Подари мне праздник

               
Маленькая немолодая женщина облокотилась на край письменного стола и устало глянула в окно. Бурный 1918 год доживал последние дни. Серая декабрьская пелена заволокла небо над Берлином. Солидные здания и просторные площади растворились в зыбком холодном мареве. Сегодня Рождество. Нелепый буржуазный праздник. Но уютный, особенно в промозглую берлинскую зиму. И хочется, ах, как хочется сердечного тепла… Проклятая немецкая чувствительность. За три десятка лет обволокла её пламенную душу, пропитала чувства - вроде влажной дымки, окутавший город, так и не ставший родным. Здесь нельзя просто жить, возможно лишь выживать и бороться - с врагами революции и с глупым размякшим сердцем. Но сейчас она позволит себе немного погреться – неужели три года одиночного заключения не дают ей на это права?! И быстрый размашистым почерк начинает заполнять желтоватый лист бумаги: «Самая дорогая моя Клара…»

~Напишу через час после смерти~

Тремя неделями позже седая немецкая фрау разбирала почту. Десятки конвертов всех цветов и размеров, всё нужно аккуратно рассортировать, проработать, ответить. Фрау ведёт обширную переписку со всей Европой. Чему удивляться – её давно уже зовут «бабушкой революции», вот бесчисленные внуки и пишут свои бесконечные письма. Фрау Цеткин старается вникнуть в каждую проблему и дать дельный совет, но её советам не спешат следовать."Бабулю» берегут от работы, от кропотливого революционного труда, которому  она служила ещё тогда, когда большинства «внучат» и на свете не было.Подслеповатые голубые глаза разглядели знакомый быстрый почерк – одно письмо, второе… Сердце замерло, потом зачастило. Быстро взрезала конверты, схватила лупу – очки давно ей не помогали. Роза! Её дорогая девочка! Прислала весточку, а то она уже с ума сходит от неизвестности.
 Так, вести от 25 декабря, Роза уже в Берлине. «Союз Спартака» - боевая организация, которую они когда-то вместе создали - начала восстание. Это Кларе и так известно из газет и писем товарищей. Сейчас это уже не восстание - революция. И Роза Люксембург там; именно она – душа спартаковцев, и какая пылкая душа! Но как им не хватает твёрдой и ясной мысли, как была бы нужна «Союзу» Клара.Зачем её ограждают не только  от опасностей, даже от малейших неудобств?! И пока в Берлине идёт отчаянная схватка, Цеткин лишь читает размашистые строчки – «каждый день меняем квартиры», «слежка», «угрозы»…  И восторженно, взахлёб – «огромная демонстрация», «митинг», «каждый день новые помехи, но мы не сдаёмся!»   
Второе письмо написано всего несколько дней назад, 11 января. «Любимейшая моя Клара…», «как ты нужна…», «если бы ты была здесь…», «в Берлине продолжаются бои, многие из наших храбрых парней погибли». И в конце всё тот же надоевший рефрен: «Жить в этой сутолоке и ежечасной опасности, при постоянной смене квартир, в этой гонке и травле - это не для тебя». Правда, Роза уверена, что через неделю революция победит, Клара переедет в Берлин, и вновь они будут рядом – ведь впереди столько работы! Цеткин невольно улыбнулась – в этом вся Роза, она находится в центре бури, чувствует себя там как дома, и уже собирается праздновать победу немецкой революции. Что же, праздники подруга любила не меньше, чем упоение битв. Такое событие заслуживает торжества - победа близка как никогда. Впрочем, пора спать. Здесь Роза права, революционную беспорядочную кашу Клару может заставить хлебать только чувство долга. Оно одно в ней сильнее, чем немецкая любовь к порядку.

~В двух шагах от рая~

В ночь с 15-го на 16-е января 1919 года, Клара Цеткин мирно спала. В это самое время карусель революции, на которой с восторгом кружилась Роза, заскрипела, дрогнула и начала распадаться. Ночной патруль задержал на улице двоих – бритого мужчину в пенсне и низенькую полноватую женщину. Неизвестных доставили в отель «Эдем» на Курфюрстендам, в штаб-квартиру правительственных войск. Проверка личности установила, что в руки властей попалась долгожданная добыча - Карл Либкнехт и Роза Люксембург, вожди немецкой революции. Командир штаба, обер-лейтенант Курт Фогель, пребывал в растерянности – задержать «врагов порядка» до утра, или доставить их начальству? Начальство сначала обалдело от неожиданной удачи, а потом заюлило: мол, конечно, люди, с одной стороны, опасные, а с другой…  Всё-таки известные граждане Германии.Короче, обер-лейтенант, идите подальше.В смысле повыше.
Фогель воспринял это предложение как руководство к действию. Через несколько минут в кабинете Густава Носке, военного коменданта Берлина, раздался телефонный звонок. Он молча выслушал донесение и подвёл итог: «В соответствии с законом о чрезвычайном положении – расстрелять. Эти люди представляют особую опасность для Германии». Носке знал, о чём говорил – он состоял в той же немецкой социал-демократической партии, что Карл и Роза. Но, в отличие от них, предпочитал плыть в государственной лодке, а не раскачивать её. Слова «партайгеноссе» стали смертным приговором обоим задержанным. Их вывели во двор отеля  и поставили к стенке.
 Что произошло дальше – никто никогда не узнает. Тело расстрелянного Карла Либкнехта было отправлено в ближайший морг, а Роза исчезла без следа. 17 января все газеты сообщили о гибели видных вождей «Союза Спартака», левая пресса призвала всех на митинг по случаю похорон камрада Карла. Розу зачислили в пропавшие без вести. К концу января революция, лишившись огненной энергии Люксембург, резко пошла на спад. Желанная победа обернулась поражением. Клара Цеткин на похороны не приехала – во-первых, ей стало плохо, от потрясения отнялись ноги. А во-вторых, она, вопреки очевидности, надеялась. Ведь никто не видел её подругу мёртвой. Может, случилось чудо, и она осталась жива?          
Чуда не произошло. Тело Розы Люксембург всплыло в мае у берега Ландвер-канала. Провели расследование, но ничего установить не удалось. По одной из версий, пока расстреливали Карла, Роза всё-таки пыталась бежать. Ужас смерти придавал сил, но её было почти сорок девять, она с детства хромала, а с годами ещё и располнела. Беглянку настигли на берегу канала, за квартал от  «Эдема». Рассвирепевшие караульные сбили добычу с ног и размозжили голову прикладом, а потом столкнули изуродованное тело под лёд. Спустя полгода после своей смерти Роза упокоилась в могиле рядом с Карлом Либкнехтом. На её похоронах Цеткин, разумеется, присутствовала. Но Германия без Розы для неё опустела. Клара отправилась в далёкую и чужую Россию. Ведь там, в отличие от Германии, «товарищи по партии» одержали полную победу, и теперь сами ставили к стенке врагов революции.

~Под звуки плавные органа~
 
Советская Россия встретила Клару с восторгом. Живая легенда мирового пролетариата была седа, добродушна и подслеповата. Дефекты ли зрения, или полное незнание русского языка тому причиной, но ужасы революции и гражданской войны прошли мимо фрау Цеткин. Впрочем, русский она всё-таки освоила, он стал четвёртым иностранным языком в её коллекции. Английский, французский и немецкий она знала в совершенстве ещё с юности. Когда ей поручили создание Третьего  Интернационала, Клара с головой  ушла в эту работу, а потом и возглавила женскую секцию всемирной революционной организации.
Клара Цеткин оказалась в родной стихии; ведь и в давние молодые годы она отдавалась делу социал-демократии по чувству долга, а по любви – женскому движению. Для большинства её соратников Клара была уже даже не «революционной бабушкой», а живым памятником. Ещё бы, она была дружна с дочерью Маркса, приятельствовала с Энгельсом, мягко журила Августа Бебеля за ошибки, и строго выговаривала Карлу Каутскому, укоряя беднягу в склонности к оппортунизму. А если вспомнить, что Цеткин вместе с Энгельсом создавала Второй Интернационал, что по её требованию был основан первый международный Женский секретариат, что все Международные женские конференции собирались под её руководством! Неудивительно, что Клара ощущала себя ископаемым мамонтом. Правда, вымирать не собиралась. А собиралась писать воспоминания, вот только времени на это всё не было.
В середине двадцатых годов Цеткин вернулась в родную Германию. Механизм Интернационала, запущенный её мастерской рукой, работал как часы. Женское движение, бывшее когда-то слабым ростком, набирало силу. Теперь Клара могла отдохнуть. Она собралась-таки написать мемуары и со свойственной дотошностью вознамерилась посетить родные места. Отправилась в Саксонию, в  крошечный городок Видерау, остановилась в гостинице, такой же маленькой и чистой как всё вокруг. Ранним утром седая фрау в чёрной шляпке с вуалеткой и с зонтиком чинно вышла на прогулку. Она узнавала дома, лавки, колодцы, а вот  Видерау никак не хотел признать своё давно потерянное дитя. Ни одного знакомого лица, ни единого дружеского оклика. Ничто не говорило о том, что вместо старухи Цеткин когда-то по этим мостовым так же чинно вышагивала  за руку с отцом хорошенькая фройелен   Клархен  Эйснер.
...Маленькая Клара запрыгала бы от нетерпения, но тогда строгий папочка не позволит ей даже прикоснуться к клавишам органа. А ведь сегодня воскресенье, она всю неделю была очень-хорошей-девочкой, и теперь герр Готфрид, местный учитель и по совместительству органист взял дочку в кирху, чтобы она вместе с ним играла на воскресной службе.Под сводами кирхи разлились могучие волны музыки, омывая прихожан, среди которых мать Клары Жозефина. Мамин папа-француз служил в армии великого Наполеона. Правда, родители не любят об этом говорить, ведь они не во Франции какой-нибудь живут, а являются верноподданными немецкого фатерлянда.Музыка плывёт сквозь время и пространство, но слышит её лишь старая фрау Цеткин.
Неожиданно быстрым для её возраста шагом старуха пошла через площадь к ещё более старой кирхе. Нашла сторожа, попросила открыть церковь, и позволить ей поиграть на органе. Ну как не уважить просьбу почтенной дамы? И вот Клара вновь сидит перед старым органом, на котором так часто играла вместе с отцом. Морщинистые руки взмыли в воздух и… бессильно опустились на колени. Так она и просидела неподвижно целый час, пока за ней не пришёл сторож. Кроме музыки революции она уже ничего не могла услышать.
Больше в Видерау её ничего не удерживало, оставалось одно, последнее дело. Клара долго стояла у могил отца и матери. Когда-то она не приехала хоронить ни его, ни её – борьба пролетариата, женское движение, партия… Теперь старая женщина нежно гладила лепестки белых роз, любовно выращенных на могилах чужими людьми. Под сенью розовых кустов покоились двое, которых она боготворила в детстве и любила всю жизнь. Но была ещё одна могила, последний приют её любимой Розы, и на ней не росли прекрасные цветы – только твёрдый гранит. Она  решительно направилась к садовнику: «Пожалуйста, помогите мне. Я хочу взять на память черенок с этого розового куста». Садовник удивился, о какой памяти говорит эта никому не знакомая женщина, но просьбу выполнил. Клара поехала в Берлин с цветами для Розы.

~Как хороши, как свежи были розы~
 
Цветы из Видерау Клара посадила на могиле дорогой подруги, но куст, так пышно разросшийся на сельском кладбище, не прижился. Да и могло ли быть иначе? Ничего не могло быть более чуждым Розе Люксембург, чем сельская идиллия. Да и более неподходящую подругу, чем педантичная буржуазная немка трудно было сыскать. И всё же Клару Роза любила. Больше, чем отца и мать; больше четверых братьев и сестёр; больше любовников; больше .. нет, не больше детей. Детей у Розы не было. Подруг тоже, по крайней мере, в детстве, о котором она, в отличие от Клары вспоминать не любила.
Родилась Роза не в Германии, а в Польше, в местечке Замостье, 5 марта 1871 года. Впрочем, Польша так и не стала её родиной. Пятый ребёнок еврея-лесоторговца, она чувствовала себя чужой в своей семье. Родители были не чужды культурных радостей, читали немецкую литературу – Гёте, Шиллер, Гейне. Но всё же не великие поэты были кумирами родителей, а пресловутая прибавочная стоимость. Роза возненавидела капитал ещё до того, как узнала, что это такое. Она рвалась из дома в гимназию, но и там ей было плохо – умная, способная и очень некрасивая. Маленький рост, хромота, большая голова. Роза читала сказку Гофмана о безобразном карлике крошке Цахесе и не сдерживала злых слёз. Ну почему судьба не пошлёт ей фею, которая заставит всех забыть про уродство и влюбит в малышку Розу весь мир?!
По окончании гимназии Роза поехала в Цюрих, она хотела учиться дальше. Юность внесла коррективы в её внешность – девушка похорошела, густые волосы, тонкие черты лица и бурный темперамент делали её привлекательной; вот только роста в ней почти не прибавилось, и хромота осталась на всю жизнь. Теперь Роза хотела не знаний, а любви. И любовь пришла – она встретила Принца. Он действительно был сказочно красив, этот Лео Иогихес, и так же сказочно самоуверен и эгоистичен. Ему было 22, ей – на четыре года меньше. Но между ними – пропасть. Наконец, Лео сжалился, и снисходительно позволил Розе пасть к его ногам. Правда, тут же разъяснил, что о браке не может быть и речи, поскольку он, Лео, профессиональный революционер, и уходит в революцию навсегда. Роза думала лишь несколько секунд, а потом выпалила: «Я иду с тобой!» И пошла. Лео на этом пути то терялся, то вновь возникал на горизонте. И так двадцать лет. Роза давно уже перемогла свою юную любовь, но навсегда осталась благодарность:беспутный Лео познакомил её с немецкими социалистами, и, главное, с Кларой!
Клара к тому времени уже прошла ту часть пути, по которому робко начинала двигаться Роза. Немецкую фройлен Эйснер тоже отправили учиться, она тоже встретила своего еврея-революционера – Осипа Цеткина, и тоже ушла за ним в революцию. Но были и отличия – Осип Клару нежно полюбил, не прикрываясь разговорами о судьбах партии, женился и обзавёлся двумя сыновьями, Максимом и Костей. Семейное счастье было недолгим: вскоре после рождения второго сына Осип тяжко заболел. Четыре года он медленно умирал от туберкулёза спинного мозга. Клара оказалась терпеливой и выносливой как лошадь – кормила семью, ухаживала за мужем, растила детей, и как-то само собой стала одним из лидеров немецких социал-демократов. Когда жизни Клары и Розы пересеклись, старшая из них была уже вдовой, младшая - вечной любовницей. И обе были  убеждёнными социал-демократками.
Любовь связала их навсегда. Правда, даже особо оголтелые лидерши лесбийских движений не смогли отыскать в отношениях этих двух женщин плотское начало. Нет, их чувства были куда крепче. Роза стала для Клары и сестрой, которой у неё никогда не было, и дочерью, о которой Цеткин всегда мечтала. А кроме того, их объединяли ум и убеждения. Разность темпераментов лишь придавала накал отношениям. Под влиянием Клары Роза увлеклась женским движением и выдвинулась в его руководители. И всё же слово «борьба» слишком по разному звучало для них. Для Клары это была работа, а для Розы – горение на пределе возможностей. Сказывалась разница характеров – Роза во всём любила крайности и в политике, и в любви. Старшая подруга лишь снисходительно улыбалась, слушая об очередном Розином увлечении.
         
~Праздник, который всегда с тобой~
Клара и революционную круговерть ухитрялась превратить в размеренную прогулку по кругу – как в гимназической рекреации. И личная жизнь её просто обязана была быть упорядоченной. Здесь она навсегда осталась дочерью немецкого провинциального учителя. Когда она устала от одиночества, то сочеталась законным браком с художником Георгом Цунделем. Через несколько лет снова устала - теперь уже от мужа. Художник с его богемными привычками утомлял её куда больше покойного супруга-революционера! Непредсказуемости и взбалмошности в жизни Клары и без того хватало – ведь у нее была Роза. Как ни странно, привычки подруги раздражения не вызывали, лишь умиляли. А Роза металась от занятий живописью к музицированию,потом вдруг увлеклась театром. Менялись города, мужчины, страны. Неизменными оставались социал-демократия, ветреный красавчик Лео, и, конечно, Клара. Она одна давала ощущение полноты жизни и  защищённости. «Подари мне праздник!» - летели письма от младшей к старшей. И та старалась, как могла  - приезжала в гости, пекла свои фирменный пироги, посылала новинки литературы. Потом прислала самое дорогое - сына Костю, дабы Роза взяла над ним «шефство». Розе было 37, Косте едва исполнилось 22. Сначала Люксембург попыталась воспитать из юноши художника. Не удалось. Зато из него получился прекрасный любовник. Роза наконец-то была счастлива – почти пять лет. Потом Костя взбунтовался против мелочного контроля, последовал разрыв. Роза страдала, а Клара надолго рассорилась с сыном и бросилась утешать подругу - не из революционной, а из нормальной женской солидарности.
И снова Кларе хотелось работать, а Роза тосковала о празднике. На этот раз интересы полностью совпали. Цеткин признала необходимость создания дня женской солидарности, разумеется, в целях политической борьбы. По иронии судьбы Клара родилась в том самом 1857 году, когда как раз 8 марта в Нью-Йорке прошла первая женская демонстрация – местные текстильщицы требовали прибавки к жалованию. В память «марша пустых кастрюль» американки вновь отправились на митинг – тоже 8 марта, только 51 год спустя. И не просто отмитинговали, а провозгласили этот день Национальным женским днём. Клара Цеткин предложила заменить слово «национальный» на международный. Правда, первый раз европейские женщины отметили день солидарности 19 марта – в память жертв революции 1848 года. Позже европейки согласились праздновать Женский день по американскому стандарту, восьмого числа.Цеткин охотно поддержала эту идею, ведь совсем близко к этому – на 5 марта приходился день рождения Розы.
Роза Люксембург оценила идею – даже день рождения она отмечала теперь на три дня позже. Правда, очередной день рождения ей так и не пришлось отпраздновать, она была убита за полтора месяца до него. Но 8 марта 1919 года женские манифестации прошли уже по всей Европе. Два дня спустя после праздника погиб Лео Иогихес – его тоже застрелили «усмирители» революции, якобы при попытке к бегству. Константин Цеткин умер в 1980 году в социалистическом Берлине, прожив долгую и благополучную жизнь. Костя бросил живопись так же бесповоротно, как когда-то Розу, и никогда не сожалел ни о том, ни о другом расставании. А вот по матери он тосковал.
Клара в старости совсем ослепла и почти обезножела. Её увезли на лечение в Москву, но в 1932 году она из последних сил отправилась в Берлин – у неё оставалось ещё два дела. В Берлине она выступила на открытии сессии  рейхстага – немецкая коммунистка с еврейской фамилией призвала соотечественников забыть о партийных разногласиях ради борьбы с надвигающимся на Германию фашизмом. «Немки, послушайте меня, мужчины могут и не услышать!» Конечно, ее не услышал никто, но она сказала то, что велел долг, любимый ею даже больше порядка. А еще сильней она любила Розу. Клара в последний раз побывала на её могиле - там по-прежнему не росли цветы, но слепая женщина этого уже не видела.
Она умерла через год душным летним вечером в подмосковном санатории в Архангельском. Перед тем, как впасть в последнее забытьё, Клара Цеткин что-то пыталась прошептать. Прилежная юная сиделка немного знала немецкий. Больная всё повторяла: "Роза, где роза?" Девушка побежала в ухоженный санаторский цветник, срезала несколько роз,кремовая, алая, несколько белых. Торопливо вернулась в палату, поставила цветы в вазе на прикроватную тумбочку. Самый пышный цветок осторожно, чтобы не уколоть, вложила в холодеющие ладони. Клара нежно погладила лепестки. Сказала уже по-русски: "Деточка, я говорила не о том, но спасибо". Ещё раз дотронулась до розы, улыбнулась: "Мне не нужны глаза, чтобы понять, какого она цвета. Белая, не так ли?" Клара замолчала,сиделка вынула из сжатых пальцев ярко-алую розу и побежала за врачом.
Утром во всех газетах появились некрологи "старейшей революционерки", политически грамотные журналисты сообщили, что «бабушка революции» перед смертью посылала проклятия фашизму и почему-то лично Герману Герингу. Роза Люксембург была неактуальна, впрочем, как и сама Клара. От них остался лишь новый праздник – правда, вместо Дня женской солидарности он превратился в день весны и любви. Но может, так оно и лучше?