Незабудка

       Поляна у реки гудела от множества молодых голосов. Только что закончилась кадриль, гармонист запросил отдыха. Поляна предназначалась для молодёжных гуляний, на неё сходились  парни и девчата из близлежащих посёлков, приходили и женачи,  которые, женившись, не спешили бросать старые привычки. К таким относились с нескрываемой неприязнью: женился, сиди с женой дома, нечего по посиделкам шастать, да на молоденьких девок заглядываться! Особенно не любили таких ухарей неженатые парни, сколько драк и стычек происходило на этой почве! Вокруг поляны лежало несколько толстых брёвен, их очистили от коры и переоборудовали под своеобразные лавочки. На таких вот импровизированных сидениях располагались, в основном, девушки. Парни предпочитали сидеть прямо на траве, стараясь занять место адресно - у ног своей зазнобы. Были и такие, кто уже не скрывал своей симпатии друг к дружке: парень стелил на бревно свой пиджак и усаживал на него свою избранницу, что принималось, как особый знак внимания, оказанный девушке. Особое место отводилось гармонисту Прошке: для него специально сколотили что-то вроде помоста, на этом "троне" восседал сам Прокопий и та счастливица, которую он милостиво приглашал на него. Королевы рядом с Прошкой менялись постоянно, и все посетители поляны уже привыкли к Прошкиному непостоянству. Посредине поляны горел костёр, на небе луна - позволяли видеть всё происходящее.
Бессменный заводила молодёжных гуляний Пётр Старообрядцев, предложил заполнить возникший перерыв какой-нибудь игрой:
- Ну что, поиграем, в горелки? - предложил он.
Но вся поляна дружно загудела:
- Давай в «господскую» игру, она интереснее! Без «горелок» ноги гудят!
Пётр согласился:
- Ну, в «господскую», так в «господскую». Играем!
   Игра получила такое своеобразное название, потому что в неё, по представлению селян, играли господа, то есть люди знатные. Это был упрощённый аналог игры в «фанты». Популярной эта игра была среди молодёжи, за то,что её участников могли подстерегать неожиданные сюрпризы. Всё зависело от "гадателя", которого выбирали всем обществом. Вот и сейчас, все дружно прокричали гадателем Ивана Гордиенко, парня красивого и бравого. А вести игру взялся сам Пётр. Начались приготовления. Пётр одолжил у одного из парней картуз и пошёл по кругу. Все, кто принимал участие в игре, должны были положить в картуз какой-либо предмет: гребень, пуговицу, ленту и т. д. Когда очередь подошла к Алёне, она, не найдя нужного предмета, оглянулась, её глаза остановились на скромном кустике незабудок, росших возле её ног. Алёна сорвала хрупкий стебелёк с крошечной голубой чашечкой  в центре и, понюхав цветок, положила его в подставленный картуз. Игра началась. Ивану платком завязали глаза, чтобы он не мог видеть предметы, которые ведущий вынимал из картуза. На вопрос: «Что нужно сделать хозяину этого предмета?» - Иван, напрягая всю свою фантазию, провозглашал повеление: «Хозяин этого предмета должен станцевать!» И тот человек, которому принадлежал предмет, обязан был исполнить это повеление. Если кто-то отказывался, на него налагали взыскание: он не мог принимать участие в последующей игре, пока кто-то из игроков не «выкупал» его, исполнив за него невыполненное повеление. Вот такие были строгости, поэтому каждый из играющих, облегчённо вздыхал, когда на его предмет выкрикивалось лёгкое повеление. Игра подходила к концу: кто-то пел, кто-то кланялся, кто-то кричал кукушкой. Наконец, ведущий, пошарив в картузе, достал измятый стебелёк незабудки и торжественным голосом произнёс:
- О, да тут ещё кое-что имеется! Что повелевается этому, последнему предмету?
Иван немного подумал и произнёс:
- Этому предмету приказываю поцеловать меня!
 На поляне воцарилось такое молчание, что было слышно, как плещет рыба в реке. Когда прошёл первый шок, все весело загалдели, перебивая, друг друга:
-Чей цветок? Признавайтесь! Ай, да Ванька! Вот учудил! А если это парень, куда целовать будешь?
Лицо Алёны, вначале вспыхнувшее, медленно бледнело. Иван, стянув с глаз повязку, искал глазами хозяйку предмета. Алёна встала, перекинула косу на грудь, её руки нервно теребили бант, завязывающий косу, а губы дрожали от возмущения. Она пыталась найти такие слова, которые бы поставили этого нахала на место, но, очевидно, не смогла их найти. Наконец, она выкрикнула первое, что пришло в голову:
- Варнак, беспутный! - и опрометью бросилась с поляны. Иван, опомнившись, кинулся за нею вслед:
- Алёна, погоди, не убегай, прошу тебя! Выслушай меня! Алёна!
Алёна, убегая,  на ходу крикнула ему:
- Всё, что ты мог сказать, уже сказал!
 Иван, догнав Алёну, насильно остановил её, удержав за руку. Она попыталась вырвать пленённую руку, но не смогла:
 - Пусти, сейчас же! - на Ивана полыхнули гневные глаза девушки. - Что опозорил и рад? Отличился! Теперь все, кому только не лень, будут думать, что я могу целоваться, когда мне прикажут с каждым встречным!
- Послушай, Алёна, я же ведь не знал, кому принадлежит предмет, так ведь? Ну созорничал я, каюсь. А вдруг, это была бы Приська? А? Как бы я тогда выглядел, целуя её?
Алёна, представив в объятиях Ивана рябую Приську,  не сдержала улыбки. Тот, приободрившись, повёл наступление дальше. Он поднёс к лицу девушки стебелёк незабудки, которую всё ещё держал в руках, в его голосе зазвучали проникновенные нотки:
- Ты, Алёнушка, и сама, как эта незабудка! Скромная и нежная.  Думаешь, я про то не знаю?  Я ведь тебя давно заприметил, только случая не было поговорить с тобой наедине. Вот, посмотри, у неё венчик, как твои глаза, а внутри алое пятнышко, как твои губки. 
Иван приблизил своё лицо к лицу девушки, его волосы коснулись Алёниной щеки. Девушка, очнувшись, отпрянула:
-Ишь ты, кот-баюн! Как это ты в темноте, губы-то заприметил? Иди, пой свои сказки Приське, а мне и без них хорошо! Из-за тебя с гулянья ушла, теперь домой одной возвращаться: Маришку с Липой домой  не дозовёшься.
Алёна повернулась и, не прощаясь, пошла по тропинке, ведущей в посёлок. Иван тенью следовал за ней.   Узкая тропинка не позволяла идти рядом. Когда они вышли на широкую дорогу, Иван, поравнявшись с Алёной, набросил ей на плечи свой пиджак. Она попыталась сбросить его, но крепкая мужская рука, обнявшая её плечи, не позволила ей этого. Когда  до дома Алёны было уже недалеко, Иван, убрав свою руку с плеч девушки, заступил ей дорогу:
- Я тебя не отдам никому! Слышишь, Алёнка?  Ты ведь меня любишь? А если еще нет, то я всё сделаю, чтобы полюбила!
Растерянная Алёна не могла пошевелиться, всё, что происходило с ней сейчас, больше походило на сон, и ей почему-то не хотелось, чтобы он кончался. А Иван, приподняв её голову, нежно поцеловал податливые, тёплые губы. Алёна испытывала двоякое чувство: разум говорил, что парень, таким образом, взял от неё то, что хотел, чтобы не ударить в грязь лицом перед дружками.  И она  готова была ненавидеть его за это. А сердце и, ещё  влажные от поцелуя губы, уже прощали и желали его одновременно. Она, опомнившись,  сняла с плеч  пиджак  и вернула его владельцу со словами:
- Дальше не провожай, не нужно.
Иван не посмел ослушаться. Он провёл ладонью по своим губам, словно хотел ещё раз ощутить сладость первого  поцелуя, только что сорванного им с губ любимой девушки. Домой идти не хотелось, на поляну возвращаться тоже, кинув пиджак на плечо, он бесцельно пошёл вдоль дороги.
Мать Алёны, услышав, как стукнула  калитка, окликнула:
- Пришли, гулёны? Что-то сегодня рано, не случилось ли чего?
Алёна отозвалась:
- Я одна, мама, Маришка и Липа ещё у речки.
- А ты что же гулять не захотела?
- Голова разболелась что-то, вот и ушла пораньше.
- Иди, поешь, до утра ещё далеко, а  вы там, чай, напрыгались досыта.
- Не хочется, мама. Я лучше спать пойду, на сеновале лягу, там воздух свежее, спиться лучше.
- Иди, иди с Богом. – отозвалась мать.
Но уснуть Алёне удалось нескоро. Перед глазами стоял образ Ивана, а губы ещё помнили прикосновение его губ. Стыд куда-то ушёл, уступая место желанию любить. В ушах звучал его голос: «Я всё сделаю, чтобы ты полюбила меня!»
«Не нужно ничего делать,- прошептала Алёна, - я и без того тебя уже давно люблю!» Бурные фантазии, как норовистые кони, почуявшие свободу, уносили её в страну самых смелых желаний и открытий.
Когда вернулись с гуляния сёстры, Алёна уже спала, чему-то улыбаясь во сне.


На другой день Маришка, не утерпев, рассказала матери о том, что произошло на гулянье. Мать, выслушав новину, заметила:
- Чего ожидать от сынка, там и батька своего не упустит, коли закогтит. Сущий коршун!
Алёнка, зажав Маришку в углу, гневно пообещала:
- Ещё раз матери доложишь, пеняй на себя: всё о  вас с  Мишкой ей расскажу. Она тебе даст, как с женатиком валандаться! Да ещё в такие годы. А уж, если тятя узнает, то не сносить тебе головы!
Маришка, показав сестре язык, убежала, но докладывать на Алёну матери с той поры не перестала. Алёну больно задели слова матери о Гордиенках отце и сыне: "Нет, - мысленно возразила она матери, - мой Иван не такой!"
Если бы можно было рассказать матери, какой он нежный, ласковый, как рядом с ним даже дух перехватывает от счастья!
   Дальнейшие отношения с Иваном развивались не просто. Алёне казалось, что такой красавец не может полюбить её по-настоящему. Сколько девчат красивее её?  Каждая будет рада вниманию такого парня, как Иван. Не зря ведь её с незабудкой сравнил. Что такое незабудка? В общей массе она незаметна, да и в одиночку – ничего особенного! Тот первый и единственный поцелуй в сердце хранила, но повторения не искала.  Даже сёстры не догадывались о том, что творилось в её сердце. На гуляньях бывала редко, словно боялась за саму себя. Только мать, глядя на неё, заботливо спрашивала: -
- Не заболела? Тревожная ты какая-то! Ой, девка, чует мое сердце, задумала ты что-то. Не спишь, вон круги под глазами темнущие! С этих пор станешь так томить себя, надолго ли хватит, жизни-то?
Алёна, чтобы успокоить мать, стала вновь бывать на гуляньях. Возвращалась домой в компании сестёр и их ухажёров. Иван иногда присоединялся к ним, но особого внимания ни к кому не проявлял: шутил, балагурил и только. Только однажды, улучив момент, крепко сжал руку Алёны:
- Сколько ещё мучить меня будешь? - выдохнул он. И, не дожидаясь ответа, зашагал прочь.
Алёна была в смятении: « А что, если он и впрямь меня любит? Устанет ждать моего внимания и уйдёт к другой, что тогда?»
В сердце кольнула иголочка ревности, оставив неприятный след. И Алёна сдалась.  Приближалась осень, и вместе с нею страда: бывать на гуляньях не стало возможности. Дома остались только малые дети да немощные старики. Всё остальное население дневало и ночевало в поле, стараясь убрать всё до зёрнышка. Успеть, пока не пришла непогода и не погубила всё, выращенное таким тяжёлым трудом. Отец Алёны Семён Пантелеевич, трудился со своим семейством и двумя нанятыми работниками. Убирали зерно, скошенное свозили на гумно.
Требовалось убрать и заготовленное сено. Возить сено, было поручено Алёне и её десятилетнему брату Мите, да нанятому для этой цели работнику. Впрочем, присутствие малолетнего Мити требовалось для того, чтобы наймит, молодой парень, не мог позволить в отношении Алёны никаких вольностей. Митя, сидел, как взрослый, на высоком возу сена и был счастлив тем, что во всём происходящем была и его доля труда. Пока Митя с работником отвозили сено домой, Алёна оставалась на покосе, она подбирала пласты сена упавшие при погрузке и смётывала их в небольшую копёшку. Такая работа позволяла ей думать без ущерба делу. Она думала об Иване. Надел Гордиенок находился недалеко от них. Алёна видела, как тяжелогружёные подводы проезжали по пыльной дороге одна за другой. Она, прикрыв глаза ладонью, пыталась угадать, на какой из них был её Иван.
   Алёна, задумавшись, не заметила направляющегося к ней человека. Только, услышав хруст сухой стерни под чьими-то быстрыми шагами, подняла голову и обомлела, прямо перед нею стоял загорелый, улыбающийся Иван:
- Бог в помощь, Алёнушка! Еду мимо дай, думаю заеду, проведаю соседку, авось не прогонит, даст водицы. Или нет? 
Алёна смутилась, её взгляд тревожно метнулся на проезжую дорогу, где стояла Иванова подвода. В пустой подводе сидел какой-то человек. Иван, перехватив её взгляд, успокоил Алёну:
- Не бойся, это наймит, ему и дела нет, куда я пошёл. Сказал, что воды попить, вот он сидит и ждёт. Алёна подошла к одной из копен, раздвинула сено и достала баклагу с водой и кружку. Руки девушки заметно дрожали, и она пролила часть воды на землю. Повернулась, подавая полную кружку, и попала в объятия Ивана. Вода пролилась, кружка выпала из ослабевших рук. Алёна только и смогла жестом указать любимому на стоящую поодаль подводу, из которой чужой взгляд мог стать свидетелем их встречи. Иван, не выпуская из рук любимую, увлёк её за копну.  Алёна не противилась его натиску, купаясь в лучах своей долгожданной любви. Поцелуи перемежались с не менее горячими словами: «Любишь? Сильно? На всю жизнь? Незабудка моя, ненаглядная, ласточка нежная!»  Его жадные, истосковавшиеся губы успевали везде, Алёна потеряла счёт времени. Неизвестно чем бы закончилась их встреча, если бы не зычный голос, донёсшийся с дороги:
- Эй, Иван! Ехать надо, хозяин сердиться будет!
 Иван нехотя отпустил Алёну, ругая сквозь зубы бдительного  работника. Алёна быстро приводила себя в порядок, приглаживала растрепавшиеся волосы, убирала их под платочек. Иван не отводил от неё своих пьяных от желания глаз. Женское чутьё подсказало Алёне: если недозволенная черта не была перейдена сегодня, то завтра такой выдержки может любимому не хватить. И она твёрдо решила, не допускать ничего подобного в будущем. Примеров, когда любовь оборачивалась бедой, в селе было предостаточно.  На вопрос Ивана, где они смогут встретиться, ответила сдержанно:
- Бог даст, встретимся!
 На предложение  встречаться ночью в перелеске ответила отказом:
- Не могу я, Ваня, тятю обманывать, ему и без того забот хватает. Одна Маришка чего стоит. Люблю тебя, сокол мой, больше жизни люблю! И всё тебе отдам, ничего не утаю, только в своё время. Такая уж я есть, Ваня!
 Алёна, привстав на цыпочки, впервые сама поцеловала его в губы. Иван, сделав усилие, отстранил её от себя и почти бегом направился к ожидавшей подводе. Алёна, налив в кружку воды, жадно выпила, намочив уголок платка, приложила к горящим от поцелуев губам. Ей казалось, что вспухшие от ласки губы выдают её с головой. Хорошо ещё Маришки рядом нет, та раскусила бы её в два счёта. Она с Мишкой-женатиком давно этим балуется. Опытная. Срамница! Как только Бога не боится, от законной жены мужа уводить. И тот кобель пучеглазый, слюнки распустил, без стыда и совести везде за Маришкой таскается. Ох, доиграются они с огнём: спалят себе крылышки!


После этой встречи, Алёна старалась видеться с Иваном при таких обстоятельствах, которые давали им возможность обменяться несколькими поцелуями и не более того.
Наступившая зима сузила круг тех мест, где им можно было бы встречаться. Воскресенье – это катание на санках с горки, а вечером – вечерки в доме у Клавки-бобылки. В посёлке уже знали об их взаимной симпатии, но сказать что-либо предосудительное про них не могли. Вскоре, в дом Семёна Пантелеевича постучалась беда, которая привела с собой и стыд, и осуждение. Предвестники этой беды зародились, казалось бы,  в чужом доме, но затем, как пожар, перекинулись к ним. Перед новогодними праздниками повесилась Паша, молодая жена Мишки-женатика. Повесилась в сарае, да не одна, а вместе с ребёночком, которого носила под сердцем. Родители Паши во всём винили своего беспутного зятя Мишку, который своим разгульным образом жизни довёл до петли их дочь. Самоубийцу хоронить на общем кладбище не полагалось, для них было отведено отдельное место. Хоронили, в основном, родные: быстро и тихо, без отпевания и плача. Мужа, пытавшегося изобразить скорбь, никто из сельчан не хотел пускать в свой дом. По посёлку поползли слухи о том, что не просто так накинула на себя петлю Паша. Всё чаще рядом с именем Мишки всплывало имя сестры Алёны – Маришки. Маришке едва исполнилось шестнадцать лет, а своим своенравным характером, она добавила ни один седой волос в головы родителей. Вспомнили в селе и об умершей бабке Шептунихе, которую все боялись, как ведьму. Поговаривали, что умирая, бабка передала своё колдовское умение любимой внучке Маришке, отсюда у той  сила, привораживать чужих мужиков. Дом Шептуновых стали обходить стороной. Алёна приняла случившееся, как своё собственное крушение: дурная слава – хуже некрасивого лица. Кто придёт свататься в дом, где случилось подобное? Такого же мнения были и родители. Отец, наконец узнавший о Маришкиных художествах, сгоряча, крепко побил её, и запретил ей даже выходить из дома без его позволения. А уже через два дня, Маришка, собрав в узел своё бельишко, убежала в дом своего ненаглядного Мишеньки, на ещё не остывшую Пашину постель. Родители Мишки и Маришки собрались, погоревали  и согласились на этот брак.

                Прошла зима, приближалась весна,  а вместе с весной и надежды на обновление не только природы, но и человеческой жизни. Иван, уставший видеться с любимой украдкой и урывками, решил просить у родителей разрешения на их с Алёной брак. Алёна вся замерла в ожидании этого решения. Захочет ли спесивый Василий Гордиенко породниться с её семьёй, где был достаток, но богатства, как такового, не было. Алёна понимала, что по сути дела, была бесприданницей. Красота и любовь в счёт родителями не брались. Иван долго не давал о себе знать, прошла уже неделя, как он принял решение поговорить с отцом.
Страшную для Алёны весть принесла Маришка, заглянувшая в родительский дом в гости. Отведя сестру в укромное место, спросила:
- Вы что с Ванькой поссорились? - В голосе Маришки сквозило неприкрытое злорадство. 
- Я в лавке вчера, встретила его младшую сестру Надежку, что она мне сказала, я ушам своим не поверила.
- И что же? - голос Алёны предательски дрогнул, выдавая волнение.
Маришка, насмешливо сузив глаза, продолжала, смакуя каждое слово:
- Говорит, что твой разлюбезный Ванька собирается свататься к поповне Глафире. Говорит, что старый Гордиенко с батюшкой уже обо всём сговорились. Будто и свадьбу на троицу назначили.
Алёне показалось, что всё вокруг её перестало существовать, она видела, как шевелятся губы Маришки, подсыпая соли на саднящую рану, но не слышала их звука. Для неё весь мир погрузился в тишину и молчание. Она тоже замолчала.
Этим же вечером, когда уже стемнело, прибежавший с улицы брат Митя, молча, взял её за руку и потянул за собой на улицу. Он привёл сестру к калитке, за которой маячила фигура Ивана и, сдав её с рук на руки, убежал в дом. Алёна не вскрикнула, не убежала, а только вопросительно посмотрела на Ивана. Он сбивчиво передал ей  тоже самое, что ранее поведала и Маришка:
- Не покорюсь я его воле! Пусть и не рассчитывает! Пугает, что наследства меня лишит, да на кой оно мне без тебя? Слушай, Алёнушка, давай убежим, в город. Работать станем, не пропадём! Ну, что ты молчишь, как мёртвая! - Иван легонько встряхнул Алёну за плечи:
- А я и есть мёртвая, это ты правильное слово нашёл. С сегодняшнего вечера мёртвая, как обо всём узнала. Не побегу я с тобой Ваня ни в город, ни куда ещё. Хватит родителям одной беглянки. Да и тебя от семьи отрывать не хочу, как без корней жить будем, Ваня? Без родительского благословения?
     А через неделю сватовство состоялось. Алёна, пытаясь работой заглушить терзающую её боль, с утра и до вечера работала, как заведённая. Она переделала даже ту работу, которая не требовала такой срочности. Вскоре дом Шептуновых сиял первозданной чистотой. Мать, видя состояние дочери, с расспросами не докучала: ей до мельчайших подробностей обо всём доложила Маришка. Материнское сердце плакало, молча, не смея ни перед кем обнаружить свою боль. Алёнка была её  любимицей, как бы ей хотелось для дочери счастья, но что тут можно было поделать?
На троицу сыграли пышную свадьбу, родители не пожалели ничего, чтобы сделать несчастными своих детей. Маришка доносила Алёнке обо всём, что касалось Ивановой свадьбы:
- Говорят, что Ванька всю свадьбу просидел, отвернувшись от Глашки, а когда кричали: «Горько», - то подставлял ей для поцелуя свою щёку. А когда стали показывать Глашкины перины, то сам Гордиенко будто бы сказал Ваньке: «Смотри, какое добро, а ты на косе хотел жениться!»
Алёна, слушая болтовню Маришки, молчала, не выдав себя ни единым вздохом. Маришка, не выдержав, воскликнула:
- Железяка ты, бесчувственная! Случись со мной такое, я бы им дом подпалила, глаза выцарапала! А ты сидишь, и слезинки не выронишь. Баба каменная! Хочешь, я твоему Ваньке такое сделаю, будет твои следы языком вылизывать?  Алёна усмехнулась:
- Мишке тоже сделала?
 Маришка, отведя глаза, буркнула:
- Не твоё дело! Ей предлагаешь, как лучше, так ещё и кочевряжится!
   Этой же осенью к Алёне посватался сирота Фёдор, она дала своё согласие с таким безразличием, которое привело в замешательство даже её отца. Фёдор слыл задиристым и вздорным, помимо всего прочего, был любителем спиртного и бабьих юбок. Но спорить с дочерью Семён Пантелеевич не решился, ей самой выбирать, с кем жить.


Свадьбу сыграли скромную, красавица невеста просидела, как восковая, ни до чего не дотронувшись. Жених, толи от радости, толи по старой привычке напился вдрызг, его под руки увели спать. Мать, провожая дочь в дом мужа, спросила украдкой:
- У тебя всё в порядке, доченька? 
Алёна, поняв, о чём спрашивает мать, ответила:
- В порядке, мама, не волнуйся! Только кому он нужен тот порядок? А через неделю прибежала домой ночью, вся заплаканная. Рассказала, что кто-то из дружков подначил Федьку, сказав, что невеста его не сберегла свою честь до свадьбы. Мол, Иван Гордиенко сорвал первую ягоду, а Федьке достались объедки. Тот, придя домой, устроил жене допрос с  пристрастием.
Алёна догадывалась, что этим доброжелателем вполне мог быть Мишка, Маришкин муж.
Алёна невзлюбила его за сестру, вот Мишка и рассчитывался с нею той же монетой.
- Что я ему докажу, - рыдала Алёна, - если он целую неделю пьяный!? Он даже вспомнить не сможет, был ли со мной вообще. Отец, велел Алёне  ложиться спать:
- Завтра, я с ним поговорю по-своему.
 Утром отец собрался и пошёл проведать разбушевавшегося зятя. В домике, где жил Федька, весь двор был усеян пером. Сам Федька спал у порога на полу, где его свалил хмель. Отец не смог открыть дверь в комнату, Федькино тело блокировало её движение. Вскоре  зятёк проснулся:  из дверей показалась взлохмаченная голова, сплошь утыканная перьями, увидев тестя, Федька смутился, в его похмельной голове, смутно угадывалось то, что он вчера что-то натворил такое, за что придётся отвечать:
- Что, Фёдор, с подушками воевал? Чем же они перед тобой виноваты? За нож хватался, Алёну до смерти испугал. Что не так, зятёк? Я возьму чересседельник, да и подвешу тебя пьяного. Кто разбираться будет? За тобой ни одна собака не завоет! Вот что, Алёна останется дома, а это всё восстановишь и привезёшь, сдашь всё, до единой нитки. И помни, я своих слов на ветер не бросаю!
     Целую неделю Федька валялся в ногах у жены, вымаливая прощение. Алёне надоел этот цирк, да и родителей было жалко, она вернулась в дом мужа. Какое-то время Федька безмолвствовал, но вскоре всё началось сначала: пьяный кураж, а потом раскаяние «со слезой во взоре». Вскоре умер Алёнин отец, у осиротевшей семьи не стало защитника.


    Прошли пятнадцать лет. У Алёны подрастали двое сыновей. Жили они с Фёдором в городе. Федька, отслужив срочную службу, остался служить сверхсрочно, семья получила жильё в военном городке и жила своей жизнью. Однажды, Алёна возвращалась с рынка, тяжёлые сумки оттягивали руки. Дети бежали впереди её, играя меж собой. Алёна, приказав сыновьям остановиться, поставила сумки на скамейку, чтобы передохнуть. Скамейка стояла рядом с газетным киоском и предназначена была для того, чтобы, купив газету, люди могли бы сесть и почитать отдыхая. Сейчас на скамье никого не было,  Алёна присела передохнуть. До дома оставалось квартала три, сама бы она дошла быстро, но с маленьким Ваняткой быстро не получается. За спиной у Алёны, по шоссе, куда-то спешили машины, в основном военные. Дети играли у киоска: старший Саша прятался за киоск, а младший Ванятка искал его. У обочины притормозила машина, хлопнула дверца: Алёна не обратила на это никакого внимания – кому-то понадобилось газету купить. И точно, к окошечку подошёл высокий, с хорошей выправкой военный и спросил нужные ему  газеты. По форме Алёна безошибочно определила – штабист, всё на нём с иголочки! Военный, расплатившись за газеты, повернулся к Алёне лицом, их глаза встретились:
- Ваня! - одними губами прошептала Алёна.
Газеты, рассыпаясь, медленно падали на землю:             
- Алёнушка! Незабудочка моя! Ты ли это!? 
Она поднялась ему навстречу, предупреждая его намерение обнять её. Подала руку и глазами указала на играющих детей. Иван припал губами к её руке, и, не отпуская её, усадил рядом с собой на скамейку. Дети, перестав играть, с удивлением смотрели на незнакомого дядю, сидящего рядом с их мамой. Алёна объяснила им, что этот дядя их с папой знакомый, и ей нужно поговорить с ним. Дети, повинуясь приказу матери, неохотно отошли. Иван, всё ещё сжимая руку Алёны, произнёс осевшим от волнения голосом:
- Я бы ничего не пожалел, чтобы поцеловать сейчас тебя, как тогда, помнишь? - Алёна, чтобы перевести разговор в менее опасное русло спросила:
- Ну, рассказывай, как ты сам? Здорова ли Глафира?
- Вдовец я, Алёна, вот уже два года, как нет её. Я, Алёнушка, почти всё это время проучился. Жили во многих местах. А сейчас пока в Ленинграде, работаю при штабе. Детей у нас с Глашей не было, вот и остался я один. Я ведь искал тебя, Алёнушка, долго искал,  только не думал, что Фёдор тебя из посёлка в город увезёт. Думал, как только найду тебя, подхвачу на руки, и заберу, в чём стоишь. Может попробовать нам, Алёнушка? Завтра я уезжаю, если согласишься, уедем вместе, заберу тебя с детьми. Спрячу, никто и никогда тебя не отберёт у меня! Соглашайся, любовь моя!
- Нет, Ваня, не могу. Что я им скажу, - Алёна кивком головы указала в сторону детей, - как я им объясню, куда девался их отец, и почему им теперь нужно жить с чужим дядей? К тому же, Фёдор сейчас уже не тот, что был раньше. Вряд ли он согласится отдать жену и детей без боя. Посадит он тебя, Ванечка или чего хуже – убьёт! Поздно нам с тобой новую жизнь начинать, поздно! Алёна отвернулась, пряча подступившие слёзы:
- Алёна, а тебе в голову никогда не приходило, что это твоя гордыня разрушила нашу любовь? Да и не только нашу, но и чужие судьбы искалечила! – И без того тёмные, глаза Ивана потемнели ещё сильнее, выдавая душевное волнение. – Ты, что же, думаешь, Глафира не чувствовала, как я в постель ложился не с нею, а с тобой, моя любимая?  Конечно, чувствовала, мучилась и молчала! Детей у неё не было, потому что я их от неё не хотел – мне с тобой родить их было нужно! Язык не поворачивался приласкать её нежным словом – боялся назвать её твоим именем! Эх, да что там говорить! А думаешь, твоему Федьке нравилось обнимать тело, которое не отвечало на его ласку ни единым вздохом? Или каждое утро встречать глаза, подернутые нетающим ледком?
Я ведь звал тебя с собой, когда мы ничем не были связаны: ни я сватовством, ни ты скороспелым замужеством. Но тебе всё нужно было по закону, а в жизни не всегда получается так, как закон того хочет.  Ты, как бронёй, заслонилась своей гордыней, вот и прожила возле нелюбимого и меня обрекла на это же! Ну, мне пора. Давай подвезу тебя с детишками, вон и сумки у тебя не из лёгких. Алёна, молча кивнула. Иван, подсаживая младшего Ванятку в кабину, спросил:
- Что такой большой разрыв между детьми?  Алёна тихо ответила:
- Умерли двое мальчиков.  Иван, ласково тронув её за руку, произнёс:
- Прости, не знал.
Высаживая их возле квартиры, Иван напомнил Алёне:
- Может, передумаешь? Я завтра пришлю шофёра перед отъездом.
Дома Алёна занялась неотложными делами: скоро придёт на обед Фёдор, хотя бы детям не пришло в голову докладывать отцу о  произошедшей встрече. Вроде бы и ничего плохого в том нет, что поговорила с односельчанином. Да только не с этим. Придётся придумать что – то, иначе на долгое время не видать ей покоя: Фёдор ещё тот ревнивец, а с пьяных глаз, так и убить может.
   Фёдор пришёл с большим опозданием, Алёне пришлось подогревать остывший обед. Уже с порога он объявил:
- На полигон едем, денька на три. Приехала комиссия, проверяют готовность армии к отражению врага. Время сейчас тревожное. Ты собери мне всё необходимое, а я пока перекушу чего-нибудь.
Алёна покорно собрала в вещмешок всё, что требовалось в данных обстоятельствах. За годы жизни по гарнизонам она знала об этом всё досконально: что положить, куда и сколько.  Переночевав с семьёй, Фёдор уехал.
   А в десять часов утра прибежал с улицы маленький Ванятка и, взяв мать за руку, потащил за собой на улицу:
- Там дядя приехал на той машине, - торопливо объяснял он матери, - велел тебя позвать. Мама, а дядя нас на своей машине покатает? 
Алёна обомлела:
- Неужели Иван? - Она долго не могла поймать ногой  туфлю, бросилась к зеркалу, чтобы причесать волосы. И уже на ходу сняла фартук и вышла на улицу. Алёна облегчённо вздохнула, когда увидела, что рядом с машиной стоит водитель Ивана, молодой парень.  Он о чём-то спрашивает ребят, которые, как любопытная стайка воробьёв,  обступили машину. Увидев Алёну, парень поздоровался с ней по - военному:
- Здравия желаю! - Алёна, улыбнувшись, ответила.
Парень из нагрудного кармана гимнастёрки достал почтовый конверт и, разгладив его, подал Алёне:
- Вот, примите, доставил по назначению. Прикажете ждать ответ?
 Алёна отрицательно покачала головой. Парень, шутливо, козырнув ей, сел в машину и уехал. Алёна взглянула на конверт: он не был подписан, но она и так знала, кому он предназначен и зачем. Ей не терпелось прочитать письмо немедленно,  но она, подавила это желание: не нужно, чтобы кто-то мог увидеть её за чтением. Она прочитает его вечером, когда уложит детей спать и ей никто не сможет помешать проститься с ним. А что это будет прощание с любимым, она в том не сомневалась.
Весь день Алёна провела в работе, вытирая несуществующую пыль, бесцельно перекладывая и без того в порядке лежащее бельё.  Вечером, накормив детей ужином, отправила их спать пораньше. "Летом день, что год» - говорила Алёнина бабушка, - можно так накрутиться, что и ночи отдохнуть не хватит".  Она вымыла посуду, умылась сама и только после этого достала письмо. Открыть сразу не хватало духу, она какое-то время посидела молча, накрыв конверт ладонью. Затем, надорвав его, вынула тетрадный листок в клеточку. Она долго разглядывала размашистый почерк, привыкая к нему. Алёна никогда не видела, как пишет Иван, теперь с удивлением  проводила по фиолетовым строчкам пальцем и чему-то улыбалась. Сама Алёна умела писать и читать, но не так складно, как это выходило у него, у Вани. Наконец, она приступила к чтению:
 «Дорогая моя Алёнушка, Незабудочка моя драгоценная!
 Я не сомневался, что ты не изменишь своего решения. Может быть ты и права, выбрав благополучие детей. Я, прежде всего, хочу попросить у тебя прощение за свою вчерашнюю несдержанность и грубость. Не знаю, что на меня нашло такое. Наверно трудно было расстаться с последней надеждой: соединить наши судьбы. Но, как бы ни повернулась жизнь, я хочу, чтобы ты всегда знала, что есть на земле человек, который тебя любил, любит, и будет любить до своего смертного часа. А этот час может быть не так уж и далеко. Скорее всего, нам предстоит очень кровопролитная и долгая война, и она не за горами. Только сама война знает, сколько она продлится и каким будет её итог. А что цена за победу будет непомерной , в этом  можно и не сомневаться! Сколько нас не вернётся к родным очагам? Береги детей и себя. У меня такое предчувствие, что мы в этой жизни больше не увидимся. Если не обманывали попы, то за гробом есть ещё одна жизнь: в ней я тебя уже никому не отдам. Так и знай, Незабудочка! Ну что ж, осталось только сказать прощай и поставить последнюю точку.

                Любящий тебя Иван Гордиенко.
21 июня 1941 г.

   Алёна закусила зубами конец платка, чтобы боль, переполнявшая её, не выплеснулась в крике. Она раскачивалась из стороны в сторону и тихо стонала. Из-под крепко сомкнутых век, одна за другой выворачивались слезинки и стекали по щекам на  лежащее пред ней письмо. Буквы, политые слезами, расплывались, образуя фиолетовые лужицы. Некоторые слова уже невозможно было прочесть. А слёзы всё текли и текли, попадая на губы, начинали щипать и жечь их своей горечью, скопившейся за столько лет. Алёна не помнит, сколько времени она проплакала. В окно смотрела тихая и звёздная июньская ночь. Она встала из-за стола, вышла на веранду, вернулась с коробком спичек в руках. Взяла пепельницу мужа и, чиркнув спичкой, поднесла письмо к язычку пламени. Смоченная слезами бумага горела неохотно, но вскоре от письма осталась маленькая горка пепла. Алёна высыпала пепел на ладонь, а затем в свой рот, прожевала и запила водой. Она и сама себе не могла бы объяснить, зачем это сделала. Будто похоронила что-то очень дорогое для себя: раз и навсегда! Как ни странно, но ей стало легче, саднящая боль отпустила. Надолго ли? Алёна  умылась, прошла к детям посмотреть всё ли у них в порядке. Поправила сбившиеся одеяла, не удержалась и поцеловала Ванятку  в нежный лобик. Тот, отзываясь на материнский поцелуй, улыбнулся во сне. Алёна подошла к окну и, отведя занавеску, залюбовалась красотой ночи: « О какой войне ты толкуешь? - обращаясь к невидимому Ивану, спросила Алёна, - тишь какая стоит, каждого кузнечика слышно!»
А до страшной войны оставались всего одни сутки…