неполные девятнадцать лет? Его мысли прервал Алим:
- Ты   слышишь,   что   они   говорят,   -   наклоняясь  к  его  лицу  и
заглядывая в глаза собеседнику, словно так он мог лучше услышать,
вскричал   сосед.   -  Они   все   делили  эти  доллары:   и  Березовский,   и
Масхадов.  А я-то уважал Масхадова, думал, на деньги ему начхать!
Печатали эти треклятые фальшивые доллары в Турции, два миллиона, да
еще с ведома американских спецслужб, а заплатили 700 тысяч долларов
настоящими!..
- И кто же такой Яшар Беркан-Абубакар, он что, турецкий чеченец?
- с печалью в голосе спросила тихо Фарида.
- Кто такой, кто такой, - повторил сосед. - Сама подумай! Зачем бы
этот Беркан отправился на нейтральную территорию, Грузию, где его с
распростертыми объятиями встретили спрятавшиеся там чеченцы, а? И
полились рекой алмазы с севера России в Чечню, а оттуда - в Турцию! А
тут наш святоша Масхадов, оказывается, стал требовать увеличить свою
долю! - запальчиво говорил сосед. - Алмазы, видите ли, ему подавай! -нехорошо выругался Ал им.
- Алмазы? И только?.. Фарида рассеяно повторила последние слова
Алима. - Так все ради наживы, да? Все, все, да?! - удивление Фариды
граничило с наивностью, почти детской.
Азамат вдруг горячо заговорил, его словно прорвало:
- Деньги - это власть, а власть - это деньги... если у тебя нет денег,
с тобой не считаются - это общеизвестный закон, ты не знаешь об этом?
Деньги и власть друг без друга не существуют... Власти всегда нужны
были деньги.
Фарида   смотрела   большими   расширенными    глазами,    а   брат продолжал:
- Вот   провод   (первоначальное   образование   у   Азамата   было
радиотехническое), - он взялся за провод стоящей на журнальном столике
настольной лампы, - ты знаешь, что такое электромагнитное поле, из чего
оно состоит? Из электрического и магнитного полей, где есть одно, там
есть и другое, одно без другого не существует, понимаешь ты? Это
физическое явление, природный закон, а там - общественный... Люди в
Древнем Египте жили по тем же законам, что и сейчас, люди были точно
такими же, просто техники такой не было, и остались мы такими же, как
и тысячи лет назад!
- Ты опровергаешь теорию Дарвина, - лукаво улыбнулась Фарида.
- Дарвин здесь пробуксовывает, это верно, не от обезьян мы, а от
Бога! - утвердительно кивнул головой сосед.
- Видите ли, - продолжал с серьезным лицом Азамат, - Масхадов
был военным, кадровым военным, образованным, а став президентом,
попав в политику, вынужден был жить по их законам - денежным, -
сказал он глубокомысленно и убежденно.
- Огузибиляхи  мини шайтани раджим,
            Бисмилляхи   рахмани рахим,
            Лаилляха иллалах, Мухаммаду расуллулах,
           Аллаху Акбар! - произнёс Алим, давая понять, что ислам ему не чужд. И добавил: "Это - из Корана".
- Ну и что? - встряла, наконец, Фарида, едва дождавшись, пока Алим закончит отрывок молитвы на арабском. - Разве это причина, чтобы убивать за деньги?  Потому что ислам жесток, да?  Ты придерживаешься ортодоксальных взглядов на этот счёт, ведь так?- горячо спорила и одновременно вопрошала  Фарида.- И потом, что значит "неверные" или "верные". В мире несколько конфессий, и каждый выбирает ту религию, которая ему подходит. Помните, у  одного известного современного поэта:
Каждый выбирает по себе
Женщину, религию, дорогу,
Чёрту ли молиться иль пророку…?!
Но  ей никто не ответил,  воздух в комнате, казалось,  стал густым, душным и гнетущим.
- Да-а, - задумчиво произнес сосед, - молодежь за идею воевала, а
они бабки срубали!
- История завтра сама все раскроет, - холодно добавил Азамат.-Ты бы пошёл поспал, Алим.
Ему не   хотелось   продолжать   спор.   Он   хотел   побыть   один,   собраться   с мыслями, вспомнить события последних лет, осмыслить все заново.
-
ИСЛАМ ИЛИ ЗАБЛУЖДЕНИЕ?

Не раз перебирал Азамат в памяти все произошедшее, винил и проклинал сам себя, тысячу раз, но что толку, обратно ничего не вернешь. Все началось с него, Азамата. В начале 90-х, в годы жуткого разброда и неразберихи, когда стали появляться первые кооперативы, ему удалось открыть небольшой магазинчик. Так называемй рэкет процветал тогда в Нальчике, аппетиты у бандитов росли, и Азамат, устав им «отстегивать», однажды наотрез отказался. С многочисленными ножевыми ранениями и переломами попал он в больницу, в реанимацию. Думали - не выживет. Но выжил. Когда через полгода вышел из больницы, у него не было ни работы, ни машины (забрали рэкетиры), ни квартиры (заложили в счет разграбленного магазина), ни жены, которая, быстро сообразив, что прежних денег не будет, а жить с инвалидом - никакой радости, схватила ребенка и была такова.
Из глубокой депрессии его вывела только религия, ислам. Настало такое время, когда мужчины стали отращивать бороды, активно ходить в
мечети и молиться, и не только по пятницам, но и каждый день. Мечетей стало не хватать, их стали открывать в частных домах и квартирах. Собирались и после молитвы говорили обо всем. Шла вторая чеченская война. Всех, кто отращивал бороды и ходил молиться в мечеть, стали называть ваххабитами. В мечети, куда ходил Азамат, появился молодой человек лет двадцати семи-двадцати восьми, не больше. Он был блестяще образован, знал великолепно арабский, турецкий и английский языки, историю и географию. «Откуда у него такие знания, вроде он свой, местный?» - перешептывались некоторые между собой. Как-то незаметно он завладел их симпатией, стал авторитетом. Часто он говорил о создании единого шариатского государства на Кавказе и был уверен в победе чеченцев в войне...
Азамату, слава богу, было больше сорока лет, сбить его с толку - не так-то просто. В чем-то он симпатизировал молодому образованному человеку, но до конца не верил в его слова. Он верил только Всевышнему. Вот когда он был наедине с Аллахом, молился ему, было ясно и хорошо. Молитвы приносили ему большое облегчение, он чувствовал, как душа его очищается...
Родители Азамата умерли, он был старшим в семье, и за отца, и за мать. Младший брат Азамата, Али, которому едва стукнуло восемнадцать, увязался за старшим братом и стал увлеченно учить молитвы, чтобы молиться в мечети наравне со всеми. В мечети он нашел и своих сверстников.
Спустя полгода, когда чеченская война подходила к концу, Али вместе с двумя товарищами вдруг исчез из города. Тщетно искали его в мечетях и у друзей. И тут один из родителей позвонил Азамату и сказал, что нашел записку сына, где сообщалось, что они сбежали в Чечню воевать во имя Аллаха...
Вторую весть он узнал уже из информации по телевидению, весть была страшной. «Лучше бы он погиб, чем так», - подумал в первое мгновение Азамат. Али с двумя товарищами оказались в страшном лагере Гуантанама, на Кубе. Вскоре их вернули в Россию, потом - на Северный Кавказ, в тюрьму. Но сколько они просидят в тюрьме,., может, до конца жизни, - этого пока никто не знал...
«...План захвата Российского Кавказа все еще действует, партнеры по бизнесу на крови не дремлют», - угрожающе произнес заключительные слова ведущий передачи. Азамат окончательно очнулся от своих мыслей и невидящим взглядом оглядел комнату.
А у Алима, соседа, было свое горе. Беда застала его врасплох, нежданно-негаданно, когда он готовился к свадьбе двадцатиоднолетнего сына, служившего в МВД лейтенантом. Сыну Марату дали три дня отпуска для свадьбы. Накануне переночевав в Хасанье  у деда, утром 13 октября 2005 года Марат в новеньком сером костюме вышел на остановку у выезда из поселка: нужно было доехать до загса в Нальчике. Стояло ясное не по-осеннему теплое утро, слева от остановки монотонно шумела река Нальчик - чистая и прозрачная, справа — зеленые горы Кизиловки . Марат вдохнул всей грудью чистый горный воздух и вдруг... что-то грохнуло, взорвалось, следом раздался стрекот автоматов. Алим не сразу поверил в то, что творилось - он оказался под перекрестным огнем. Тут услышал шум мчащегося на полном ходу «Камаза», Марат махнул рукой, машина приостановилась и Марат заскочил в нее, лег на дно грузовика. Надо было выезжать отсюда любой ценой. Едва доехали до Хасаньинского моста, машину остановили трое парней в гражданском, но с оружием. Один выкинул водителя из машины и сам уселся за руль, двое запрыгнули в кузов, и тут Марата узнал тот, кто был с автоматом наперевес: «А-а, мент, ментяра!» - сказал он, хамовито улыбаясь. Не успели они проехать и ста метров, как он выстрелил Марату в грудь и в голову, и сбросив его прямо на дорогу, бандиты умчались в сторону леса. ... Спустя лишь неделю отцу Алиму разрешили поехать за телом сына и забрать его. Когда Алим приехал на место, рядом с телом мертвого сына лежал другой, тоже молодой парень. Алим бросил взгляд на лицо мертвого юноши и обомлел: это был его родной племянник, сын родной сестры, восемнадцатилетний Хамид. Он с недавних пор стал ходить в мечеть молиться. Он не был среди тех, кто утром 13 октября с автоматами пошел обстреливать отделения и пункты МВД, убивая своих же братьев и смелых ребят, честно служивших каждый на своем посту. Но молодым свойственно увлекаться, особенно, если это новое, еще неизведанное. И тропинка не всегда выводит на прямую дорогу, ведь сказано: «Благими намерениями вымощена дорога в ад»... В боевых событиях он не участвовал, но 17 октября во время массовых арестов верующих его выволокли из дома и опасась, что тот сбежит, застрелили. Оба брага лежали теперь рядом, оба были мертвы: один - за то, что служил в милиции, другой - за то, что молился в мечети. Они принадлежали, по мнению властей, к разным «конфессиям», должны были быть антагонистами, врагами, а здесь смирно лежали рядом, смерть примирила их, уравняла, и рука одного почему-то лежала на руке другого, словно братья прощались друг с другом в последний раз...
* * *
Передача по центральному каналу подходила к концу. Она ввергла всех в угнетенное состояние. Не в силах больше продолжать спор, Азамат как никогда рано лег спать, ушел к себе и сосед.
Фарида же стала собирать теплые вещи, завтра ей ехать в горы, покататься на лыжах с туристкой из Германии.


СЛЕД ВОЙНЫ И ГЛОБАЛИЗАЦИЯ


...Нафотографировавшись вволю у озер, Штефи и Фарида возвращались из нальчикского парка пешком. Навстречу шли ребятишки, мальчики и девочки, от семи до двенадцати лет, человек пятнадцать-двадцать. Лица их почему-то не по-детски были серьезными, особенно взгляды детей удивляли Штефи - очень уж грустные глаза были у них.
- Здравствуйте, - с немецким акцентом поздоровалась Штефи по-
русски.
Но в ответ прозвучало только один-два несмелых ответа, остальные прошли молча: кто с любопытством исподволь рассматривая незнакомых молодых женщин, а кто опустив голову.
Штефи вопросительно посмотрела на Фариду. Та ответила:
- Это – след войны, чеченские дети, они у нас тут в санаториях
живут круглый год.
- Но ведь войны давно нет, лет семь-восемь как... - сказала Штефи.
- Да-а,   -   раздумчиво   ответила  Фарида.   -  Это  -  дети-сироты,
родители погибли.
- Ты говоришь, у тебя детей нет, - возьми одного из них: мальчика
или девочку, улыбнулась Штефи, повернувшись к подруге.
- Что ты! — махнула рукой Фарида. — Чеченцы детей сами всегда
воспитывают, никогда никому не отдадут, и нам, черкесам тоже. Если
даже не осталось близких родных, то растят соседи, но только чтобы
среди своих, чеченцев...  Такие у них порядки, - раздумчиво сказала
Фарида и почему-то снова повторила по слогам:
-СЛЕД ВОЙ-НЫ...
Где-то совсем рядом грянула громкая музыка - азартные звуки лезгинки - они мгновенно встрепенули Фариду: захотелось пуститься по кругу, высоко и гордо подняв голову, приспустив ресницы, грациозно вращая кистями поднятых рук... За деревьями проглядывали корпуса санатория, где жили чеченские дети. Женщины, пробравшись напрямик через кустарник и деревья, вышли прямо ко входу санатория, где стояли две большие колонки-усилители музыки.
Двери были нараспашку, а у входа, на улице, шумно толпились дети, только что шедшие с серьезными лицами мимо них - образовав плотный круг, ребятишки звучно хлопали в ладоши и кричали: «Ас-са!», -а в кругу лихо отплясывали лезгинку крохотный мальчик, лет трех-четырех и длинный подросток - девочка лет двенадцати. Малыш танцевал, словно взрослый мужчина нисколько не смущаясь своей великовозрастной партнерши.
- Странно, - сказала с нескрываемым удивлением Штефи, - ведь
мальчик совсем маленький, как это?
- Совсем неважно, что он маленький, главное для чеченцев, да и для
всех горцев тоже, что он - мужчина, а возраст не играет роли, - ответила
Фарида.
- Жалко их, бедные детки - продолжила Штефи, - может им много-
много конфет купить и угостить всех?
- Пусть их жалеют те, кто продал их детство, всякие там Радуевы и
прочие, - жестко парировала Фарида.
Она хотела было добавить, что не из жалости, быть может, здесь держат этих детей в последние годы, а, возможно, кто-то «отмывает деньги», но это были лишь ее догадки. Не слишком ли цинично стала думать, да и Штефи - иностранка, стоит ли с ней так откровенничать... - Фарида замолчала и вовремя прикусила язык.
Штефи приехала из Берлина, сама она - преподаватель русской литературы в университете имени братьев Гумбольдт, она была заядлой лыжницей. Было ей почти пятьдесят, но в горнолыжном спорте не уступала и профессионалам. Давно мечтала покататься на горных склонах Эльбруса. С кабардинкой Фаридой, литературным сотрудником одного из институтов в Нальчике, познакомилась полгода назад на научной конференции. Фарида тоже неплохо каталась на лыжах, но в горы ездила редко, разве что в 2-3 года один раз. Ради гостьи она взяла путевку, и они отправились на следующий день в горы, на альпинистскую базу «Приют-11», которая располагалась на высоте 4.600 метров над уровнем моря. Утром, надев специальные очки-маски, чтобы не сгореть от слепящего солнца, женщины направились к лыжной трассе.
- А знаешь, - сказала вдруг  Фарида, нарушив затянувшееся
молчание, - в войну в доме моей мамы, - а звали ее Амида, - жили немцы,
одного из них звали Шваб.
- Да-а? - с удивлением протянула Штефи.
- Странное дело,  -  продолжала раздумчиво  Фарида,  не заметив
повышенный интерес в голосе Штефи, - мама моя (она умерла 2 года
назад) любила вспоминать об этом, а ведь это были фашисты, враги... И что удивительно, мама рассказывала об этих немцах с какой-то теплотой в голосе, или мне так казалось... А может, все потому, что это связано было с ее детством? Сколько раз я обрывала ее: «Да, ладно, говорю, мам, хватит об этом, войны давным-давно нет! Страшно подумать, сколько лет прошло с тех пор! Где мы, кабардинцы, и где - Германия, немцы!». А она мне в ответ: «Так почему вы все время твердите: глобализация, да глобализация, а? Почему?». «Ну, при чем тут глобализация, мама? Война давным-давно закончилась, все это давно в прошлом!». А мама в ответ: «Притом, дочка моя, что все мы в одной связке, все, живущие на земле люди: Кабарда... Россия... Германия... Лабрадор... Какая разница? А насчет времени, ты ведь ученая, знаешь - время не властно над нами. Удивительнее всего то, что зло накрывается словно бы покрывалом времени, а добро... Добро - оно остается в памяти свежим и чистым, навсегда...», - раздумчиво рассказывала Фарида, не глядя на свою собеседницу, а у той на лице все больше и больше росли удивление и неподдельный интерес к словам Фариды.
Фарида хотела еще что-то добавить, но тут увидела, как им навстречу бежит и машет рукой мужчина - инструктор базы. Инструктор стал кричать еще издали:
Назад!     Назад!     Здесь,    возможно,    скоро    сядет    вертолет, спасательная группа МЧС выгрузиться должна!
- А что случилось? - в один голос спросили женщины и тут же,
переглянувшись, засмеялись.
- Пропали  пять  московских лыжников,  пошли не по маршруту,
связь с ними потеряна со вчерашнего утра...
На следующий вечер по альпинистской базе прошел слух: спасатели в одном месте откопали два трупа, но не московских лыжников, а каких-то солдат. Вечером вертолет выгрузил еще несколько человек, но это были не спасатели. Это были очень серьезные официальные люди, которые должны были установить, что за солдат откопали спасатели.
Прошла еще ночь. На следующий день к полудню пополз новый слух: откопали, оказывается, двух немецких солдат, еще со Второй мировой лежавших.
- Да ну-у, - не верили иные.
- А вот скоро их сюда подтащат, чтоб на вертолет погрузить, -
сказал один из горнолыжников.
... Штефи и Фарида летели на лыжах к вертолетной площадке на всех парах: «Минут пятнадцать тут ехать, не больше», - согласилась Штефи с Фаридой.
Вертолет ожидала группа мужчин, кто в спасательных костюмах МЧС, кто в лыжных, а кто просто в обычной одежде. На снегу лежали два темных заледенелых трупа и какие-то, вещи, предметы.
- Ну, что ж ты, немец, завоевать нас хотел, а? А вот горы наши тебя
и не отпустили! Вот если бы ты на лыжах покататься приезжал - это
другое дело, это - салам, милости просим.., - шутливым тоном начал
было инструктор базы, но один из важных официальных особ так глянул
на него, что тот осекся и замолчал.
- Вертолет должен сгрузить и специальные мешки на замках, чтобы
их уложить туда, ведь так? - спрашивала и сама себе отвечала Фарида, и
заслонилась от сильного порыва ветра. Тут ветром отнесло в сторону
вместе со снегом какие-то предметы с того места, где лежали трупы.
Один из спасателей подался вперед, чтобы схватить его, но ветер, словно
нарочно играя, отнес предмет резко в другую сторону, прямо в руки
Фариде. Она инстинктивно схватила его: это был проржавленный кисет,
завернутый    в    алюминиевую    фольгу,    которая    тут    же    на    глазах
 
рассыпалась. Женщина хотела было отдать его спасателю, но тот вдруг то ли от влаги, то ли от ржавчины, - сам собою раскрылся, и оттуда выпала полусгнившая бумажка и упала на снег. Все тут же опасливо отпрянули назад, словно это была бомба. А это была старая фотография, с которой улыбаясь, исподлобья, смотрела красивая, белокурая женщина со светлыми локонами, только через все лицо и волосы женщины пролегли борозды от долгого лежания и влаги. Фарида сделала несколько шагов вперед, осторожно, словно пушинку, подняла полусгнившую фотографию и по слогам, медленно прочла по-немецки: «Ш-ш-ва-аб».
- Эт-то м-моя муттер... м-мама, то есть... м-моя фамилия т-тоже Ш-шваб, – запинаясь, растерянно произнесла вдруг Штефи в наступившей тишине...