что было бы, если бы смерть была

что было и будет

                николай бизин


           что было бы, если бы смерть была

                третья часть романа не жди, не бойся не проси и вторая часть      второй части романа что было бы, если бы смерти не было, так что это третья часть самоё себя.

      Бога нет...
      __Ну что ж, я понимаю...
      ___И, влюбленный в белый, бедный свет,
      __я глаза спокойно поднимаю
      к небесам,
      которых тоже нет.

      _______________1980 г. Геннадий Григорьев


    Итак, прекрасная Дульсинея Николая Перельмана (а кроме этого - свидомитая украинка, муза хероев Правого сектора властолюбивая Роксолана или даже не слишком красивая, но зато мелочно амбициозная Хельга из Санкт-Ленинграда, муза самое себя, или ещё как-то эдак... Бог знает её настоящее имя!) предала Перельмана, громко крикнув:
    -  Эй, кто-нибудь! Колорад убегает
    В этот миг Перельман ощутил этот мир.
    __Прежде мир, словно жир под покровами кожи, содрогался от биения сердца, и по коже гуляла волна, порождая прозрение...
    ___Теперь каждое сердцебиение стало отдельно. Жизнь, как всякая жизнь, оставалась бесцельна и наклонна себя сохранить...
    __Словно нитку в иголку себя продевая в безалаберное бытие. Помни: имя твоё Перельман, и все эти твои ощущения - всего лишь синяк, что налился в скуле и под глазом, стремительный, словно херои Правого сектора, что услышали зов и сбежались в количестве трех человек. И всё это краткое время (пока собирались херои), Роксолана смотрела, и глаза её начинали медленно маслиться!
    Словно пламя свечки, несомое в ночь.
    -  Если я уйду в себя, хероям достанется кто-то другой, менее подготовленный к смерти, - сказал Николай Перельман прекрасной Роксолане. Херои Правого сектора, меж тем, уже тянули к нему руки. А один из хероев, самый что ни на есть продвинутый в хероизме, с ходу принялся наносить удар кулаком.
    В этот миг Перельман продолжал ощущать этот мир.
    Этот мир наливался кровоподтеком на его скуле и тек синевой к глазу. Точно так, как слова Перельмана текли синевой и достигали слуха прекрасной Роксоланы, которая начинала их осмысливать.
    __И продолжала осмысливать.
    ___И ещё, и ещё продолжала, пока в конце-концов не сказала)
    __- Ты подготовлен к смети? Как интересно! Продемонстрируй, колорад.
    Перельман молча кивнул. И стал демон-стрировать.

    Тот, другой Перельман (в Санкт-Ленинграде, у монитора), и ещё один Перельман (в Санкт-Лениграде на кухне с початою ёмкостью водки) вдруг обернулись рас-судительны: стали судить этот мир, причём - по старшинству сво-ему (сочинить свою волю ему), а не этого мира... Перельма-на-кухне протрезвел, отставил (или попросту оставил висящим в воздухе) стакан, а другой Перельман (у монитора) перестал двигать стрелку курсора.
    Мир для них стал константой, а не версиями себя.
    Перельман-с-кухни прошёл сквозь стену в комнату, где находился Перельма-перед-монитором...

    ...а Перельман-на-Украине подумал о Перельмане-на-Невском, что вот только-только рас-стался (два-стался, три-стался и так далее) и занял свою бесконечность принятием всего лишь одного решения: зачем человеку женщина?
Этим можно было занять всю бесконечность. Просто-напросто потому, что не нет такого вопроса. Есть только ответ на него.
    Потому демон-страция продолжилась:
    Херой ударил Перельмана. И промахнулся. Перельман стоял как стоял.   Подбежавшие херои (более терпеливые, нежели ударивший) наложили на Перельмана руки и хотели бросить оземь, дабы дать волю своим ногам и забить Перельмана до смерти, и не вышло у них. Перельман стоял как стоял.
    Ибо смерти всё ещё не было.
    -  Граждане дельфийцы! - тихо воскликнул Перельман. -  Не надо презирать это святилище.

    (Где-то в Санкт-Ленинграде бездарная (но все-таки образованная из нескольких - все мы многождысущностны - образований) Хельга вспомнила, как она не смогла услышать Перельмана, когда тот пересказывал ей жизнеописание Эзопа:
    «Так сказал Эзоп, но дельфийцы его не послушали и потащили его на скалу. Эзоп вырвался и убежал в святилище Муз, но и тут над ним никто не сжалился. Тогда он сказал тем, кто вёл его силой:
    -  Граждане дельфийцы, не надо презирать это святилище! Так вот однажды заяц, спасаясь от орла, прибежал к навозному жуку и попросил заступиться за него...»)

    Где-то на Украине (точнее, где-то на её мятежном Юго-Востоке, сейчас окупированно-освобожденном украинской армией и прочими вольными формированиями) Перельман стоял и смотрел на происходившее с ним недавнее прошлое: боевик-следователь Правого Сектора (или один из хероев украинской Национальной Гвардии, это всё равно) скользящим шагом подлетел к пойманному патрулём Николаю Перельману и сразу (очевидно, для начала беседы) с размаху (то есть начало оказалось протяжным) ударил его прямо в ухо.
    При этом у Перельмана лопнула барабанная перепонка.
    При этом он потерял сознание.
    А вот при том, что сознание его было то ли множественным в едином теле, то ли единым во многих телах (для краткости буду звать их ипостасями), то и выходило из всего вышесказанного, что именно потерю сознания он мог принять сейчас за точку отсчета (всякому про-странству и - самому себе - про-страннику, дабы находить себя во временах и местах, необходима про-стая система координат) и детально (буквально и построчно) описать обстановку вокруг «этого себя»...
    Дабы другие «он» склонились над ним.
    Тогда он мог им это позволить. Просто-напросто - мог: смерти с ним не было.
    Он мог быть един во многих и един в одном. Теперь он (неведомо как, исключительно прозрением) собрал все вопросы в отсутствие любых вопросов: не о чем стало спрашивать. Ибо следовало лишь поступать.

    Итак, увидел Эзоп, что пришел его час, и говорит:
    - Уговариваю я вас на все лады, что не следует трогать это святилище...
Дельфийских хероев это не остановило, и они все еще хотели прийти в реальность Эзопа, наложить на него свои руки, отвести на скалу и поставить над обрывом: хотели сделать все-маргинала подобным себе «маргиналом одной-единственной плоскости».
    Он мог быть един во многих и един в одном (и все это - в себе), но он не мог быть ими: казалось бы, они ни в чем не уступали ему, были не менее многосущностны, но - они хотели убить, полагая, что этим его унизят...  Разумеется, они не ошибались: в мире, где нет ни вопросов, ни ответов, нет и ошибок.
    Поэтому он допустил существование смерти.
    Ведь мудрец не станет нарушать общепринятых обычаев и привлекать внимание народа невиданным образом жизни. Поэтому мы мочимся на ходу, как свободный философ Ксанф (то ли вы-деляющий мир, то ли кажущийся его вы-делением), и трактуем «это всё», как раб Эзоп (работающий над своим восприятием). Мы берём «это всё», как свободная жена философа Ксанфа, и услаждаем жену Ксанфа, как всё тот же раб Эзоп. Одни ненавидят других, а другие пользуются одними.
    Перельман (душа его) сидит у монитора.
    Перельман версифицирует мир, и ничего не происходит: люди обедают (просто обедаю) и разговаривают (просто разговаривают). Люди прогуливаются по Афинам или Крещатику (не говоря уже о Невском), а в это время решается судьба моей родины, и ничего поделать нельзя, ибо времена всегда одни.
    -  Может, керосином его полить, пусть горит. У меня бабка собирала с картофельной ботвы на огороде колорадских жуков, поливала и жгла, до сих пор помню запашок, - сказал кто-то совершенно по русски.
    -  Чего вы ждете, принц? - спросила бы его далёкая Хельга. - Возвращайтесь в свой Санкт-Ленинград и на свой Невский, к своей мне, и мы с вами как-нибудь договоримся.
    Перельман не стал бы уточнять, до чего дошел бы до-говор: никаким после-говором и не пахло бы...
    -  Точно, керосином, - согласился другой херой.
    Херои, меж тем, всё ещё продолжали на него на-двигаться (не сдвигаясь при этом ни на микрон): все их после-движения (и, разумеется, поражение Перельмана) были известны заранее... Херои, меж этим, всё ещё продолжали и продолжали хотеть: все эти их хотения были до-ступны и до-поверхностны. После-поступь поверхности была иной.
    Время может быть бесконечным, но это никому не интересно.
    Тем более, что пора вскрыть суть поверхности: часть времени у нас отбирают силой, часть похищают, часть утекает впустую; это как с любовью или смертью, или даже с бессмертием - не бывает любви полной или смерти полной, или полного бессмертия, пока ты человек и частичен...
    __Время может быть...
    ___Времени может не быть...
    __Время может самое себя повторить, например:
    -  Может, керосином его полить? У меня бабка бралась за дедку, дедка за репку, и все вместе выдергивали колорада из его вечности (ну какая почва может удержать, коли херои ухватят?), - сказал кто-то совершенно по русски (причем используя традицию русской сказки: простыми словами мудрствуя о непостижимом)...  Время по прежнему было бесконечным, но никого это не интересовало.
    Это лишь подчеркивало богатство человеческой (частичной) природы: не беден тот, кому довольно и самого малого остатка.
    -  Но ты уж лучше береги своё достоинство сейчас: ведь начать самое время! - сказала Перельману прекрасная Роксолана, муза хероев своей Украины (ничего удивительного в том, что она говорила словами некоего Луция Аннея Сенеки, не было и быть не могло).
    И это было хорошо.

    (Если бы смерти не было, всё было бы равно всему. Если бы смерть была, всё было бы равно ничему. Но и в том, и в другом случае любое деяние было бы всего лишь демон-страцией.
    И это было хорошо.)

    - Хорошо, я тебя полюблю, - сказал Перельман Роксолане.
    - Ты меня уже удоволил, - сказала женщина. - Теперь от тебя никакой пользы.
    - Хорошо, я их убью, - сказал Перельман.
    - Убивай, - сказала женщина. - На Украине маргиналов много.
    И тогда Перельман поставил себя на место афинян. То есть судей, которые подвели его к самому краю скалы. Ведь если все могут все (тем самым ничего не совершая), то вся тайна какого-либо решения кроется именно в решимости. "Я хочу решить" - должен сказать решительный человек.
    То же самое с родиной: я хочу, чтобы она была.
    Она (как и я) часть истины, то есть моя истина (то же самое с жизнью и смертью - это всего лишь части меня, то есть части моего ограниченной - опять же мной  родины): но она состоялась из моей многомерности, и я не дам её упростить! Если, конечно, я хочу, чтобы она была.
    Всё.
    Поэтому он освободил время, и патриоты у-краины стали совершать свои частные телодвижения, а он (пока суд да дело) стал заниматься стихо-сложением (отринув версификации, прикоснулся к Стихиям:

    Когда года вперед я загляну
    Во глубину времён или проточных вод
    И выберу себе одну волну,

    Что надо мной погонит буйный ветер...
    Одна волна как луч в проточном свете
    И на четыре стороны ответа

    Лишь на один не заданный вопрос!
    Какой волной я выброшен на свет?
    Какую правду я с собой принёс?

    Куда года вперёд я заглянул?
    Грядущее какое протянул
    Тебе или себе, но на судьбе,

    Словно на судне или на ладони?
    Ты скажешь: Мы с тобою неподсудны,
    Бегущие от смерти (как в погоне

    Бегущие ей радостно на встречу).
    Когда года вперёд я загляну,
    Я даже не спрошу, зато отвечу.

    Ему ничего не пришлось делать. Слово стало делом. Пока херои Украины занимались телодвижениями, слово облеклось плотью и подошло к ним гораздо быстрее и гораздо ближе, нежели они собирались подойти к беглому колораду... Перельман, меж тем, продолжил:

    В кромешном свете первые ступени,
    Мои колени и твои колени.
    Ведь я запутался в твоих ногах,
    Как в травах и дорогах, берегах

    Синицей, что в руках.

    И вот она, испуганная птица,
    Не больше журавля в твоих глазах
    Колодезных, когда своим ведром
    Я проникаю в самое нутро,

    Ища себе такой воды живой.

    Мертвы мы были, или я с тобой
    Не жил, не спал, не путался в ногах,
    Как между скал, что Сциллой и Харибдой
    Совокупятся, как в последней битве?

    В кромешном свете первые ступени,
    Мои колени и твои колени.

    Потом он позволил, чтобы в его реальности нашлось место телодвижениям: наконец (но это ещё не финал) херои добрались до Перельмана. Теперь меж ними и Перельманом не было ни пространства, ни времени, но меж них стояло Слово. Ещё вполне бесплотное, оно казалось преодолимым.
    Но это было не так.
    -  И в этом ты виноват, - сказала Роксолана. Ты смел лишь оттого, что не-касаем. Оттого, что убить тебя нельзя. Именно ты виноват, что всё не так.
    - Да, - просто согласился Перельман.
    Женщина его вино-ватила (хотя он и так был колорад и ватник). Мужчина всегда вино-ват. Мало или много любит, мало или много работает, мало или много заботится. Всё это не имеет значения для её женского «я так хочу быть»: это инструмент власти (то есть принуждения), которого не изменить.
    Ну так и не стоит менять.
    -  Ты не попробуешь оправдаться? - спросила Роксолана.
    -  Мне всё равно, - ответил Перельман.
    Всё это не имело к нему отношения. Его занимал вопрос: зачем человеку женщина? А докучливыми хероями Украины сейчас было занято Слово «равно».  Негаданно для хероев оказавшееся гораздо менее бесплотным, нежели они привыкли...  Дальнейшее выглядело не менее саркастично, нежели выяснение отношений (почти что семейственных) женщины с фактически убиваемым ей мужчиной.
    От смешного до великого не было даже шага.
    От смешного до великого пролегала отвага: "Эзоп, уже готовый броситься с обрыва, сказал хероям своей Украины:
    -  Уговаривал я вас на все лады, и все понапрасну, потому расскажу вам басню:  Один крестьянин прожил всю жизнь в деревне и ни разу не был в городе. Вот он и попросил детей отпустить его посмотреть город, покуда жив. Запрягли ему домашние в телегу ослов и сказали: Ты их только погоняй, а уж они тебя сами довезут до города. Но по дороге застигла его ночь, ослы заблудились и завезли его на самый край какого-то обрыва. Увидел он, в какую беду попал, и воскликнул: Владыка Зевс, и за что мне такая погибель? Добро бы еще от лошадей, а то ведь от каких-то ослов! Вот и мне обидно, что я погибаю не от достойных людей, а от рабского отродья.

    И подумал тогда Перельман (которого только отвага отделяла от обступивших его "афи'нян"), подумал и сразу разрешил себе эту простую мысль: что если нет ничего, кроме классических образцов? И тотчас решил проверить несомненную правоту этой мысли. Для чего отправил Эзопа в Санкт-Ленинград.
    Причём не на ту пустошь, что была там во времена Эзопа, а в моё время, дабы я (если захочу, мог бы с Эзопом побеседовать и согласиться с ним, что времена Луция Аннея Сенеки и Петрония Арбитра никогда (в виртуальном человечестве) не заканчиваются... Эта мысль была не менее правильной, оттого требовала не менее тщательной проверки.
    Более того, эта мысль потребовала, чтобы Перельман перестал распыляться.
    ___До него (наконец-то) добрались херои Украины, но он опять и опять  ___________версифицировал реальность — вспомнив слова некоего трубадура ВАЛЬТЕРА ______________ФОН ДЕР ФОГЕЛЬВЕЙДА (при этом ощутительно менялись не только _________________языки, но и сами шрифты и их оттиски на листах):

    Мне говорили, что я хороша,
    Но я бы хотела еще и другого:
    Быть женщиной в лучшем значенье слова.
    При красоте важна и душа».

    «Я вам открою, что делать должны вы,
    Чем, как женщина, славиться впредь:
    Вы должны быть с достойным учтивы,
    Ни на кого свысока не смотреть.

    И, одного безраздельно любя,
    Принадлежа одному всецело,
    Взять в обмен его душу и тело,
    Я вам дарю их,- дарю вам себя».

    «Если не всех я встречала приветом,
    Если была неучтива, горда,
    Я бы охотно исправилась в этом.
    Вы-то со мною любезны всегда.

    Да, вы мой рыцарь, и вот ваша роль:
    Я бы вас другом видеть хотела.
    А отнимать у кого-нибудь тело 
    Я не хочу - это страшная боль».

    «О госпожа, я готов попытаться,
    Мне приходилось терпеть и не то.
    Ну, а чего же вам-то бояться?
    Если умру, то счастливым зато».

    «Пусть умереть вам охота приспела,
    Значит, и мне - на смертное ложе?
    Я не хочу умирать, так чего же
    С вами меняться на душу и тело?»
   
    -  Вот видите, - сказала Роксолана (которая всё слышала, ибо не отствала). - Я беру вашу душу и ваше тело, я при-даю (то есть обещаю при-дать и пре-даю) смысл вашему бессмысленному пребыванию в жизни, и в вашем противостоянии смерти тоже появится смысл (то есть я, как иммитация смысла).
    ___И стали потребны шрифты, и я сразу скажу (и пусть это будет пропечатано в какой-нибудь - пусть и звучит название анекдотом - «Украинской Правде»), что Роксолана (муза хероев своей Украины) получила желаемое: того Перельмана стерли с листа земли...
    ______Херои его взяли и начали убивать...
    ___И продолжили убивать...
    И продолжали убивать довольно долго, но всё это было уже не важно (как и то, убили или же нет?). Поскольку Николай Перельман (здесь я ещё раз напоминаю его победительное имя,) взял с собой в Санкт-Ленинград Эзопа и перенес его сразу же в лето прошлого года.

    Природа Санкт-Ленинграда предстала перед древнегреческим рабом весьма прохладной, надо признать. Выглядела эта природа так: Они вдвоем (ну не мог его Перельман бросить сразу в круговерть, давал себя как точку опоры) стояли прошлым августом или июлем (причём признаюсь, не случайно всплывали древнеримские имена) на самом впадении Литейного проспекта в проспект Невский.
    Николай Перельман (выглядевший вполне невредимым, словно и не побывал в руках хероев Украины) стоял перед Эзопом (выглядевшим как пойманный на воровстве и приговоренный к казни освобожденный раб), и находились они все еще на Невском проспекте.
    Они собирались (а Перельман был уже полностью собран) идти в арт-галерею Борей, расположенную неподалеку, стоило им лишь пройти по Литейному... Стоило бы это им немногого, всего лишь какого-никакого осознания, что они одновременны.
    А пока Эзоп озирался.
    А пока Перельман и Эзоп, позабыв все невзгоды, тщательно (почти тщетно, ибо мысленно) оделись в то же, во что были одеты летние санкт-ленинградцы (согласитесь, ни в коем случае нельзя быть в прекрасном городе на Неве облаченным во что-то древнегреческое или во что-то застеночное украинское)... А пока Эзоп озирался и не видел нововведений двадцать первого века от р. х. , но - видел:

    «лысого старика, игравшего в мяч с кудрявыми мальчиками. Нас привлекли к этому зрелищу не столько мальчики, - хотя и у них было на что посмотреть, - сколько сам почтенный муж, игравший в сандалиях зелеными мячами: мяч, коснувшийся земли, в игре более не употреблялся, а свой запас игроки пополняли из корзины, которую держал раб. Мы приметили одно нововведение. По обе стороны круга стояли два евнуха: один из них держал серебряный горшок, другой считал мячи, но не те, которыми во время игры перебрасывались из рук в руки, а те, что падали наземь.»

    -  Ты прав, бывший раб, - сказал Николай Перельман, - Хотя эта сцена взята нами из Петрония, но вполне сходна с твоими баснями: души, на землю павшие, больше в игре не используются.
    Пока Эзоп собирался ответить, к ним подбежал еще один Перельман (отставший, тот, что прежде был у монитора) и (в свой черед) принялся озирать Эзопа. И ведь было на что посмотреть: освобождённый раб, облекшись в джинсы и футболку (джинсы американские, а футболка из Парижа), оставался вполне бос и не собирался понимать, почему это не совсем правильно в современном нам Санкт-Ленинграде.
    Впрочем, был то ли июнь, то ли июль месяц (скорее июль, если мы допустили в звучание моей истории древнеримские ноты); впрочем, не суть важно! Перельман у монитора быстро слился с Перельманом из Украины (и прочими-прочими-прочими, вследствие чего ему отпала нужда озираться) и решительно произнес на латыни:
    -  Вот тот, с кем нам всем предстоит возлежать на пиршестве духа
    Эзоп ответил по своему, на древнегреческом:
    -  Хорошо бы ещё (кроме славной компании) найти дом, то есть помещение для всех наших сущностей, где нам предстоит возлежать за обедом.
    Лысый старик, меж тем, щелкнул пальцами. «Один из евнухов по сему знаку подал ему горшок. Удовлетворив свою надобность, старик потребовал еще воды на руки и свои слегка обрызганные пальцы вытер о волосы одного из мальчиков.»
    -  Души, на землю павшие, больше в игре не используются? - усмехнулся Перельман, после чего привел ещё версификацию:

    Так молодой дельфин в своей поре
    Играет волнами, и женщина играет
    С толпой любовников... И вдруг разоблачат!
    И нагота как смерть, и как бы умирает

    Ее душа...

    Так отчего ее душа не умирает?
    А оттого: она всегда играет!
    Так журавли всегда ломают небо,
    Вбивая клин... Ведь небо вместо камня

    Для пирамид!

    Мир состоялся из посмертных масок
    (мы состоялись из посмертных масок)...
    Но я играю сказку перед всеми,
    Поскольку ведаю: игра не умирает.

    После чего спросил сам себя (так же, как мир ищет мира в душе): означает ли сия версификация мира, что ни на что в мире никому из них (при этом он не имел в виду Эзопа, а только собранных сейчас воедино перельманов) не на что опереться.   Ни на жизнь. Ни на смерть. Люди во внешнем мире бьются за ресурсы, и все это настолько несерьезно, что и говорить не о чем.
    То есть (на деле, ибо в начале было Слово) никаких ресурсов у них нет, и они бьются за пустоту... Однако разговоры продолжились:
    -  Хочу в баню, - сказал вдруг Эзоп, бывший раб.
    Из вынужденного уважения к его прошлому пришлось отправляться в баню.
    Перельман мог бы (дабы не вводить во искушение ни санкт-ленинградцев видом Эзопа, ни Эзопа видами санкт-ленинградцев) мог бы взять таксомотор и они легко бы добрались да Петроградской стороны на улицу Пушкарскую (там располагалась единственная баня, о которой Перельман знал (во всяком случае я, автор данной истории, в эту баню захаживал), но где вы видели Перельмана, думающего о таксомоторе?
    Поэтому он о таксомоторе не подумал, а подумал о Древнем Риме.
    Ведь о Древнем Риме не надо думать... «Словом, мы отправились в баню и, вспотев, поскорее перешли в холодное отделение. Там умащивали Трималхиона, причём терли его не полотном, а лоскутом мягчайшей шерсти. Три массажиста пили в его присутствии фалерн; когда они, посорившись, пролили много вина, Трималхион назвал это свиной здравицей. Затем, надев ярко-алую байковую тунику, он возлёг на носилки и (двинулся в путь), предшествуемый четырьмя медно-украшенными скороходами и ручной тележкой, в которой ехал его любимчик: старообразный, подслеповатый мальчик, ещё более уродливый, чем его хозяин Тримахлион. Пока его несли, над его головой, словно желая что-то шепнуть на ушко, всё время склонялся музыкант, всю дорогу игравший на крошечной флейте... Мы, весьма удивлённые, следовали за ним и вместе с Агамемноном пришли к дверям, на которых висело объявление, гласившее:

    ЕСЛИ РАБ БЕЗ ПРИКАЗАНИЯ ГОСПОДСКОГО ВЫЙДЕТ
    ______ЗА ВОРОТА, ТО ПОЛУЧИТ СТО УДАРОВ

    У самого входа стоял привратник в зеленом платье...»
    -  Ну что, хватит бани? - сказал Перельман.
    -  Хватит, - сказал Эзоп.
    И они вернулись на Литейный. И стали там быть.

    Впрочем, конечно же, у входа в арт-клуб Борей (именно что расположенный на Литейном проспекте) никто не стоял, а просто-напросто было пусто; пока сплеталось древнеримское марево, Перельман и Эзоп еще более просто-напросто ещё только собирались свернуть с Невского и пойти себе по Литейному проспекту...
    ___Я бы даже почти сказал, что уже почти что пошли они вниз, к Неве. Но река была далеко внизу, следовало бы многое миновать (например, пересечения с улицами Некрасова или Пестеля)...
    ______Я бы даже сказал, что многое миновать им ни в коем случае не следовало, поскольку всем (по крайней мере, многим) было бы гораздо лучше, если бы этого многого попросту не было...
(но что толковать попусту?)
    ___У человека (а Перельман с Эзопом были всё ещё люди, хотя Николай располагался ближе к демон-страции виртуальностей мира) всегда есть его ноги (дороги и придорожные божики) есть но-ги, чтобы идти по доро-ге (переступать богами, как переступают ногами, это и есть демон-страция), и пока не развеялось древнеримское (а скорей, петрониевское) марево, Перельман с Эзопом шли вниз по Литейному (это если учитывать их устремленность к Неыве, но зачем им Нева?  Совершенно незачем)...
    Очень скоро они пришли.
    На самом деле они шли вверх по себе, и Перельман бормотал Эзопу очередную версификацию мира, причем освобожденный раб его старательно не понимал:

    Больно ли родинке на губе,
    Когда человек жжёт глаголом?
    Когда человек лжёт глаголом,
    Себе выбирая век (по образу и подобию),

    Он выбирает за-гробие вместо живой жизни.

    Больно ли родинке на губе,
    Если справляется тризна
    По огромной моей родине?
    Я остаюсь в себе.

    И в родинке на губе я остаюсь тоже.

    Границы моей кожи
    По миру бегут дрожью,
    Всемирность осознавая,
    Всемерность мою создавая...

    Больно ли родинке на губе?

    Я о себе знаю,
    А о тебе не знаю.

    Эзоп ему не поверил. Но говорить ничего не стал. Прямо перед входом в арт-клуб Борей (там такая небольшая лесенка вниз,  прижавшаяся боком к зданию) он задрал тунику (или распахнул что-то из своего осовремененного - разумеется, иллюзорно - одеяния) и собрался (подобно Ксанфу) помочиться...
    Перельман заметил:
    -  Ксанф, если помнишь, мочился на ходу. Разом (то есть всего лишь разумом) избегая трех неприятностей: раскаленной земли, вонючей мочи и палящего солнца.
Эзоп отвечал в своей манере:
    -  Я не Ксанф, я на неприятности напрашиваюсь.
    Он имел в виду, что формулировка басен не есть версификация мира, но придание ему одного содержания и одной формы: человек есть мера всех вещей, и оттого, хорошо или плохо сей-час данному (одному) человеку, можно судить о состоянии мира...
    Он имел в виду всего лишь один мир. Но сама природа басни ставила мир на грань других миров.
    -  Ты видишь, - сказал Эзоп. - Солнце стоит прямо над головой, земля от жары вся раскалилась; так вот, если бы я мочился (аки Ксанф) на ходу, я не смог бы собрать все три неприятности в одном месте и одном времени.
    -  «Моча твоя тебя очернила, Ксанф, - процитировал Эзопа Перельман. - Ты хозяин, ты сам себе господин, тебе нечего бояться, что за малое опоздание тебя ждут палки. Колодки или что-нибудь ещё похуже. - и всё-таки ты даже по малой нужде не хочешь на минуту остановиться и мочишься на ходу. Что же делать мне, рабу, когда я у тебя на посылках? Видно, мне придётся даже испражняться на лету!»
    Эзоп (здешний, уже приодетый в современные иллюзии) ответствовал:
    -  Я собираюсь помочиться стоя. Очень созвучно тем бедным карикатуристам, коих злодеи почти всей редакцией перебили в Париже.
    На деле он насмешничал. Намекал на относительность неподвижности и движения.
    Собираться помочиться (на виду всего Санкт-Ленинграда) он не прекратил.
    И не пояснил, почему он назвал Париж Парижем, а не (предположим) его древнеримским именованием, Лютецией; более того, он вообще не пояснил, откуда ему известно о Шарли (скорей всего, таких шарли в Афинах со скалы сбрасывали ещё до рождения)... Вообще он ничего не пояснил, но помочиться всё ещё собирался.
    ___И кто здесь осуждает политику порнографов из журнала Шарли?
    ______Только не я. Мне всё равно. Я просто не хочу о них сейчас знать.
    ___Но пора бы Эзопу перестать собираться и рассказать свою басню. Перед входом в арт-клуб самое этому место:

    Краб выполз из моря и кормился на берегу. А голодная лисица его увидела, и так как ей есть было нечего, то подбежала она и схватила его. И, видя, что сейчас она его съест, молвил краб: "Что ж, поделом мне: я житель моря, а захотел жить на суше".
    Так и у людей - те, кто бросает свои дела и берется за чужие и несвойственные, поделом попадают в беду.

    -  Ты хочешь сказать, что мне там не место, - утвердительно вопросил Перельман.
    Он имел в виду арт-клуб.
    -  Сам знаешь, - ответил Эзоп.
    -  Но там сегодня презентуют сборник статей Виктора Топорова. Того самого, уже для живых мертвого, а для нас с вами едва не ставшего абсолютом, константой.
    -  Ты говоришь совсем как Ксанф, хотя Ксанф для тебя виртуален, - ответил Эзоп. - Именно так твои версификации мира вертят тобой, как хотят. Ты хотел опереться о Топорова, счесть его точкой опоры, но ведь ты при этом очень хотел прекратить переворачивать свои плоские миры.
    Он помолчал, потом подытожил своё (и Перельмана) бессмертие:
    - И не вышло у тебя.
    -  Отчего же? - зная ответ, всё же спросил Перельман, на что его саркастичный оппонент немедленно ответил цитатой:
    ___Молчи. Ты, вижу, молоденек,
    ______Но не тебе меня судить.
    ___Ведь мы играем не из денег,
    А только б вечность проводить.
    Процитировал Эзоп Александра Сергеевича, имея в виду:  каково это - быть нервами всего, что тебя окружает? Каково это: считать точкой опоры саму изменчивость? Именно изменчивостью отказываясь от бессмертия... Если, конечно, бессмертие есть константа. Но лучше об этом не думать.
    - Так мы и идём на эту тризну бес-смысленно: какие тут могут быть мысли?    Только бесы и могут, - сказал бы ему я.
    -  Ксанф тогда и сам не знал, что купил себе не раба, а хозяина, - ответил бы на это Эзоп. - Так и рабы сейчас будут "хозяевати" над твоим мертвым Топоровым.
    -  Знаю.
    Мне ли не знать о своём рабстве, о зависимости от работы. Потому я продолжил.
    Они (только мои герои, без меня - я давно уже там находился) спустились в «Борей». Прошли (то ли видимые публике, то ли невидимые, я ещё не решил) мимо и дальше (будет ли с нас довольно? Нет, мы пойдём мимо и дальше) в небольшой зал (предваряющий ещё более небольшой ресторан (громкое слово, надо признать, так ведь и «Борей» - претензия); в зале и собиралась именно публика, человек с полсотни...
    Эзоп (имея в виду себя и Перельмана) принялся цитировать из Петрония:
    -  Между тем явились и фокусники: какой-то нелепейший болван поставил на себя лестницу и велел мальчику лезть по ступеням на самый верх и танцевать: потом заставил его прыгать через огненные круги и держать зубами урну.
    Перельман заметил:
    -  В этой свое-временной цитате, разумеется, нет никаких аллюзий с уровнями постижения или дантовыми кругами.
    -  Разумеется, - сказал Эзоп.
    Публика слов этих не слышала. Она, впрочем, делилась на гостей первой и второй свежести. Какой-то редактор (занимавший место Виктора Топорова в местном издательстве) сказал (а Эзоп - незаметно для местного корифея - слова его подвергал петрониевской метаморфозе) вел свою речь о своей работе:

    "-  Я как-то труппу комедиантов купил, заставил их разыгрывать мне ателланы и приказал начальнику хора петь по латыни.
    Перельман кивнул в бороду (я не говорил, что у Перельмана неухоженная борода? Это ведь всем известно). А Эзоп, меж тем (находясь между самых разнообразных тем), продолжал цитировать:
    -  При этих словах мальчишка-фокусник свалился с лестницы прямо на Трималхиона. Поднялся громкий вопль: орали и вся челядь, и гости. Не потому чтобы обеспокоились участьбю этого паршивого человека. Каждый из нас был бы очень рад, если бы он сломал себе шею, но все перепугались - не закончилось бы наше веселье несчастьем, и не пришлось бы нам оплакивать чужого мертвеца..."

    Перельман повторил:
    -  В этой свое-временной цитате, разумеется, нет никаких аллюзий с уровнями постижения или дантовыми кругами.
    -  Разумеется, - сказал Эзоп.
    Опять сказал своё «разумеется». Ибо под-разумевалось, что в «Борее» собрались чествовать мертвеца «своего», отделяя его от мертвецов всех прочих, и живых, и по настоящему мертвых душой.
    -  Посмотри на них, - сказал Эзоп. - Один человек влюбился в собственную дочь; и до того довела его страсть, что он отослал свою жену в деревню, а дочь схватил и овладел ею насильно. Сказала дочь: "Нечестивое твоё дело, отец: лучше бы я ста мужчинам досталась, чем одному тебе."
    Перельман напомнил:
    - Ты уже говорил: Лучше бы тебе скитаться по Сирии, Финикии, Иудее, чем негаданно и нежданно погибнуть здесь от ваших рук.
    Эзоп заметил:
    - Беда не в том, что человек смертен, а в том, что внезапно смертен. Когда уходит личность, остаются мелкие и живучие.
    Перельман заметил:
    -  Они не согласятся с таким определением себя.
    -  Ну и что? - отвечает Эзоп. - Ведь это мы определяем.
    Никто еще так кратко не определял бесчеловечность мироформирования.
    Люди, которые собрались почтить память Виктора Топорова, были хорошие и достойные люди. Успешные и праведные, грешные и неудачливые. Разные. Но они все хорошо к себе относились. Мужчины и женщины. Красивые и некрасивые, старые и молодые. Вот только смысла у собрания не было.

    Как бы ты полюбил от века
    Глухого, слепого, немого
    Хорошего человека?

    Который совсем не калека,
    Ведь руки и ноги есть...
    Зато он не видит весть и не несет весть.

    И потому не весь находится в этом мире:
    В мире он просто водится,
    Словно ребенок за руку.

    -  Это фашизм, - сказал сам о себе всемирно прославленный еврей Николай Перельман.
    -  Я не знаю такого слова, - сказал сам о себе древний грек Эзоп. - Значит, такого слова попросту нет.

    Ведут сначала в науку
    А не в игру на лире разных своих состояний,
    Разных своих мирозданий.

    Чтобы он в мире нашёлся,
    Надобно, чтоб прошёлся
    По миру в своем неглиже.

    - Ты прав, - согласился с древним греком современный еврей. - Ты не знаешь такого слова, и я не знаю такого слова. Мы вне слов, но это фашизм, компанейство, соборность: все согласны о сути гармонии, и каждый отказался от части во имя всей гармонии. Но это наверху, а внизу - человек низок и начинает убивать.

    Миру не по душе,
    Что у него душа малого исчисления:
    Пусть обретет зрение

    Пусть обретет слух,
    Пусть обретет всезнание не на одного или двух,
    А сразу на всех нас.

    Но раз человек частичен,
    То не имеет глаз
    И любви не имеет, и даже собой не владеет.

    -  Ну вот, - сказал Эзоп, а потом (с не-охотой, говоря о себе в третьем, четвертом или пятом лице) договорил:
    - Ну и что, что Эзоп пересказывал басня слепым и глухим хорошим людям? Всё равно дельфийцы стояли на своём...

    «И тогда Эзоп проклял их, призвав Феба, водителя муз, в свидетели свое неповинной гибели, бросился вниз с края обрыва и так окончил свою жизнь.
    А дельфийцев потом постигла чума, и оракул Зевса вещал им, что они должны искупить убийство Эзопа. Об этом услышали люди во всей Элладе, и в Вавилоне, и в Самосе, и отомстили за эзопову смерть. Таково происхождение, воспитание, деяния и конец Эзопа."

    -  Ну вот же ты, какой-такой конец Эзопа? - говорит Перельман.
    -  Так ведь и Топоров, коего собрались посмертно здесь почествовать, тоже здесь, - отвечает Эзоп.
    -  Не вижу.
    -  Не хочешь видеть, - улыбается уродливыми губами Эзоп. - Для тебя Топоров связан с Кантором, а это не так. Поскольку они оба со многими связаны, а не только с тобой.
    -  Они тут все друг другом связаны, их личные взгляды друг другу отлично навязаны: каждый носит личину каждого, помышляя лишь об одном: как бы каждому каждого продать? Тогда-то и наступит всеобщая благодать, но не от...
___нисхождения духа
______а от полного исчерпания зрения и слуха...
_________и пола, и потолка, и органов половых: пока человеческое не иссякнет, все будут не-правы и не-левы, не-вверху, не-внизу...
____________-  Ну и я ничего не скажу, - отвечает Эзоп. - Позволь только басню напомню...
    -  Твоим басням почти три тысячи лет.
    -  Да.
    -  Я давеча слышал от одной женщины, что многое в их восприятии зависит от перевода на современные языки.
    -  И что ты от-ветил? - спрашивает Эзоп.
    - Отлепился от ветви, от языка. Словно бы яблоко надкусив, указав (искусив), что две тысячи лет разно-языкие люди читают разные переводы и одинаково тащатся.
    -  Это какой-то местный жаргон? - спросил Эзоп о «тащатся».
    -  Именно местный.
    Они оба оглядели зал. Маленький зал арт-клуба «Борей» был полон. Николай Перельма и Раб Эзоп стояли при входе и казались бес-плотны (они и были своеобразные демоны мироформирования), и никому не мешали, и ничего не демон-стрировали... Меж тем наперед выступил некий главный редактор, хороший человек и (как о нём говорили другие редакторы) хороший писатель:
    -  Надо начинать.
    Перельман и Эзоп были с ним полностью согласны: Не начинайте с начала!
__________________________________________Иначе начала качнутся
_______________________________________Совсем не качелями детскими
___________________________________И не игрушечным штормом...
_______________________________Но - тебе станет просторно.
    -  Вот-вот, - сказал Перельман. - О просторе и речь.
    -  Надо начинать, - повторил редактор, изображая простоту и скромность. Чем, собственно, продолжил свою редакцию реальности. При-чём (поскольку говорил он чистую правду) мир в его изложении был тоже правдив и открыт для всеобщего лицезрения. При-чём (поскольку в арт-клубе собрались люди практически одного поколения) сие лице-зрение могло даже казаться несколько принужденным...
___Лице-зрение становилось лице-действом, и все это очень исподволь чувствовали...
______Хотелось настоящих земли и воли, но сия редакция реальности подразумевала именно правильную банальность.
    -  Друзья, мы собрались сегодня, поскольку: мы долго-долго работали (а не просто болтали) над составлением книги неизданных статей Виктора Леонидовича Топорова. Вот она, эта книга.
    И действительно, на столе (за которым сидели трое или четверо - ибо мир виртуален, могло быть так или этак - человека: сам нынешний главный редактор, сам бывший главный редактор, дочь Виктора Леонидовича и кто-то - точно не припомню, кто именно - ещё... Или не было никого больше?)... И действительно, книга на столе была хороша!
    Другое дело, что мир переставал нуждаться в книгах.
    Просто-напросто потому, что сам всё более и более книгой оказывался:

    Не теряя ни тени дня,
    Не теряя огня ночи
    Ты пишешь великую книгу по имени многоточие -
    Самому себе не доверяя...

    Ты пишешь ее между строчек
    И на полях сражений -
    Не теряя ни тени сомнений!
    Подвергая любой гений самоуничичижению...

    Так ты описал кружение коперниковых планет
    И служение прекрасной даме,
    А так же цветение папоротника
    Или прорыв дамбы, когда затопило всходы!

    А я из одной природы
    Перейду в другую природу -
    Как по бескрайнему льду в преддверии ледохода
    Пролегших меж нами рек...

    А я с одной тающей льдины
    Перейду на другую льдину, идущую поперек!

    Не теряя ни тени дня,
    Не теряя огня ночи
    Ты пишешь великую книгу по имени многоточие,
    Которую я изрек - только что, без помарок!

    И множества многоточий, в которых бываю жалок,
    Когда не бываю столь ярок.

    Потом главный редактор что-то ещё говорил, общее, хорошее. Потом говорили другие, тоже общее и хорошее. Потом Эзоп рассказал басню:

    Басня Эзопа для детей. Голубь, который хотел пить Голубь, измученный жаждой, увидел картину, изображавшую чашу с водой, и подумал, что она настоящая. Он бросился к ней с громким шумом, но неожиданно наткнулся на доску и разбился: крылья его переломались, и он упал на землю, где и стал добычею первого встречного. 
    Так иные люди в порыве страсти берутся за дело опрометчиво и сами себя губят.

    На самом деле было вот что: после ряда высказываний (в которых, на деле, никто ничего не сказал, ибо что говорить на поминках?), настоящий главный редактор спросил:
    -  Кто-нибудь имеет еще сказать?
    Николай Перельман поднял руку.
    Настоящий главный редактор увидел его руку (самого Николая пока что не различал), удивился (всех ждал скромный фуршет), склонился к бывшему главному редактору и спросил:
    -  Это кто?
    Здесь никто не знал его как Перельмана, но некоторые знали как версификатора Николая. Потому смущённый бывший редактор назвал Перельмана по имени, известном в миру: это Николай, стихоплёт, человек не то чтобы совсем приличный, но безвредный и с Виктором Леонидовичем знакомый... Здесь следует заметить, что и сам Перельман в этот миг обернулся совершенно всем (и со всех сторон света) видимым. Настоящий главный редактор выслушал бывшего и кивнул, разрешая.
    Перельман вышел вперед, встал на всеобщее обозрение. Но отчего-то короткое время молчал. Оче-видно, давал увидеть не-видимому Эзопу, каково это быть на виду.
    -  Пожалуйста, Николай, - благосклонно сказал быший главный редактор.
    И Перельман дал.
    -  Я хочу рассказать всего один эпизод (имелось в виду, анекдот), который мне особенно запомнился в общении с Виктором Леонидовичем Топоровым...

    (Для Эзопа это звучало так:
    -  Тебе не кажется, что "настоящий главный редактор" похож на петрониевского Трималхиона, а "бывший - на его любимца мальчика Креза («этот мальчишка, с гноящимися глазами и грянейшими зубами, между тем повязал зеленой лентой брюхо черной суки, до неприличия толстой, и, положив на ложе половину каравая, пичкал её, хотя она и давилась.»)
    -  Кажется, - сказал невидимый всем (кроме Перельмана) Эзоп.
    Всё действительно было весьма виртуально.)

    -  Все вы прекрасно знаете Машу Гессен, яростную лесби и чуть ли агентессу ЦРУ (что ещё более романтично) - сказал Перельман аудитории.
    В ответ раздалось недоуменное молчание.
    -  Однажды я написал в сети, что мне её тексты кажутся любопытными, - продолжал Перельман...

    (Для Эзопа это звучало так:
    «При виде этого Тримальхион вспомнил о Скилаке, «защитнике дома и семьи», и приказал его привести.
    Тотчас же привели огромного пса на цепи; привратник пихнул его ногой, чтобы он лёг, и собака расположилась перед столом.
    -  Никто меня в доме больше, чем он, не любит, - сказал Трималхион, размахивая куском белого хлеба.
    Мальчишка, рассердившись, что так сильно похвалили Скилака, спустил на землю свою суку и принялся науськивать её на пса. Скилак, по собачьему своему обыкновению, наполнил триклиний ужасающим лаем и едва не разорвал в клочки Жемчужину Креза. Но переполох не ограничился собачьей грызней...»)

    Перельман (не во сне виртуальностей, а наяву) продолжал:
    -  Так я и написал в фейсбуке. Понятно, я и ведать не ведал (а ведал бы, так что?) о её добровольно и осознанно ампутированной груди (ни в коем случае не путать с добровольной кастрацией сектантов-скопцов)...
    Для Эзопа это звучало так:

    «Лягушки страдали оттого, что не было у них крепкой власти, и отправили они к Зевсу послов с просьбой дать им царя. Увидел Зевс, какие они неразумные, и бросил им в болото деревянный чурбан. Сперва лягушки испугались шума и попрятались в самую глубь болота; но чурбан был неподвижен, и вот понемногу они осмелели настолько, что и вскакивали на него, и сидели на нем.
    Рассудив тогда, что ниже их достоинства иметь такого царя, они опять обратились к Зевсу и попросили переменить им правителя, потому что этот слишком уж ленив. Рассердился на них Зевс и послал им водяную змею, которая стала их хватать и пожирать.
    Басня показывает, что правителей лучше иметь ленивых, чем беспокойных.»
    -  Приятно, что ты помнишь мою басню. - мог бы сказать Эзоп, но не сказал.   Ведь Перельман ничего не помнил, ибо попросту всё знал. А тот ритуал поминовения, что внешне казался чинен, был попросту пуст: это как на поминках смаковать трупное мясо усопшего... Но иного быть и не могло.
    Люди хотели как лучше...
    ___Лучше бы они не хотели...
    ______-  Так вот, об отважной Марии Гессен, - продолжал Перельман, словно бы...
    _________славно бы вышло, если бы сам Виктор Леонидович произнес то, что процитировал по памяти мой герой...
    _____________словно Сизиф под горой собрался-таки взволочь на её вершину неподъемную глыбину собственного округлого (но бугристого) мозга...
    -  Понятно, что ты помнишь мою басню, - подытожил Эзоп.
Само собой, что он подытоживал ещё не-сказанное, что всегда уступит несказа'нному.
    - И вдруг прямиком в мои досужие размышления о предмете, коей мне практически неведом (под предметом - вещью едва одушевлённой - здесь понимается помянутая Гессен) вихрем врывается реплика Виктора Леонидовича: «Николай! Маша Гессен - поклонница женского порнографического кино»!
    Разумеется, я всё понял и сказал:
    -  Я не знал. Спасибо.
    Зал не-до-умённо слушал. Зал слушал не-по-имённо. Зал попросту не понимал. Время тянулось попусту.
    -  Вот, собственно и всё: Виктор Леонидович умел формулировать реальность таким образом, что она становилась ясна, и никаких полутеней не оставалось...
Ибо реальность немного изменялась и становилась реальностью топорной.
                реальностью рукотворной.
        реальностью преображающей и смыслы приоткрывающей:
    Перельман не стал говорить еще одного анекдота, имевшего место быть на странице некоего Игоря Караулова (как раз тогда в просвещенном обществе муссировались нарушения прав сексменьшинств, и помянутый Караулов неоднократно на эту тему высказывался...
    И вот здесь (на помянутой странице помянутого Караулова) Перельман Перельман первый раз высказал аксиому:
    -  А в Греции геев не было.
    Ответом было молчание.
    Время спустя ситуация повторилась:
    -  А в Греции геев не было.
    И опять ответом молчание.
    Тогда (третье время спустя) Перельман продолжал настаивать:
    -  А в Греции геев не было.
    И тогда кто-то из просвещенных женщин (читателей карауловской страницы) не выдержал:
    -  Уважаемый Николай! В Греции геи были.
    Перельман с удовольствием промолчал. Просвещенной женщине ответил совсем другой человек:
    -  Он имеет в виду, что в Греции все были геи, и не было нужды в таком понятии.
    -  А-а...

    -  Здесь мне вспомнилась моя басня... - - сказал Эзоп
    Впрочем, он почти тотчас себя перебил:
    - Точнее, мне вспомнились две басни.
    Он имел в виду, что по моему (автора) разумению, Перельман (мой почти что вымышленный герой) должен был сказать о патриотизме усопшего, тем самым продолжив дискурс с Максимом Карловичем Канторм (да, я и об этом знаю).
    -  О чём эти басни? - сказал Перельман.
    И Эзоп рассказал.

    Ослы, измученные постоянными страданиями и невзгодами, отправили к Зевсу послов и просили у него избавления от трудов. Зевс, желая дать им понять, что это дело невозможное, сказал: тогда наступит перемена в их горькой судьбе, когда им удастся напрудить целую реку. А ослы подумали, что он и вправду это обещает; и вот до сих пор, где помочится один осел, туда сбегаются прудить и другие.
    Басня показывает: кому что суждено, того не изменить.

    Николай Перельман улыбнулся. Эзоп улыбнулся. Мироздание тоже улыбнулось. Реальности совместились. Прошлое могло бы стать будущим. но... Но (замечу, что после речи Перельмана как-то одномоментно прошло очень много времени, и выступления завершились, и начался какой-никакой фуршет) из облачка «фуршетирующих» вдруг выступила одна отдельная женщина (красивая, к слову сказать) и тоже подошла к Эзопу...
    ___Сама она думала, что подошла к Перельману...
    ______Она, разумеется, подошла ко всему сразу: версификации мира продолжились...
    _________Впрочем, она продолжала думать...
    -  Странное дело, Николай, - сказала красивая женщина (не видевшая Эзопа). - Вы совсем ничего не сказали о патриотизме Виктора Леонидовича (ей тут же подумалось, что и другие «выступающие из облачка» ничего о патриотизме не сказали, но сие - тревожное - замечание она легко отмела), а сейчас (предположим, она имела в виду события на Украине и особенную - типично европеоидную и для меня нелепую - по этим событиям позицию Кантора Максима Карловича) это было бы весьма ко времени.
    -  Я сказал это всё самому Топорову и в присутствии Кантора.
    Красивая женщина (имя её Полина, казалось, ничуть не созвучное Роксолане и Хельге) удивилась:
    -  Виктор Леонидович уже около года, как ушел от нас, а с нынешним Максимом Кантором сложно говорить о патриотизме.
    Перельман ответил банальностью:
    - У Бога нет мёртвых, а с Кантором я говорил в виртуале: речь шла о частичности человеческих истин, то есть о "личной родине" человека, выделившего себя из человечности простым "я хочу быть таким" и "не хочу быть другим".
    Эзоп (которого Полина не видела) проворчал:
    - Всего-навсего "хочу быть" и "не хочу не быть".
    Перельман испугался (конечно, Перельман не умеет пугаться, не его это, но несколько обеспокоиться - вполне) и попросил:
    - Не надо демон-стрировать ей какую-нибудь басню, составляя её из присутствующих здесь и сейчас людей и со-бытий.
    Не правда ли, само слово «со-бытие» погружает нас в со-блюдение бытия?
    И ни в коем случае не в доводящие до свального греха со-блудение или со-блуждание.
    -  Отчего?
    - Они люди, а не животные.
    А и не надо басню рассказывать: она сама происходит. А я (если придется) для слепых и глухих хороших людей её повторяю.
    С этим трудно было не согласиться, но Перельман не согласился.
    -  Так что бы вы могли сказать о патриотизме Виктора Леонидовича? - настаивала Полина (настаивала она только здесь, в реальности Перельмана; в настоящей реальности она была прекраснодушна и нынешнему Перельману - демон-стратору реальностей - бесполезна).
    Эзопа она уверенно не видела.
    -  Хорошо, - сказал Перельман, только-только перенесенный из застенков украинских (не путать с садомитами) свидомитов.
    -  Нет, погодите, - воскликнул Эзоп. - Сначала басня. Или, может, рассказать ей про десять яблок, которые просила у меня жена Ксанфа?
    Полина по прежнему не видела Эзопа. Впрочем, настоящих пространства и времени она тоже не видела, поэтому все эти разговоры (впадины и загогулины реальности) ничуть её не тревожили, для неё всё стояло на месте.
    -  Нет, - сказал Перельман.
    -  Да, - сказал Эзоп. И рассказал басню:

    Обезьяны, говорят, рождают двух детенышей, и одного из них любят и бережно выхаживают, а другого ненавидят и не заботятся о нем. Но некий божественный рок устраивает так, что детеныш, которого холят, погибает, а который неухожен, остается жив.
    Басня показывает, что всякой заботы сильнее рок.

    -  Да, - сказал Перельман. - А не пора ли заканчивать со всеми этими виртуальностями и оставить всего лишь один мир. Мир, который окончателен.
    -  Нет, - сказал Эзоп. И рассказал ещё одну (то есть очень не одну) басню:

    Свинья и собака бранились. Свинья поклялась Афродитою, что если собака не замолчит, она ей выбьет все зубы. Собака возразила, что свинья и тут неправа: ведь Афродита свинью ненавидит, да так, что не позволяет входить в свои храмы тем, кто отведал свиного мяса. Свинья в ответ: "Не из ненависти, а из любви ко мне она это делает, чтобы люди меня не убивали".
    Так искусные риторы даже оскорбление, услышанное от противников, часто умеют обратить в похвалу.

    -  Да, - сказал Перельман. - Мы можем немного изменить реальность, но не способны улучшить или ухудшить. Сие есть выше любых сил.
    -  Любовь, - сказал Эзоп (вместо того, чтобы сказать нет), впрочем, эта его любовь вполне могла означать всё тот же набор яблок, предложенных ему женой Ксанфа.
    Но потом всё же рассказал ещё басню:

    Cинья и собака спорили, у кого лучше дети. Собака сказала, что она рожает быстрее всех зверей на свете. Но свинья ответила: «Коли так, то не забудь, что рожаешь ты детенышей слепыми».
    Басня показывает, что главное не в том, чтобы делать быстро, а в том, чтобы сделать до конца.
    Вот так бесконечный перебор всё тех же яблок, всё тех же родов, всё тех же убийств обеспечивает наличие в этой одной-единственной (впрочем, для каждого своей) реальности:

    А ослы подумали, что он и вправду это обещает; и вот до сих пор, где помочится один осел, туда сбегаются прудить и другие.
    Басня показывает: кому что суждено, того не изменить.

    Красивая женщина Полина смотрела на них двоих и видела одного Николая Перельмана (не путать собственно с Перельманом, без nika), и Перельман сказал ей:
    -  Вы хотите о услышать о патриотизме Виктора Леонидовича?
    -  Уже не хочу, - сказала женщина. - Раньше надо было говорить. Когда вы выступали, и вас все слушали, тогда и надо было. Теперь поздно.
    Тогда Николай Перельман стал версифицировать:

    А если смерти нет, то что есть красота,
    Которую не видят люди?
    А если смерти нет, то что есть высота,
    Которая тебя разбудит

    И (как душа) едва коснётся тела?

    А если смерти нет, то что мои слова,
    Которые не станут делом,
    Доколе не поднимет голова
    Всю твердь небесную на крыльях лебедей?

    А если смерти нет среди людей,
    То некому вернуться из неё
    И оглядеться, чтобы улыбнуться
    И осознать владение своё

    Пусть как грехопадение, но всё же...

    Я водомерка, что бежит по глади дня:
    Его воды, огня, земли и кожи!
    И видит берега в дали,
    Которых не коснётся никогда.

    А если смерти нет, то что есть красота?

    -  А вот она, красота, перед тобой, - сказал Эзоп. - Красива, как жена Ксанфа. Но, в отличие от жены Ксанфа или даже свидомитой Роксоланы, совершенно тебе не доступная. Или ты рассчитываешь её яблоками добра и зла соблазнить?
    - Эти плоды - не твоей культуры, - сказал Перельман.
    -  Ну и что? - ответил Эзоп.
    Полина (даже не слыша их раз-говора, два-говора, три-говора и т. д.) не могла не вмешаться:
    -  Вы опоздали сказать своё слово. Слово о городе и мире. Вместо этого вы сказали гадость о женщине.
    Перельман кивнул: женщина - это мир. Поэтому я не хочу мира, и война никогда не кончится.
    Прекрасная Полина подождала ответа, но Перельман (и Эдип, кстати, тоже) молчал, и она отошла к другим людям, быть может, более понимающим ситуацию места и времени.
    -  Почему ты говоришь с посторонними, когда можешь говорить со своими? - поинтересовался Эзоп.
    -  Не знаю.
    -  Каков Сократ, - сказал Эзоп.
    И это было совсем не смешно.
    -  Я уже говорил с потусторонними: с Виктором Топоровым и с самим собой, который распался на несколько ипостасей, и никто из нас (Виктор Леонидович в том числе) не понимал целого.
    -  Так не лучше ли тебе вернуться к началу? - спросил Эзоп. И рассказал басню:

    Гермес хотел узнать, насколько его почитают люди; и вот, приняв человеческий облик, явился он в мастерскую скульптора. Там он увидел статую Зевса и спросил: "Почем она?" Мастер ответил: "Драхма!" Засмеялся Гермес и спросил: "А Гера почем?" Тот ответил: "Еще дороже!" Тут заметил Гермес и собственную статую и подумал, что его-то, как вестника богов и подателя доходов, люди должны особенно ценить. И спросил он, показывая на Гермеса: "А этот почем?" Ответил мастер: "Да уж если купишь те две, то эту прибавлю тебе бесплатно".
    Басня относится к человеку тщеславному, который рядом с другими ничего не стоит.

    -  Не много ли басен? - сказал Перельман. - Эта реальность и без них многолика.
    -  Так вернись на войну, - сказал Эзоп. - Эта война никогда не окончится. А здесь (Эзоп оглядел собрание в Борее) - одни телодвижения. Кто бы они ни были: правые и виноватые, слепые и зрячие - они повторяют сами себя, не интересно.
    -  Ты прав, - сказал Перельман (который и сам всё это мог сказать). - Только басен больше не рассказывай.
    -  Ты сам - прекрасная басня.
    И Перельман вернулся на войну. Причём Эзоп за ним не последовал.
    Сначала я подумал, что он вернется на Украину, пообщаться с Роксоланой. Но нет, Перельман вернулся за письменный стол. Перед ним был включенный монитор, на кухне квартиры (квартира была однокомнатной) сидела другая ипостась Перельмана, за все безвременье наших путешествий туда-сюда весьма и весьма захмелевшая...
    -  Много басен, - сказал я сам себе. - Эта реальность весьма многолика.
    И вот тут-то я (как тот Гермес) заметил свою собственную статую (помянутого мной Перельмана, заворожённо уставившегося в монитор) и спросил сам себя:
    -  А этот почём?
    И ответил ему мастер (ибо мастер скрыт в каждом из нас):
    -  Да уж если купишь те две, то эту прибавлю тебе бесплатно.
    И тогда другая его ипостась, которой надоело сидеть на кухне и тупо напиваться, явилась в комнату и объявила прямо в его склоненный к монитору затылок:
    -  Ничегошеньки наши с тобой демон-страции не стоят. Хотелось тебе быть Трисмегистом, но оказался ты всего лишь божиком торговли и сплетен. Даже приличной войны на Украине ты изобразить не сумел.
    Перельман промолчал и упрямо к самому себе не оборачивался.
    Тогда его хмельная ипостась (вестимо, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке) сделала шаг и тоже заняла то самое место в пространстве и времени, которое занимала ипостась первая...
___При этом она (ипостась) приговаривала (самое себя к более пристальному рассмотрению):
______-  Даже чествования Топорова описать мы с тобой не сумели. Даже собственной смерти описать не удосужились.
_________-  Почему? - удивились они «уже сам-двое» (они стали самим собой). - Я всё описал, причём разглядывал свою бессмертную смерть с разных сторон.
____________После чего двинул стрелку курсора, и...
_______________прекрасная Дульсинея Николая Перельмана (а кроме этого - свидомитая украинка, муза хероев Правого сектора властолюбивая Роксолана или даже не слишком красивая, но зато мелочно амбициозная Хельга из Санкт-Ленинграда, муза самое себя, или ещё как-то эдак... Бог знает её настоящее имя!) предала Перельмана, громко крикнув:
    -  Эй, кто-нибудь! Колорад убегает
    В этот миг Перельман ощутил этот мир.
    __Прежде мир, словно жир под покровами кожи, содрогался от биения сердца, и по коже гуляла волна, порождая прозрение...
    ___Теперь каждое сердцебиение стало отдельно. Жизнь, как всякая жизнь, оставалась бесцельна и наклонна себя сохранить...
    __Словно нитку в иголку себя продевая в безалаберное бытие. Помни: имя твоё Перельман, и все эти твои ощущения - всего лишь синяк, что налился в скуле и под глазом, стремительный, словно херои Правого сектора, что услышали зов и сбежались в количестве трех человек. И всё это краткое время (пока собирались херои), Роксолана смотрела, и глаза её начинали медленно маслиться!
    Словно пламя свечки, несомое в ночь.
    -  Если я уйду в себя, хероям достанется кто-то другой, менее подготовленный к смерти, - сказал Николай Перельман прекрасной Роксолане. Херои Правого сектора, меж тем, уже тянули к нему руки. А один из хероев, самый что ни на есть продвинутый в хероизме, с ходу принялся наносить удар кулаком...
    В этот миг Перельман продолжал ощущать этот мир.
    Этот мир наливался кровоподтеком на его скуле и потек синевой к глазу. Точно так, как слова Перельмана потекли синевой и достигали слуха прекрасной Роксоланы, которая начинала их осмысливать...
__И продолжала осмысливать...
___И ещё, и ещё продолжала, пока в конце-концов не сказала
__- Ты подготовлен к смети? Как интересно! Продемонстрируй, колорад.
    Перельман молча кивнул. И стал демон-стрировать. Он двинул стрелку курсора, и другой Перельман (а на деле всё тот же самый, разве что поставленный ad marginem, занесенный сноской на поля миро-здания), который умирал сейчас на Украине.
    Перельман-с-кухни прошёл сквозь стену в комнату, где находился Перельма-перед-монитором. А Перельман-наУкраине подумал о Перельмане-на-Невском, что вот только-только рас-стался (два-стался, три-стался и так далее) и занял свою бесконечность принятием всего лишь одного решения: зачем человеку женщина?
    Этим можно было занять всю бесконечность. Просто-напросто потому, что не было такого вопроса.
    Потом демон-страция продолжилась:
    Херой - наконец-то - ударил Перельмана. И промахнулся. Перельман стоял как стоял. Подбежавшие херои (более терпеливые, нежели ударивший) наложили на Перельмана руки и хотели бросить оземь, дабы дать волю своим ногам и забить Перельмана до смерти, и не вышло у них. Перельман стоял как стоял.
    Ибо смерти всё ещё не было.
    -  Граждане дельфийцы! - тихо воскликнул Перельман. -  Не надо презирать это святилище...
    ___Где-то в Санкт-Ленинграде бездарная (но все-таки образованная из нескольких - все мы многождысущностны - образований) Хельга вспомнила, как она не смогла услышать Перельмана, когда тот пересказывал ей жизнеописание Эзопа:
    ______«Так сказал Эзоп, но дельфийцы его не послушали и потащили его на скалу. Эзоп вырвался и убежал в святилище Муз, но и тут над ним никто не сжалился. Тогда он сказал тем, кто вёл его силой:
    _________-  Граждане дельфийцы, не надо презирать это святилище! Так вот однажды заяц, спасаясь от орла, прибежал к навозному жуку и попросил заступиться за него...»
    Где-то на Украине (точнее, где-то на её мятежном Юго-Востоке, сейчас оккупированно-освобожденном украинской армией и прочими вольными формированиями) Перельман стоял и смотрел на происходившее с ним недавнее прошлое: боевик-следователь Правого Сектора (или один из хероев украинской Национальной Гвардии, это всё равно) скользящим шагом подлетел к пойманному патрулём Николаю Перельману и сразу (очевидно, для начала беседы) с размаху (то есть начало оказалось протяжным) ударил его прямо в ухо.
    При этом у Перельмана лопнула барабанная перепонка.
    При этом он потерял сознание.
    И только тогда (перенесясь в ресторан на Невском или даже уже чуть позже: догнав Хельгу на всё том же Невском) он сказал:
    -  Я на всё согласен.
    Хельга обрадовалась
    А Перельман умер.
    Так вот что было бы, если бы смерть была: не было бы этой истории. Более того, не было бы всего этого маразма, записанного сноскою на полях моей родины. Ибо всё было бы раз и навсегда, и ничего нельзя было бы исправить.
    Если бы смерть была, сноску нельзя было бы переписать.
    А так - можно.


Рецензии