19 из 62. Маузер

          Лёшка вёз Любочку на санках. Было темно. Снежинки, пролетая сквозь свет фонарей, сверкали, будто рыбья чешуя. Сестра держала на коленях плюшевого мишку и бойко рассказывала о том, что было в детском садике. Лёшка её не слушал. Он думал о маузере: как выпилит он из доски пистолет, как отсечёт топором лишнее… Лишь бы доска не раскололась раньше времени. А к маузеру ещё бы будёновку! Для неё нужно толстое сукно. У отца как раз пальто из сукна. Всё равно не носит и даже не заметит, если отрезать кусочек полы. Гениально придумал! Лёшка исполнился гордостью за свой ум.
— Боюсь! — закричала Любочка, увидев водокачку. — Беги скорей!
Её всегда пугала водокачка, унизанная гигантскими сосульками, похожая на сказочного великана с усами и бородой, к которому на поклон шли люди с бидонами, вёдрами, флягами.
— Беги, Лёшка! — кричала Любочка, отворачиваясь и заслоняясь рукой.
Лёшка припустил по Северной. На перекрёстке остановился, чтоб перейти дорогу. Вдруг его окликнули. Он обернулся. Но звали не его, а кого-то другого. Ошибочка! Он сунулся на дорогу и отпрянул: перед самым носом, обдав снегом промчалась водовозка. Не устояв на ногах, Лёшка повалился на сестру, та захныкала.
— Дурак! Больно!
— Не ной! Видела водовозку? Чуть не задавила…
Сестра поджала губы. Впереди был мостик через овраг. Лёшка медленно спускался по склону, однако ноги сами побежали под горку. Да так шибко!
— Стой! — кричала Любочка. — Мне страшно!
Лёшка попытался остановиться. Правая нога подвернулась, он упал, выпустив из рук верёвочку от санок. Санки понесли Любочку и со всего маху врезались в перила моста. Лёшка зажмурился, а когда открыл глаза, то сестра лежала на снегу.
— Любочка! — вскричал Лёшка, испугавшись её неподвижности. — Любочка!
Сестра перевернулась. Жива! Лёшка кубарем скатился к ней.
— Дурак! Всё маме расскажу.
Лёшка усадил сестру в санки и взялся за верёвочку. На душе было тошно. Сестра была, конечно, ябеда и заслуживала тумака, но он её любил.
Приехали домой. Любочка убежала на горшок, Лёшка прошёл на кухню. Химическим карандашом он нарисовал на просохшей доске маузер и выпилил его. Любочка, выгуливая Мишку, завернула на кухню и спросила:
— А можно мне посмотреть?
— Ябедничать будешь?
Любочка отрицательно помотала головой.
— Можно. Только ничего не трогай.
Лёшка раскалил в печке кочергу и приложил её к заготовке, чтобы выжечь дырку для курка. Деревяшка запищала тонко, жалостно и занялась огнём. Потушив пламя, Лёшка снова приложил кочергу. Любочка не сводила с него своих огромных глаз и крепко притиснула Мишку к груди.
— Смотри! — хвастливо сказал Лёшка, просовывая палец в готовую дырку. — Пиу! Пиу! — воскликнул он, подражая выстрелам.
Оставалось последнее — выстрогать маузеру ствол. Лёшка пальцем потрогал лезвие топора. Острое! «Моим топором можно бриться!» — самодовольно говорил отец. Свой инструмент он запрещал брать. Лёшка поставил заготовку на попа, замахнулся топором, а деревяшка упала. Он ставил, она падала. И так несколько раз.
— Подержи-ка, — сказал Лёшка сестре.
— Боюсь.
— Да ну! Тюкну разик.
Сестра взялась пальцами за деревяшку. Брат опустил топор. Замах был сильный. Топор прошёл дальше, чем надо. Лёшка похолодел от ужаса. Быстро отняв топор, он увидел три разруба на пальцах сестры. Оба — и Любочка, и Лёшка — оцепенели. Они смотрели, как из нежно-розовых ран медленно выступает кровь. Любочка раскрывала рот, чтобы закричать, и нитки слюны растягивались от верхних зубов к нижним. Лицо её исказилось от боли.
— Ма-а-а-а-ма, — взвыла сестра. Брызнули слёзы. Держа руку на весу, она кричала всё выше и выше:
— А-а-а-а-а!
Кровь капала на пол, Лёшка неотрывно смотрел на раны. Как хотелось ему вернуть время! Бедная Любочка! Ему стало дурно. Живот свело. «Бедная Любочка!» — повторил он про себя и зарыдал.
К счастью, пальцы у Любочки срослись, но шрамы остались.