Литература субъективна

Литература субъективна. Со страниц литературного шедевра, с шершавой поверхности бумажных листов, из-под толстого слоя типографской краски и пестрых иллюстраций вас созерцает лик автора. Он в нетерпении поднимает одну бровь, выжидая, пока вы соблаговолите узнать его, понять его и приобщиться к его образу мысли и мировоззрению. И вы, путем погружения в экосистему этого нового для вас видения, обнаруживаете вполне осязаемую личность. Самое прекрасное в субъективности литературы не только то, что каждый автор подает себя по-разному, и любое произведение я прочту по-своему, а вы – на свой манер. Самое парадоксальное, что вы, наблюдая манеру и стиль автора, тематику, которой он придерживается и принципы, которым он следует, можете угадать сокровенные тайны его души, не обнаруженные критиками ранее. А можете, наоборот, создать совершенно неверное представление, и личность автора ускользнет от вас. И вы не увидите его, или увидите неясно, нечетко, неправильно. Вам не нужно далеко ходить, чтобы увериться в этом. Но для начала все-таки сходим.

Гомер. Как только это имя, овеянное легендами, коснется вашего слуха, пред органами зрения возникнет конкретный старец. Маленький, высохший и жилистый, с длинными серебристыми кудрями, расступающимися на залысине и плавно переходящими в запутанную бороду. В моем представлении он примостился по-турецки на избитом валуне, выступающем макушкой из-под непослушного одеяла волн. Острые коленки древнегреческого дедушки торчат в разные стороны из потертой туники. Истощенные руки несмело размешивают воздух, в тщетных попытках отогнать альбатросов. Проклятия, посылаемые на птиц, препятствующих вдохновению, выстроены гекзаметром.  Таков он – великий прародитель приключенческой литературы.

А Эдгар По? Вы видите, как страдает он, донеся свое тело и одурманенную голову до покровов кровати? Я вижу багровые стены, одинокий стул – хранитель мятой рубашки –  и потертую черную древесину старого фортепиано, крышку которого венчает горящая свеча. И, разумеется, ворон-собеседник на подоконнике. Ворон удивлен, недоволен, ревнив и зол. Подобно обиженной жене, он повернулся смоленой спиной к великому литератору, предоставив на обозрение пернатый хвост.

Кто сказал, что так оно и было? А кто опровергнул, что было совсем не так? Гомеру вряд ли удастся дать интервью о своей биографии, а почитатели мистера По не смогут по крупицам собрать распорядок его будней. Но, даже если так, подобные представления возникают как раз на основании авторских творений. «Творений», ибо от прочтения только одного текста определенного создателя, вы не сможете судить о нем по существу. Зато вы можете решить для себя, стоит ли продолжать с ним знакомство. 

Холден Колфилд, обворожительный герой Сэлинджера, мечтал иметь возможность позвонить по телефону любимому автору. Холден хотел бы позвонить Томасу Гарди. Я бы ни за что не позвонила бы Гарди после «Тэсс из рода д'Эрбервиллей». А Холден не хочет разговаривать с Моэмом из-за его книги «Бремя страстей человеческих». А я с удовольствием обсудила бы с ним «Театр». Вы понимаете, как много значит впечатление от одной книги и как его недостаточно? Я позвонила бы Сэлинджеру. Я позвонила бы самому Холдену, ведь он обворожительный, сложный, неустойчивый, его хочется спасти, с ним хочется говорить, его хочется слушать, ему есть что сказать, он видит все иначе, ярче, чем другие, принимает ближе, намного теснее к сердцу, чем другие, здесь и сейчас.