Вехи самосознания

Эта книга – рассказ о том, «как хорошо мы плохо раньше жили».
    Автор излагает правдивую историю формирования сознания и самосознания  одной личности  -  типичного представителя одной рядовой семьи своего уникального времени, совпадающего с историей рождения, становления и распада единственной в истории человечества страны социализма  -  Великой Державы – СССР (Союза Советских Социалистических Республик)
    Параллельно, читателю предоставляется возможность проследить далеко не простую структуру  отношений  мужской и женской половинок человека в системе так называемого равноправия сторон.

Человек! Познай самого себя.
И ты познаешь богов и весь мир!
Сократ. Спасибо тем,
Кто меня любил. -
Вы делали меня лучше.


Спасибо тем,
Кто меня ненавидел. -
Вы делали меня сильнее.


Спасибо тем,
кто мне завидовал. -
Вы не давали окунуться
в «суету сует».


Спасибо тем,
Кто был ко мне равнодушен. -
Вы заставляли задуматься
над смыслом бытия.




                ВМЕСТО  ПРЕДИСЛОВИЯ
Ушел в прошлое ХХ век, а вместе с ним ушел период удивительный, героический и трагический, счастливый и очень интересный, уникальный период бытия Великой Державы – Союза Советских Социалистических республик – СССР. Это была страна первой в мире победившей Социалистической революции, страна, пытавшаяся построить социализм (как тогда говорили, «коммунизм») в одной отдельно взятой стране, «за высоким забором», опираясь на собственные материальные и духовные силы и средства. Это была страна, уверенная в своей самодостаточности, чтобы воплотить в жизнь древнейшую мечту человечества о справедливости, о равенстве и братстве, о воспитании нового человека – счастливого и всесторонне развитого – человека-личности, - личности гармонически развитой.
Я ощущаю себя свидетелем и участником всего, что происходило в этом веке, в этой огромной стране, где прошли первые почти шестьдесят лет моего личного бытия, давшего мне возможность прикоснуться не только к культуре Востока, но и Запада. Я надеюсь, что у меня есть право показать моим соотечественникам подлинную картину жизни человека в нашей огромной державе, как в ее недостатках, так и в несравненно огромных достоинствах, не скрывая и некоторых личных особенностей и трудностей формирования и роста личности.
Многое было достигнуто, многое из задуманного и спланированного было воплощено в реальную жизнь народа. Новая жизнь, - еще не очень совершенная, - такой, в сущности, и быть не может, - строилась и в какой-то значительной степени была построена. Новый человек был воспитан – и тому порукой стала Победа в Великой Отечественной войне 1941-1945 годов – Победа Великого Советского народа. Его армия дошла до Берлина, его солдат водрузил Советское знамя Победы над Рейхстагом. Сила и доблесть россиян опять, уже не в первый раз, спасла Европу от порабощения – теперь уже фашистской диктатурой.
Свобода Европы, купленная кровью сынов России, сегодня оспаривается в вопросе о том, кто же был ее спасителем. Снова появились серьезные попытки пересмотреть историю нашей Родины, историю ее социалистических достижений. Появилось много желающих присвоить лавры побед во второй мировой войне, отдать их вынужденным союзникам России (СССР). Организуются «Суды времени» над героями и победителями, невзирая  на мудрость народа, утверждающего, что победителя не судят. Остается только надеяться, что история – мать справедливая и все расставит по своим местам, каждому отдаст по заслугам.
Я, пишущий эти строки, - лишь один из «винтиков и колесиков» сообщества нашей великой страны, ее народа, его великой истории. Я - не свершивший ничего выдающегося, но всегда пытавшийся идти в ногу со своей любимой страной, хочу поведать о жизни и судьбе рядового гражданина – свидетеля и участника судьбы и жизни семидесятилетнего пути нашего государства. На фоне попыток оболгать нашу историю хочу Правды, и обязуюсь быть искренней и честной в своих воспоминаниях. Пусть моя исповедь поможет кому-то узнать, какими мы были, чем и как мы жили, о чем спорили и мечтали, чего желали и к чему стремились.
Я – только один из представителей рода                «Человек», маленькая песчинка его большой тайны. Но я всю жизнь стремилась к разгадке этой тайны, и, может быть, это кому-то будет интересно, кому-то поможет в выборе средств достижения поставленных целей, в попытках понять и познать себя. Ведь каждый из нас – кусочек этой тайны и часто об этом не подозревает. Каждый из нас - только частичка огромного мира истории под названием «Человек». Каждый из нас – то единичное, в котором и через которое проявляется общее, становящееся еще и особенным, неповторимым.
Да, Человек – тайна. Эту тайну люди разгадывают тысячелетиями. Древние люди, еще в период религиозно-мистического и мифологического, образно-художественного мышления, уже увидели человека как Двуликого Януса, одно лицо которого смотрит в прошлое, а другое – в будущее. Так и живет человек как Двуликий Янус между прошлым и будущим. Прошлого уже нет. Будущего еще нет. А настоящее – краткий миг, прекрасный миг, оценить который у человека не хватает ни сил, ни времени, ни таланта.
Философия Древнего Востока видит формирование человеческого самосознания в решении нравственных проблем. Индия видит человека в стремлении к освобождению от мира внешних предметов и собственных пагубных страстей, в растворении индивидуальной души человека (атман) в мировой душе (брахман). А Древний Китай в лице Конфуция видит человека как существо, наделенное Небом определенными этическими качествами, способного жить в согласии с моральным законом – Дао, стремясь к идеальному человеку.
Начало западной мысли означило период перехода Человека к способности абстрактного мышления. В древней греческой философии есть легенда о том, как Диоген прослыл чудаком, потому что ходил днем с фонарем и на вопрос о том, что он ищет, - отвечал: «Ищу человека». А Сократ считал, что материальным рождением человека занимается его мать (повитуха), а он, Сократ, занят рождением души человеческой, и что человек - это не его дело и даже не его тело – это дух, это его содержание, его стремление к нравственности и красоте. Аристотель видел человека существом политическим, гражданским.
Фома Аквинский пришел к выводу, что нет человека как такового, что есть отдельные люди, а «Человек» - лишь абстракция, - то общее, что принадлежит всем представителям рода людей. А религиозное сознание как господствующее явление Средневековья, поставило человека на колени как «раба Божия» и существо греховное. Центром внимания стал Бог.
Эпоха Возрождения (Ренессанса) поставила в центр внимания,  на место Бога – Человека,  -  подняла его с колен, как существо творческое, способное идти к совершенству в бытии и познании.
У Гегеля Человек – творение Мирового духа, Мировой идеи, через него становится тождественным бытие и сознание, в нем Мировой дух возвращается к себе самому.
Карл Маркс посчитал, что «сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений», в которых «человек удваивает мир …в сознании и в деятельности». Но сути такого удвоения Маркс не оставил и заставил своих последователей искать эту сущность самостоятельно – в родовой природе человека. Но Маркс подсказал, что сущность человека всеобъемлюща, он – «микрокосм», как говорили древние, и потому «нет наук, а есть одна наука, и это – наука о человеке».
Каждая эпоха открывает все новые и новые крупицы истины в сущности человека, успевая сказать что-то новое, о чем еще никто не говорил в истории философии. Но каждый раз мы снова и снова обнаруживаем, что возвращаемся на «круги своя».
Так, двадцатый век, открыв уникальную особенность – асимметрию в работе головного мозга человека, - обнаружил, что завершил новый виток познания, возвратившись к легенде Древних о Двуликом Янусе. Но как по-новому и как глубоко теперь видится эта легенда! В поисках этой глубокой сущности родового человека и мне посчастливилось принять участие. (О.М. Петрашкевич-Тихомирова. Культурология как теория культуры. /М.Академический проект. 2012)
И современная теория культуры, опираясь на все существующие в истории философии взгляды, приходит к выводу, что человек - понятие собирательное, общее. «Человек» – лишь абстракция, философская категория для обозначения всего, что есть мир человека-человечества - существа родового - целого в единстве исторического и логического, чувственного и рационального. И прав Ф.Аквинский – «нет человека как такового». Есть индивиды: Петры, Иваны и Ахмеды. А «Человек» - абстракция, обозначающая род людей как целое, обозначающее многое свойственное миллиардам единичных, обладающих сознанием и речью и потому имеющих историю и логику бытия. Объем понятия «человек» равен понятию «человечество» - в единстве исторического и логического. И с самого начала человек несет в себе два измерения - природного и социального, натуры и культуры, материального и идеального, в чем обретает себя как существо субъект-объектное, изначально удваивающее и мир, и себя в этом мире.
В процессе своей творческой деятельности человек творит и себя и свою собственно человеческую меру бытия – Мораль и Нравственность. Эта мера действует как объективный закон, нарушая который, человек не только становится аморальным или безнравственным, он неизбежно и необходимо идет медленно, но верно, к самоуничтожению. К такому выводу приходят ученые в поисках смысла собственно человеческого бытия.
А люди думают, что каждый из них – человек. А, на самом деле, этот «каждый» - только пол человека (его половина), который рождается как индивид – существо материальное, природное и нуждающееся для продолжения рода в своей второй половине. ОН и ОНА – это единство противоположностей исходного понятия «человек» – это «первокирпичик» бытия человека-человечества, представленного в единстве исторического и логического, абстрактного и конкретного.
Но, обладая душой, индивид способен формироваться как личность, из индивида делаться индивидуальностью, обретая себя как духовное целое. В нем формируются новые собственно человеческие чувства, он учится мыслить по-человечески, обладать сознанием. Его чувства вступают в борьбу со своей противоположностью, противоречат разуму и, вместе с ним, в единстве противоположностей чего-то ищут, чем-то не удовлетворяются, чего-то опасаются, чему-то идут на встречу, что-то отбрасывают, чтобы начать с начала. А где оно – начало, начало начал? - Может быть – в конце концов? А может быть там, где пол человека находит свою вторую половину?.. Здесь и выявляется, что дух человека нуждается в теле и ничего не может свершить, минуя тело – свою материальную оболочку – ту форму, посредством которой выявляется содержание. А содержание идеально по способу существования, и, возникает вопрос, как оно фиксируется и сохраняется в мире материи, если не ограничено ни пространством, ни временем и, вероятно, способно нести информацию о мире в целом! А как это целое связано с индивидом, его душой? Не в ее ли подсознании вся эта информация? Не об этом ли говорит Сократ, когда предлагает человеку познать самого себя, чтобы познать богов и весь мир? И тогда подвалы нашего подсознания бесконечны? И тогда правы те древние, которые предлагали отключиться от внешнего мира, сосредоточиться и получить нужную информацию из этого самого подсознания?!
О! Здесь нас поджидают новые сложности! Рождается ли человек готовым человеком? А если нет, то, что и как делает его таковым?
Как происходит рождение человека как человека? Когда начинается в нем процесс самосознания? Когда, как и под чьим воздействием происходит начало формирования личности? Завершается ли такое формирование на каком-то этапе жизни индивида или с такого этапа начинается умирание духа личности, его деградация? Сколько в этих процессах отведено влиянию общества, а сколько – индивиду? Сколько принадлежит натуре (природе), а сколько - культуре (человеку-человечеству)? А Господу Богу?
И мысли (!) – Человеческие мысли! - Как возникают они в голове? Являются ли они результатом наших внутренних потенциальных возможностей в процессе отражения внешних объектов? Или они возникают как диктант каких-то внешних сил Мирового разума? – И тогда мы – марионетки? Или куклы какого-то кукловода?
«По ниточке, по ниточке хожу я, не желая, -
Отныне я, отныне я – живая!?» -
Все эти и многие другие вопросы носят какой-то мистический оттенок, и в начале ХХ1 века, когда мир не устает удивляться появлению детей с так называемым «новым» сознанием, - детей «индиго», которые умеют извлекать корни из чисел, уже в младенчестве или вдруг начинают говорить на разных языках, вспоминают, как они жили в государстве Атлантида и видят, как в ближайшее время будет вести себя космическое тело - Земля. Все это они могут, но не знают, как и почему это с ними происхо-дит.
Пытаясь разгадать тайну египетских пирамид и многих других подобных им явлений, ученые вновь и вновь возвращаются к идее материальности и всемогуществе мысли. Но чьей мысли? – Поистине, «Верю, ибо абсурдно!», - лучше не скажешь.
Я росла среди людей и детей с обычным, хотя и не равнозначным развитием нашего сознания, и в детстве мне вундеркинды как-то не встречались. Все мои ровесники росли в период строительства мира людей равных и получали в школах доступное всем и обязательное для всех образование и воспитание, позволяющее иметь равные возможности для вступления в систему общественных отношений. Мне повезло: эта система была социализмом. Но и в этой системе были свои вопиющие несовершенства: было насилие не только над телом, но и над духом. В частности, все были нацелены на атеизм, а диалог с Богом, вероятно и вопреки установкам, не миновал никого.

Для  меня – человека  с  логико-психологическим  и  филологическим  образованием,  воспитанного  атеистом, имеющего более   пятидесяти   лет  стажа  работы  с  людьми,  (в  том  числе  около  сорока  лет в качестве преподавателя философии), - эти вопросы продолжают оставаться по-прежнему не только сложными и загадочными, но и повергающими в мистику.
У детей с так называемым «новым сознанием» сегодня наблюдается умение видеть одновременно прошлое, настоящее и будущее. – Я это представляла возможным только в бытии Мирового разума, свойственного какой-то материи - более удивительной и могущественной, чем наш мозг. Мне представлялось, что в мире есть мыслящая материя, которая способна сгустками своего бытия предстать перед нами в образах, дающих необходимую информацию, как это случилось однажды с моей сестрой Соней. Она уже была директором государственного банка Узбекской ССР, когда, однажды, в минуты отдыха в рабочий перерыв, вдруг появился свет в углу темной комнаты, и на фоне этого света возник темный силуэт старухи. Она достала крест из-за пазухи и покачала головой в знак «не нужно». - Соня тогда, удивленная и озабоченная состоянием своей психики, рассказала мне, студентке отделения психологии университета, об этом непонятном явлении, и я, вечно бегущая по каким-то важным делам, с легкостью неизвестно откуда поступившей информации, ответила: «Вероятно, это твое проведение предупреждает тебя о каком-то роковом шаге, где ты возьмешь на себя тяжелый крест судьбы».
А значит, и в судьбе не все случается роковым образом? Значит, и судьба дает нам возможность выбора?
Это было время, когда сестра готовилась к вступлению в брак с очень сложным человеком. И крест, показанный тенью старухи, предостерегал сестру от рокового шага? Ее дальнейшей жизненный путь был действительно тяжелым, даже трагическим. (Достаточно вспомнить, что он был старше нее на двадцать лет, а умерла она мучительно, и раньше него лет на десять). Люди умирают, а тайны бытия остаются с нами.
И какая материя обладает способностью видеть будущее и передать о нем информацию? - Однажды я решила, что это - материя поля. А если учесть, что разновидностей «поля» много, то возникает вопрос о разновидностях деятельности обладателей такого «полевого» сознания, о возможностях людей, в которых вошла и задержалась такая материя, об их творческих возможностях – добрых или недобрых? Такие мысли уводят в мир «неведомого», и надо сказать «Стоп!»: дальше – только фантазии и мистика.
А сколько загадочных возможностей непонятного и мощного влияния духа на тело, невероятных возможностей памяти моих современников, способных быть чуть ли не живым компьютером? Сколько мы знаем сообщений о  так называемых психологических опытах по оказанию влияния на психику присутствующих людей или находящихся на далеком расстоянии и управляемых по радио или с помощью телевизора, как это было у Кашпировского? (Он позволил продемонстрировать по телевизору сеанс гипноза на больших расстояниях, под влиянием которого прооперировали больную: женщина была обречена, так как не переносила обезболивающих средств, а без них могла бы только скончаться от болевого шока в момент операции.) Но сколько шума было поднято вокруг этого опыта?!
С некоторыми представителями таких удивительных людей мне посчастливилось встретиться и не только на демонстрации их психологических опытов, но в личных контактах. Это такие имена, как Юрий Горный и Вольф Мессинг. Судьба позволила мне с ними встретиться, чтобы узнать, что их влиянию можно и не подда-ваться. Мне посчастливилось даже провести некоторые опыты и беседы о характере и механизме действия их таланта, их удивительных демонстраций опытов с людьми. Какие-то крохи этих загадочных способностей, по воле Бога или прихоти природы, очевидно, достались и на мою долю, о чем я, неожиданно для себя, узнала из разговора с Юрием Горным и из опыта во время встречи с Вольфом Мессингом.
В нашей беседе с Юрием Горным, состоявшейся после его представления в клубе железнодорожников города Актюбинска, он вдруг остановился с вопросом: «Почему я Вам рассказываю о том, что и как я делаю? Я этого никогда и никому не говорил». А потом, чуть задумавшись в недоумении, - продолжил рассеянно: «Ведь все это вы умеете делать сами?!» - Я ответила, что он ошибается, что таких талантов я за собой не замечала. А он пытался меня переубедить. Впоследствии я смогла убедиться практически, что элементы таких способностей действительно есть, и, вероятно, не только у меня, но у многих людей, которые об этом не догадываются или, догадавшись, начинают использовать свой дар далеко не в высоких целях.
С тех пор эти удивительные факты бытия толкают к размышлениям на тему о том, что же достается нам в наследство от наших предков, что дарует нам природа и что дано Всевышним? Что есть загадка природы, а что - сюрприз проведения? Что мы берем от общества, и что можем дать обществу? (Поистине, пути господни неисповедимы!).
У всех этих вопросов в науке нет сколько-нибудь убе-дительных ответов, и человечество не устает их искать, попадая каждый раз то в тупик, то на территорию заблуждений. А каждый единичный его представитель, рискнувший вырваться из «первой природы» (натуры), чтобы достигнуть собственно человеческого уровня бытия в системе «второй природы» (культуры), - обречен. Он так и уносит с собой в небытие свои вопросы и муки своих чувств и дебри размышлений в поисках ответов на загадочные вопросы бытия.
Когда-то людей с такими, как у Кашпировского, способ-ностями, преследовали и сжигали на кострах. А теперь, - одни их сторонятся или побаиваются, - другие, - идут на сближение и жаждут чуда. Обладатели же таких способностей стали часто использовать этот божий дар далеко не в добрых целях, а в целях обогащения и мошенничества в самых разных, часто преступных целях против человека, его духа.

Приступив к написанию этой книги, я ставлю перед собой задачу - оставить свои размышления и наблюдения о путях развития личности, подвергнув анализу события собственной жизни и, жизни своей семьи, своего поколения, своей страны, подняв эти размышления на уровень самосознания. Впрочем, такой анализ я пыталась делать всегда, но, как говорят в философии, в системе «себе бытия», считая невозможным представить личное достояние для обозрения. Я не сберегала своих записей, и теперь приходится опираться на память, а она, (увы!) не совершенна, и я прошу за это прощения у моих чита-телей. Правда, закономерности объективного бытия общественной жизни я рассмотрела в книге «Культурология как теория культуры», а теперь предстоит попытка рассмотреть проблемы личности.

Сегодня, на «финишной прямой» своей личной жизни, пред-ставляя обозрению читателя не только себя, но своих друзей и товарищей, свое время – такое бурное, - то трагическое и жестокое, то победоносно счастливое, - я хочу верить, что все с нами происходящее дает надежду на возможность движения к рождению и созданию более совершенного человека. Необходимы более совершенные общественные отношения, позволяющие надеяться на возможность воспитания счастливого и справедливого человека-человечества. А, возможно, это – мистика, несбыточная мечта. Ведь наша огромная страна распалась на многие самостоятельные государства, и теперь должно пройти немало времени, чтобы вновь соединиться, если это еще и возможно. Ведь жизнь планеты Земля сегодня формирует новое великое социальное единство – Человечество. Поистине, был прав тот мудрец, что сказал: «Чтобы объединиться, - нужно сначала размежеваться». А соединяться на добрых началах сегодня, в ХХ1 веке, необходимо человечеству в целом. Оно рискует исчезнуть по причине собственного недоброго и негармоничного отношения с миром природы.
Наука археология утверждает, что наша цивилизация уже пятая  на Земле. Значит, четыре (а возможно и больше) предыдущих не справились с коварством человека в отношении с природой и были уничтожены характером объективных законов или волей Создателя? И кто Он – Создатель нашего космического инкубатора, где все взаимосвязано и, возможно, все обладает способностью мыслить? И действовать?

Так что же такое – Человек? - Совершенство, сотворенное Богом? Или чудовище, сотворенное собственными руками в системе общественной жизнедеятельности? Совершит ли он шаг к гармонии?

«Человек» – самая широкая категория, равная по объему другому понятию – «Социальный уровень движения материи», категория, представляющая единство исторического и логического, абстрактного и конкретного в процессе становления и выражения этого уровня. Нет человека как такового. Есть Петров, Иванов, Сидоров…- индивиды. А «Человек» - абстракция, категория собирательная, представляющая множество признаков в понятии человечества как целого в единстве всех форм и уров-ней его бытия. Человек - это бесконечный процесс круговорота от индивида к роду и от рода к индивиду. Это процесс бесконечного становления самосознания существа родового. - И все же - «Обезьяна – ключ к пониманию человека»? – Эта мысль была высказана в Х1Х веке, она была утверждена эволюционной теорией Дарвина. Но все течет, и все изменяется. Меняются и взгляды ученых.
Ныне – в ХХ1 веке - ученые пишут об эволюции космического, Вселенского плана: «Структура Вселенной, законы ее эволюции и существование человека находятся в соответствии друг с другом. …Человек рождается в нашей спиральной галактике, осуществляет свою жизнь в земной биосфере, затем возвращается в галактику в виде голограмм, несущих всю информацию о нем. …Антропоцентрическая концепция космоса рассматривает космос как исторический процесс, целью и конечным итогом которого является человек. …Человек и космос  неразделимы,  и для «человека никогда не наступит преждевременный конец», если «не рухнет сама Вселенная» (фон Дитфурд). …Он (человек) появляется в процессе эволюции Вселенной и затем принимает ответственность за свою судьбу  и  судьбу  всего  космоса».  (С.А.Лебедев,  А.И.Панченко.  Ноосферная картина мира. /Журнал «Человек» № 5. 2010).
Такова точка зрения современных ученых.
А  каков  был  путь  к мышлению такого рода? - Ведь оно не дано нам  от  рождения?  Оно – благоприобретенное  сокровище  человека общественного,  деятельного. И  дана  ли  каждому  индивиду возможность  пройти   этим путем?  И можно ли мысленно вновь пробежать по его вехам?
Мы уходим, как уходили наши отцы и деды, завещая нам бе-речь себя и свое Отечество, свою Планету. - Земля - наш дом род-ной, наш корабль, бороздящий просторы Вселенной. Земля тоже нуждается в защите все от того же хищника - человека, возомнившего себя хозяином Вселенной. А этот «хозяин», устремившись в космические дали, еще не познал глубины своей планеты и даже своего бытия как бытия культуры.
 Мы все еще бьемся с непониманием того, что Восток и Запад в культуре человечества – не географические понятия, не стороны Света, а диалектические категории, указывающие на единство противоположностей культуры человечества. Это такие противоположности нашей глобальной культуры, нарушая взаимодействие которых, мы разрушаем культуру человека-человечества, ускоряя ее погибель. Разрушая культуру Востока как якобы  отсталую, представители Запада вызывают огонь на себя, действует БУМЕРАНГ, предупреждая о возможной и даже неизбежной гибели и нашей цивилизации. – Таково положение вещей в современном самосознании человечества, обезумевшего в стремлении накопления капитала. А как важно  понять,  что  наша  планета  Земля – это  райский  уголок  космоса, который  нуждается  в  бережном  к  себе  отношении.  Но  Человек-человечество  варварски  обращаясь с природой,  уничтожает  все живое, а  значит,  и  самого  себя. Ведь культура в ее глобальном представлении есть диалектическое единство ВОСТОКА и ЗАПАДА, где ЗАПАД – свое иное ВОСТОКА, а ВОСТОК – свое иное ЗАПАДА. Такое единство противоположностей с трудом пробивает себе дорогу в самосознании человечества, особенно в умах и делах  так называемой «элиты», жадной до золота, капитала.

Но приступим к изложению задуманного – единичного во многом.


                НАЧАЛО  ПУТИ
               
                ТАШКЕНТ. УЗБЕКСКАЯ  ССР

От чистого истока,
В прекрасное далеко,
Я начинаю путь.
                Ю. Энтин

        Начиная повествование, мы должны заявить о том, что, будем говорить не о вещах нас окружающих, а о нас самих, о нашем сознании и самосознании, о путях формирования человека как собственно человека – существа родового, социального, мораль-ного.
Обидно, что я не знаю своей родословной. Мои сведения о предках заканчиваются на родителях моих родителей, да и то только по женской линии. Прежде я об этом не задумывалась, а сейчас хотелось бы знать больше. Вероятно, мое незнание родословной связано с особенностями «революционного» представления о чистоте происхождения, - почему родители никогда и не касались этих вопросов. - Допускаю мысль, что отец не случайно увез свою семью на окраину России, названной Советским  Союзом, увез, чтобы  жить в обстановке, о которой народ  создал вековую мудрость: «До Бога – высоко, до царя – далеко. А мы сами ведь с усами, - так мотай себе на ус».
Я благодарна отцу за то, что родилась в благодатном краю – в Узбекистане – в стране высокой и древней культуры, позволившей мне естественно и необходимо соприкоснуться с культурой ВОСТКА.  Это, вероятно, имело судьбоносное значение в моей жизни. Я получила  высшее  образование  в  Ташкенте-столице Узбекистана, где  достаточно  плотно  рядом  с  восточной соседствовала культура  западная, где в годы войны в нашем университете вели занятия профессора и преподаватели  Москвы и Ленинграда.


 
         
Дед Георгий и зять Миша               
               
 
 
Петрашкевич Михаил
Михайлович
 
Петрашкевич (Равдина)
Екатерина Георгиевна
Отец - Михаил и мама – Екатерина 
Георгиевна
   Мои ближайшие предки (спасибо отцу) остались в фотографиях, которым уже пошла вторая сотня лет.   

  С  самого начала повествования прошу прощения у моих читате-лей за то, что здесь будет часто встречаться мое «Я», но нет другого местоимения, в котором бы росло, формировалось и зрело мое самосознание, соприкасаясь с самосознанием человечества.
Я родилась, можно сказать, - уродом, - с необычно большой головой и с нависшим над глазами выдающимся вперед широким лбом. Мама горько плакала. Врачи говорили, что головка выправится, но мама была безутешна.
Раннее детство я провела в благословенном краю – в родном и милом моему сердцу Ташкенте, где солнце летом печет нещадно, но одаривает мир благоуханием цветов и ранних плодов – овощей, ягод и фруктов. В этом чудесном краю – обилие не только жары, но и прохлады от тени, бросаемой деревьями, растущими вдоль улиц по обеим сторонам которых текут ручьи по канальцам, называемым арыками.
Раннее детство прошло  в  краю,  где  заборы  называются  «дувалами», сложенными из глины, а по улицам шагают красавцы верблюды, запряженные в повозки, называемые арбой. Колеса у маленькой арбы такие большие, что каретка с возницей поднимается высоко над землей, и ее можно легко видеть маленькому человечку со двора через забор, никак для этого не напрягаясь. Арба медленно и важно двигается по дороге, погружая свои колеса в глубокую и легкую, как пух, горячую пудру пыли, зовущую пробежаться босыми ножками на другую сторону улицы, преодолевая боль, вероятно, сравнимую с хождением по горячим углям. Сверху на арбе сидит, как на троне, возница в тюбетейке, всегда готовый вступить в беседу и поделиться с ребенком гостинцами из ягод и фруктов, и восточных сладостей, приготовленных для базара.
А на базаре – на восточном базаре – море красок, ароматов, удивительных звуков, забавных и лукавых припевок, поговорок, криков зазывал, торгующих разными восточными пряностями. Помню такую веселую шутку, кидаемую на русском языке с прелестным и нарочитым узбекским акцентом:
Подходи народ – свой огород –
Половина сахар, половина – мед.
А потом с лукавой улыбкой и - потише:
«Половина – правда. Половина – врет».
Это было время, когда Советский Союз развивался и рос: двигался по восходящей в развитии духовной и материальной культуры. - Время, когда русских встречали радостно и уважительно. И на восточном базаре можно было услышать веселую частушку - все с тем же узбекским акцентом на русском языке:
Базар большой, там народу много –
Русский девушка идет – давай дорога.
Милый, родной Узбекистан, ныне отстроенный после землетрясения содружеством союзных республик красавец Ташкент, где теперь каждый дом и каждая улица имеют краски культурных традиций народа, строившего этот район. Мой Ташкент, где на улице Александра Невского под номером 35 остался теперь уже старый дом, построенный руками родителей. Мимо нашего дома шла улица, ведущая к русской православной церкви и кладбищу. Видимо, это накладывало своеобразный отпечаток на формирование самосознания, вызывая тревожный вопрос об отношении мира и Бога.
Бабушка раза два брала меня с собой на воскресные службы, но все, что я помню, - это царственно-золотая красота храма, красивый грудной голос священника и торжественная тишина прихода.
Теперь слева от церкви и чуть позади храма находятся могилы моей семьи; родителей и сестер. (Брат Борис похоронен в Самарканде).

Восприятие природы было всегда сильнее всех других картин. Это был наш милый сад, где росли и зрели и радовали нас (детей) плоды фруктовых деревьев. Яблони, вишни, черешни, сливы и персики, а еще высокое и могучее ореховое дерево, щедро одаривающее нас грецкими орехами, которые падали на землю, разбрасывая половинки горьких зеленых шкурок, оставаясь в твердой оболочке. Ветви орешника лежали на крыше дома, – на плоской крыше его пристройки, где была кухня. Там, под лучами солнца, они становились калеными орехами.
Помню, как я, в возрасте примерно двух с половиной или трех лет, забралась на эту крышу по лестнице, кем-то приставленной к дому и забытой, - забралась и пошла за голубкой к трубе, где нашла маленькое потерянное голубкой яичко, лежавшее на перекладине кровли, вздымающейся выше всех. Это мое первое восхождение на высоту стало возможным, потому что мои главные воспитатели и няньки - сестра Женя и брат Борис - находились в школе на уроках. Лестницу, очевидно, тоже забыли они, когда лазали за орехами. А я смогла проявить свою инициативу в поисках приключений. Я еще не знала, что инициатива наказуема.
– Там, на крыше, – на самой высокой ее части, меня и увидела с другой стороны улицы из окна своей квартиры моя родная тетка – мамина сестра Шура, - вероятно, и моя спасительница. Мама и Шура жили рядом и были очень дружны.

Вот такими мы были в то самое время 1935 года.
 
Ольга, Борис и Женя

Меня ласково поманили к себе мама и тетя, а я, ободренная ласковым тоном голоса, почувствовала одобрение и, по дороге к рукам мамы, завернула к вишневым веткам другого дерева, сорвала вишенку и только потом почти побежала по крыше к маме, стоявшей на верхних перекладинах лестницы. Это было первое мамино испытание чувств с непредсказуемым ребенком. Потом их было много, прости меня, мама! А это был первый, да, пожалуй, и последний родительский шлепок, заслуженно заработанный мной: инициатива всегда наказуема, но в тот момент этого еще нельзя было понять. А понять хотелось многое.
Мамина сестра Шура или Саша, Александра и ее семья жили напротив нас – через дорогу, покрытую той самой горячей пудрой пыли. Мы звали нашу тетю «Тетя Саша», а жизнь и семья этой тети были для меня тайной другого мира. Я перебегала дорогу и оказывалась в этом другом мире, где был дом с большой длинной верандой, поделенной на две квартиры двух семей, а длинный двор уходил в какой-то сад. Но туда я уже не бегала, этот сад был незнакомым местом. Мне было с чем разбираться и на этой территории.
Это был мой близкий, но и незнакомый мир
 
Тетя Саша, Шура – Александра Лида, мама Шура и маленькая Тамара

Тетя Саша была красивой и доброй, У нее было две дочки – Лида и Тамара. Тамара была прикована к постели, но этой большой беды я совсем не знала. Я не помню, чтобы бывала в семье тети: вероятно, от меня скрывали картины жизни тяжело больной маленькой Тамары. А сейчас я понимаю, что там не все было благополучно: помню только один случай, как тетя скрывалась от своего мужа, а мои папа и мама ей помогали - прятали ее в моем любимом уголке за шифоньером. Наверное, меня оберегали от житейских несовершенств.
Но многое было загадочно интересно: старшая двоюродная сестра Лида была постоянно связана с музыкой, и в их доме звучали таинственные звуки рояля и голоса оперных певиц. Это было загадочно и непонятно, но привлекало внимание. Я любила наблюдать и слушать эти звуки, находясь во дворе возле дома. Это была не совсем такая, как наша, семья тети Саши. Из музыкальных
инструментов у нас дома была только гитара, под которую сестры пели на два или  три голоса. (Я хорошо запомнила и позднее мог-ла воспроизводить два голоса песни «Вечерний звон»)
Материально мы жили скромнее, мама не могла, при наличии шести детей, позволить себе дорогие фотографии и музыкальные инструменты. Но зато у нас был свой дом и двор, и сад, где мы жили и работали, поддерживая порядок в доме и сезонные работы в саду.

А рядом с тетиной квартирой жила еще одна удивительная пара совсем взрослых, даже пожилых людей: у Тамары Николаевны был красивый муж, и они всегда ходили вместе, держась под ручку. Детей не было, а были у них две голенькие маленькие собачки, которых они тепло одевали, когда наступала зима. (Собачки мне не нравились – все наши собаки жили во дворе и имели теплые шубы из собственной шерсти). Тамару Николаевну и ее мужа я видела часто, и из моего дошкольного детства я вынесла еще одну загадочную и непонятную фразу, часто произносимую этой парой: «На жизнь нужно смотреть философски». Мне казалось, что они видят жизнь как-то совсем не так, как другие, и мне хотелось узнать, - как? И, как я теперь понимаю, - для этого мне понадобилась целая жизнь.

А в нашем прекрасном саду вместе с деревьями и цветами росли и зрели мы – дети наших родителей.
У всех в доме были свои обязанности. Дом нужно было содержать в идеальной чистоте и порядке. Отец следил за этим строго. В значительной степени эти требования зависели, видимо, от того, что  (ко времени моего и младшей сестренки появления на свет) отец переболел туберкулезом и вылечился. (Как говорили врачи, - «легкие зарубцевались»). Но гигиена стала повышенным требованием в семье. Помню, что воскресный день был всегда отмечен тем, что отец собственноручно обрабатывал влажной тряпкой, смоченной в карболовой кислоте, все ручки дверей и предметы, которых он мог касаться. Нужно отдать ему справедливость и низкий поклон за его гигиеническую строгость: никто из членов семьи не был заражен этим страшным недугом.
Требования отца выполнялись беспрекословно.
Еще я помню длинную красивую дорожку через сад - от калитки до порога нашего дома. Дорожка была выложена из красного кирпича: серединка ее имела форму кирпичиков, положенных горизонтально, а края из таких же кирпичей, положенных вертикально. Кирпичи были чисто вымыты, а по обочинам росли рядами ирисы и флоксы. Вокруг большой раскидистой яблони какого-то раннего сорта, окопанной ровным кругом, росли и цвели маргаритки, а под окном папиной комнаты-кабинета росли фиалки – необыкновенно ароматные и яркие.
Помню большой обеденный стол в комнате для гостей и семейных обедов. За этим столом свободно размещалась семья из шести детей и их родителей, включая бабушку и дедушку. Этот стол был иногда кровлей для тех, кто в узбекские жаркие и душные ночи, укладывался спать на полу. Помню, как нас с младшей сестренкой Нелей и вместе с добрым, мудрым и ласковым дедом укладывали спать под этим столом, и мы засыпали под тихий говор дедушкиных сказок.
Нас было пять сестер и один брат.
Сестер звали в порядке возраста – Раисой, Софьей, Евгенией, Ольгой, Надеждой, а брата звали Борисом. Младшая узнала, что она Надежда только тогда, когда получала паспорт. Все звали ее Нелькой или Нинель – такое имя было выбрано коллективно по ее рождению, а возможно и раньше… Папа вынужден был вроде бы согласиться с мнением детей, но, как оказалось, сделал по-своему, - записал ей имя, выбранное им самим, - Надежда.
Сестры ухаживали за садом и домом, обеспечивая чистоту и порядок по строго заведенным отцом правилам жизни семьи. Все учились хорошо и радостно, исключая Раису, которая почему-то училась со слезами. Трое из сестер – Соня, Неля (Надежда) и я получили высшее образование. Рая, после окончания школы, поступила на работу телефонисткой в управление железной дороги, где была всегда на хорошем счету, достаточно быстро получив ответственную должность старшей…
Соня в годы войны работала управляющим государственного банка Узбекистана, несла тяжелую мужскую ношу военного времени, справлялась с честью, хоть имела массу смешных моментов, когда ее, выглядевшую просто девчонкой, деловые люди принимали за секретаря управляющего государственным банком Узбекской ССР.
Брат Борис, пройдя дорогами войны, вернулся домой, но закончил жизненный путь трагическим уходом. Он очень любил семью, и пожертвовал собой во имя ее, т.е. нашего с сестрами и мамой благополучия. Мир праху его. Он был талантливым человеком, умел располагать к себе людей, пользовался их доверием, умел быть на уровне, находясь на разных уровнях бытия человеческого – от рядовых тружеников до министров. Но уступить тем, кто жил преступно, кто хотел жить и жил не по сред-ствам, а желал «таскать каштаны из огня» чужими руками, он не смог. И… ушел!
Женя закончила десять классов, когда началась война, и, получив аттестат зрелости, ушла в армию. Она служила оружейником в Чугуевском  летном  училище,  откуда ее «однополчанин» – пилот Кожедуб - бежал на фронт вместе с самолетом. Он бежал из училища воздушным хулиганом, а остался в памяти народа трижды героем Советского Союза. А в памяти нашей семьи остался рассказанный нашей сестрой эпизод его воздушного хулиганства: зимой, когда женская часть училища мерзла в своих казармах, девчата однажды увидели странный самолет, из которого торчали какие-то корявые концы саксаула. Это, как оказалось, были дрова – подарок девчатам для отопления казарменного помещения маленькими печками - «буржуйками». (Но как этот воздушный хулиган посадил самолет в заросли саксаула, нагрузил его дровами и поднял в воздух?)

Судьба Нели-Надежды была не самой благополучной. Закончив учебу на географическом факультете университета и получив диплом, она почти не работала по специальности, получив инвалидность по общему состоянию здоровья. Будучи очень общительной и доброй, обладая большой тягой  к  прекрасному, она имела более чем достаточно друзей и поклонников, относящихся к ней нежно и бережно. Но брак она зарегистрировала только за несколько лет до смерти, опасаясь родить детей с болезненной наследственностью, наградив их теми же недугами, какие носила в себе. Она выехала с мужем в Австралию, где  у  нее неожиданно обнаружилось смертельное  заболевание, где  и  завершился  ее  жизненный  путь.  Прах, согласно ее воли, был захоронен в Ташкенте рядом с могилами родителей и сестер. Сейчас, когда я пишу эти строки, все мои родные  уже  ушли в мир иной, а я чувствую себя в долгу перед их памятью.

Фотографии моих близких могут поведать об их характерах и о времени и формах их коллективного досуга на реке Чирчик или на Комсомольском озере в Ташкенте. Это озеро они создавали (копали) своими руками, когда по субботам вся молодежь города выезжала на комсомольские субботники. Я тогда еще была маленькой, но позднее отдых на этом красивом искусственном озере был и моим досугом. Студенческие годы остались в альбоме фотографиями, сделанными моими товарищами по учебе и отдыху.

 
На речке Чирчик – Борис, Женя, Соня и наши соседи по дому.
Володя между Женей и Соней и Лида (крайняя справа) - Готфриды.

 
А это я – студенткой – на Комсомольском озере

Старшие сестры были очень дружны с соседями, поселивши-мися во второй, к тому времени проданной, половине дома, где была размещена семья Лиды и Владимира Готфридов,- брата и сестры,   эвакуированных из Эстонии, занятой немцами. Владимир вскоре ушел на фронт и прислал сестре Соне свою фотографию крупным планом красивого и мужественного воина с надписью на обороте: «Эту голову я даром не отдам». После смерти отца – Петрашкевича Михаила Михайловича – (он умер рано - в 1943-ем году, в возрасте пятидесяти трех лет) - на Соню фактически легла ответственность главы семьи, несущего основную ношу материальных забот. Помню, как мы с младшей сестренкой долго не могли уснуть, ожидая, когда поздно вечером Соня, вернувшись с работы, принесет нам по пончику, чтобы утолить голод.
Мама – Петрашкевич (Равдина) Екатерина Георгиевна после смерти мужа полностью выполнила завещанное им поручение по обеспечению прожиточного минимума семьи: отец завещал сначала продать все из дома, а когда продавать будет нечего – продать и дом. Переживете войну, - будете жить.  Было трудно. Брат был на фронте. Сестра Женя служила в Чугуевском военном училище оружейником. Я училась в школе, а Неля (Надежда) еще росла и не отличалась богатством здоровья.
Продажа дома, построенного руками отца, - дома, где каждый уголок был родным и добрым, где память отдыхала в деталях труда и творчества семьи, где у каждого были свои обязанности и свои радости, была делом печальным.  Мама, награжденная медалью «Мать-героиня», была почти невидимой, почти никак не влияющей на повседневность бытия (так, по крайней мере, казалось), а в доме все и всегда дышало ее заботами.  Отец отсутствовал, уходя на работу рано, и возвращался чаще после полуночи (так работала вся страна, так работал Сталин, и гасли окна рабочих кабинетов, когда гас свет в кремлевском окне кабинета «отца народов»).
- Продажа дома была делом духовно сложным. Но я не помню никаких переживаний моих сестер и мамы  в  вопросах материальных претензий какого бы то ни было дележа. Их не было, вероятно, потому, что и ценностей (материальных) тоже не было – все, что можно было унести, вполне умещалось в мудрости древних: «omnia mea mecum porto” - все мое ношу с собой.
 
Мамины сестры - Александра,
Мария и Анна
Помню, что часть денежных средств от продажи дома мама отдала своим сестрам – нашим родным теткам. С ними вместе мы встречали праздники и пели, традиционно и дружно, на два-три голоса, за праздничным столом. Их было четыре сестры: Анна - мамин однояйцовый близнец, Мария, Александра, с которой мы знакомились выше, и наша мама – Катерина.
По праздникам, как правило, все собирались за столом в нашем – теперь уже проданном – доме, где заботы тоже ложились на плечи мамы. Она любила  свою большую семью.




Но мама! Милая, тихая и добрая мама! Она никогда не жаловалась, а мы не всегда понимали, как ей трудно. Позднее, когда я уже стала мамой сама, наверное, пришло какое-то из состояний самосознания: - то ли ко дню восьмого марта, то ли ко дню маминого рождения, я отослала открытку с моим стихотворе-нием-письмом.
Но и эта открытка не дошла до адресата своевременно: видимо, кому-то понравилась на почте. (У автора же не хватило ума вложить открытку в конверт). Стихи опоздали как минимум на год, когда редактор институтской многотиражки АГМИ (Актюбинского государственного медицинского института, позднее ставшего Академией), где я работала уже преподавателем философии, поместил их на страницах газетки «МЕДИК». Этот экземпляр газеты я отослала из Актюбинска в Ташкент. Вот какой была наша мама в те годы, когда я послала ей это письмо.
Дорогая, милая мама!
Не грусти, что редко пишу,
Не ругай меня, что упряма я,
И, как в детстве, всегда спешу. О тебе я помню, родная,
И учусь сноровке твоей.
Что ни делаем мы, я знаю, -
Мы в долгу у Вас – матерей.
 
Мама с правнучкой Танюшкой Мы росли в тяжелые годы,
И в разрухе военных дней
Ты осилила все невзгоды,
Воспитав пятерых детей.

               
И советам твоим мы внемлем:
Ты учила счастливым быть,
Ты учила родную землю,
Облака и людей любить

 Мы желаем тебе, родная,               
Много радостных, светлых дней.
Я тебя, мой друг, поздравляю
От твоих пяти дочерей.




Да, нас оставалось только пять дочерей, брат к этому времени уже умер трагически.

 
Раиса
София
Женя
Ольга
Надежда



А жизнь продолжалась. Время было трудное, но счастливое! Люди постоянно ощущали заботу, как тогда говорили, партии и правительства; и каждый новый год становился по всем показателям  лучше предыдущего. Росла и крепла экономика страны, вместе со страной росли и мы – дети, росли и тоже крепли. Это было время настоящего коммунизма - настоящей заботы государства о людях и людей друг о друге: точнее – это был социализм.
Как много нареканий в адрес партии, Советского правительства и Сталина мы слышим сегодня, после го-сударственного переворота девяностых годов. Но на фоне нынешних безобразий дикого российского капитализма (полного морального разложения, разгула власти чиновников и олигархов, ежедневных сообщений о заказных убийствах, террористических актах), на фоне пропаганды сексуальной свободы и фактически порнографии в рамках телевиденья (даже фактов национальной неприязни!) - трудно не понять политику ссылок,  расстрелов и гонений со стороны сталинского руководства. Как говорят в народе, сегодня «осталось много недобитых, называемых «вра-гами народа» и продвигающихся наверх  к  браздам правления. А если еще добавить прозвучавшую на днях информацию о том, что за годы режима так называемой современной «свободы» и «демократии» население вымирает: численность его сократилась за 10 лет на миллионы, то можно понять, что нет оправданий режиму, пытающемуся доказать свое превосходство перед социализмом. (Такие потери населения возможны, пожалуй, лишь в годы войны) А недавно по телевиденью сообщили, что наша Россия стоит на первом месте по количеству разводов и по количеству людей, умирающих и погибающих по разным причинам. Мы теряем каждый год по миллиону наших соотечественников (так говорит статистика).

Отец до конца жизни был и оставался коммунистом и членом партии, он был коммунистом по убеждению, но, видимо, сторонился тех страшных мер и черных будней и ужасов революции и гражданской войны, которые, спровоцированные Антантой, стали неизбежным итогом и гражданской войны, и попыток досрочного строительства коммунизма волевыми методами.
Со смертью папы, с продажей родного дома и переездом на новое место жительства – в центр города Ташкента - окончательно завершился период раннего, безоблачного детства, богатого чув-ственными восприятиями природы, семьи и мира в целом.

ШКОЛА
Учитель! Перед именем твоим
                Позволь смиренно преклонить колени
Н.Некрасов

Пришло время, когда образные и красочные картины мира начинают оформляться в словесные и понятийные формы. Но дет-ство еще крепко держит душу, еще небо очень голубое, еще ночи Востока    необыкновенно  звездные, а люди очень загадочные, очень разные и очень хорошие. Позади первые два класса обучения в школе № 61, где мы проживали в своем доме по улице Невского 35. Затем - переезд в центр города - на улицу Чимкентскую, дом 21. Новые подруги, другая школа – наша замечательная и незабываемая 110-ая, - новые заботы и первые шаги в сознательную жизнь.

Моя школьная жизнь была щедро и ненасильственно, а есте-ственно и бытийственно, нашпигована физкультурными тренировками тела и интернациональным содержанием духа. Моя духовная жизнь формировалась на книжных идеалах и образах, начиная с русских народных сказок и сказок А.С.Пушкина, где «русский дух», где «Русью пахнет». Параллельно и рядом были узбекские народные сказки и великолепный восточный юмор. А дальше - бесконечная вереница сказок Андерсена и братьев Гримм, русский вариант английского «Дома, который построил Джек», достаточно рано появившийся и на всю жизнь ставший любимым Омар Хайям, открывающий вдруг неожиданные истины:
До рождения ты не нуждался ни в чем,
А  родившись, нуждаться во всем обречен.
                Только сбросивши гнет ненавистного тела,
                Снова станешь свободным, как бог, богачом.
В целом, мое духовное становление плавно переходило от диспутов в школе и во дворце пионеров к мировой классике в стенах университета на филологическом факультете – отделение логики и психологии - в коллоквиумах и семинарах учебного курса. – Таков краткий путь моего становления в период всеобщего и бесплатного доступа к народному образованию. Но развитие сознания и самосознания не заканчивается годами обучения. Учится человек и тогда, когда учит других и когда решает проблемы отношений с другими. Этот процесс равен процессу жизни, и на его деталях нужно, вероятно, остановиться подробнее.
Бытие тела и бытие духа земного человека – не два бытия, а единое бытие противоречивого «субъект-объектного» человеческого существования. И это противоречие мучает нас всю жизнь, и на каждом его этапе требует внимания и достойного человека разрешения назревающих или внезапно возникающих проблем. (Во всяком случае, «гнет ненавистного тела» мне приходилось сбрасывать не в переносном смысле, но об этом ниже).
 А, поднявшись, в конце концов, на уровень теории в состоянии духа, я, кажется, пришла к выводу, что чувства восходят к телу как материальному и рождают ОБРАЗ, а разум восходит к сознанию как идеальному и рождает ПОНЯТИЕ. Но эта мысль, возможно, и не совсем верная, не была ясно высказана ни в каких моих ранних работах, которые, в общем-то, никем не принимались и не понимались. А потому и не печатались. Вероятно, они страдали несовершенством в словесном выражении, и я должна быть благодарна, что мне не случилось участвовать в макулатурном творчестве, так засоряющем печатный мир. К тому же я скоро пришла к выводу, что связь чувственно-образного отражения мира с телом также идеальна по способу бытия, как и понятийно-логическое отражение. То и другое базируются в асимметрично работающих полушариях головного мозга, не вызывая переуплотнения, оставляя много свободного места для новой информации. Но до этого понимания нужно было дойти, дожив до окончания первой половины ХХ-го века, и еще долго искать формулировки для выражения сути такого открытия, в котором естествознание ХХ-го века прояснило суть легенды Древних греков о человеке как Дву-ликом Янусе.
А вот что я поняла очень рано, так это - каким бы делом мы ни занимались, будь то проблемы отцов и детей или наставников и воспитанников, или - бытия и сознания, - проблемы отношений мужской и женской половины человека нас не оставляют никогда, не считаясь, порой, с нашими желаниями. (Возникновению такой мысли, вероятно, была причина, связанная с семейной драмой моей сестры Жени и событиями в семье тети Саши с ее очень ревнивым мужем)

Но мне повезло уже в раннем детстве окунуться ес-тественно и ненасильственно в широкий мир многона-циональной среды нашего огромного Российского общества. Мне посчастливилось увидеть своими глазами особенности национальных отношений как в системе общей культуры быта, семьи, так и культуры отношений мужской и женской половинок представителей разных национально-стей. Тому способствовали даже тяжелейшие события родины - война и масса эвакуированных в Ташкент наших сограждан с территории военных действий.
Мне случилось наблюдать характеры и образ жизни людей необыкновенно пестрого национального состава нашей огромной родины. Это были образы престарелых мужчин, прибывших с эвакуацией из мест Кавказа и, как правило, работающих чистильщиками обуви в мире «холодных сапожников» на улицах Ташкента. Они привлекали мое внимание какой-то непривычной экзотикой обращения к прохожим, приглашая почистить или починить старую обувь, а заодно и мелодично и в рифму пригла-сить в гости в родные места. Это – последнее, казалось, звучало как знак благодарности что ли, за гостеприимство в период тяжелых военных действий в родных местах. (В школе и в нашем классе появились дети эвакуированных родителей.)
Семьи грузин, латышей и эстонцев, армян и украинцев были приняты в семьи жителей Ташкента и жили дружно, обмениваясь информацией культуры и быта. С их подачи мы тоже напевали трогательные куплеты:
Ереван мой милый. Всех зову сюда,
Здесь хороший воздух, чистая вода.
Персики, лимоны, сладкий виноград…
Приезжайте в гости, мы будем очень рад.
Или:
Я чистильщик самый лучший, знает весь Кавказ.
Подходи, - удобный случай посмотреть на нас:
Чистим ваксой и бензином, чистим в два руки,
На каблук кладем набойки, ставим каблуки.
Ни пылинки, ни соринки не оставим Вам –
Не ботинки, а картинки – зеркало для  дам…
В нашем доме, где была память о туберкулезе после болезни главы семьи, поселенцев не было, и эти припевки, видимо, приносил домой брат или мы слушали их на улице, наблюдая за точечным рабочим местом чистильщика обуви. Но мы их с удовольствием запоминали и всегда применяли в удобный случай, непременно с национальным акцентом, а иначе они теряли свой смысл и аромат.

Мое дошкольное детство было достаточно долгим, если сравнить с современностью, в которой первоклассниками являются шестилетки, а встречаются и в пять лет, как это случилось с моей младшей внучкой. Я же пошла в школу в восемь лет и пять месяцев - в год, когда началась Великая Отечественная война. Радость ожидания новой жизни – школьника – отодвинула понимание того, ЧТО есть война. Эта весть была какой-то чуждой и не вписывалась в мои планы и представления грядущего. Да и взрослые не пытались что-либо изменить в моих представлениях. И беспечное детство еще не закончилось.
Я не помню, чтобы в дошкольные годы я была «почемучкой», но наш сад давал море знаний: все букашки и растения, все птицы, насекомые и животные домашнего пребывания имели свои «имена и фамилии». А папа приносил постоянно новые и яркие «книжки-малышки» прекрасного и очень недорогого издания, которые сестра Женя читала вслух, а я повторяла до заучивания наизусть. В мире моего раннего детства было так много интересного, что больше все го было жалко времени, которое нужно было тратить на еду и туалет (правда, сидя на горшке, можно было продолжать заниматься чем-то важным и интересным). За мое дошкольное образование я, видимо, должна низко кланяться сестрам и брату, который еще и немало по-издевался над моей внешностью: за мои большие уши он кликал меня «лопоухой», и я помню, что не обижалась и отзывалась, как на имя. А еще мое круглое личико с короткой стрижкой волос почему-то напоминало всем маленького Володю Ульянова, и однажды брат решил попробовать поискать сходство с Лениным: он побрил меня со лба к затылку на лысину. Так я стала лысой совсем, а позднее родителям понравилось, что волосы отрастают густыми и прочными. Летом меня стали брить постоянно, и так было до самой школы. К этому времени я стала оказывать сопротивление, и взрослые со мной согласились.
В моем дошкольном и младшем школьном детстве было только два незабытых мной и, очевидно, значительных для общего развития, трудных момента: 1) когда мне было три года, я сама услышала по радио скорбный голос диктора, сообщавшего о гибели Чкалова. Я долго и безутешно плакала несколько дней, изрядно напугав родителей своими размышлениями о том, что его нужно было спасти, что люди могли бы его, падающего, поймать, держа развернутое одеяло с четырех сторон. Эти слезы по Чкалову я помню до сих пор. С тех пор и надолго всякая информация о болезни и смерти для меня была закрыта.
И - 2) Кто-то из моих верующих родственников из семьи маминой сестры-близнеца поведал мне легенду о «конце света» и на долгие годы, а может быть, и на всю оставшуюся жизнь определил мне поиск истины в моем пребывании в этом мире и в моих трудностях отношений с Господом Богом. Можно считать, что с этого события начинается новый, уже не совсем беспечный, но и не совсем осмысленный этап продвижения в обретении смыслов и ответов на вопросы. Но период беспечного детства на этом этапе закончился. Меня, ребенка, мучила мысль, - как может добрый и всемогущий Бог быть одновременно столь жестоким? (О жестокости и глупости человека тогда еще мысль не возникала, все люди казались удивительно хорошими, добрыми и красивыми).
Вероятно, с вопроса о «конце света» и начался период, который можно называть началом молчаливого диалога с миром людей, вещей и событий. Начался новый этап развития духовного мира, в котором возникало противостояние внутреннего бытия и его состояния – бытию внешнему, появление попыток осмысления и переосмысления себя и своего отношения с миром людей и вещей. Последние дошкольные годы и первые годы начального обучения в школе рядом со мной были мои постоянные «соглядатаи» и соратники – брат Борис и сестра Женя. Но я не помню, чтобы пыталась именно с ними решать вопросы, поселившиеся и живущие во мне постоянно. Это были первые проблемы, зревшие и бурлившие в моем молчаливо развивающемся детском сознании. Это было начало самосознания, но процесс его рождения был, как я теперь понимаю, сродни русскому «исиказму», он проходил во внутренних размышлениях и вслушивании в разговоры взрослых и передачи по радио.
Легенда о конце Света всерьез и надолго завладела моим воображением и, вероятно, была солидным толчком в развитии всей моей сознательной, да и подсознательной, жизни в поисках ответа на вопросы о смысле жизни, о счастье, о судьбе. Спрашивать у кого-то не было желания. И возможно, были трудности в составлении вопроса или опасения, что надо мной могут посмеяться. Я помню состояние духа, когда возникало ощущение какой-то загадочной глубокой тайны, требующей своих собственных поисков. Преследовали не только молчаливые вопросы, но и терзающие душу страхи, которые нужно постоянно и неробко преодолевать. В общем, начался поиск ответа на вечные вопросы. А явлений повседневных будней было много, и понять их смысл было не просто, тем более, что они граничили с мистикой.
Меня долго мучил мистический страх, сопровождаемый чув-ством бесконечного ощущения кого-то, постоянно находившегося за моей спиной, постоянно судившего меня и грозившего мне - то ли наказанием, то ли желанием столкнуть меня в какую-то бездну. Что это было – состояние моей психики или борьба каких-то сил за душу мою, - я не знаю.
Но однажды мои отношения с Богом были неожиданно решены мирно. Я задала себе вопрос: «А что, если бы Он меня спросил, когда бы я хотела родиться и жить - когда было начало Света или когда будет его конец?» И только сейчас, в моем пере-зрелом возрасте, я понимаю, что с ответа на этот вопрос определился смысл моего личного бытия, определился естественно и подсознательно. Определилась моя страсть к познанию.
К этому времени уже свершилось мое знакомство с книжкой «Приключения доисторического мальчика», и я уверенно выбрала время «Конца Света», потому что все, что было раньше, я смогу узнать, а после? - После уже ничего не будет, не будет и интереса и возможности жить. Такое решение пришло в раннем детстве, но не освободило меня еще на долгие годы от мистического страха, вызываемого постоянным ощущением какой-то недоброй силы за спиной – страха, иногда доходящего до ужаса и оцепенения от ощущения преследующей меня таинственной тени.
От этой тени я освободилась тоже неожиданно, - когда в седьмом классе мы впервые выехали от школы в колхоз на сбор хлопка, где однажды ночью я никак не могла уснуть, находясь в состоянии жестокого оцепенения. Внезапно пришло решение не жить вообще, если он (эта тень) меня не оставит немедленно. Мысленно я сказала: «Уйди! Или уйду я, я так жить не могу и не буду!» Я встала и зажгла свет… –  Ни-ко-го! Только мирно спят на соломе и своих нехитрых матрацах мои товарищи по классу. Я выключила свет и мгновенно уснула спокойно. Больше «тень за спиной» меня не преследовала. Но это была не единственная проблема моего бытия…
Вероятно, несправедливо будет, если я не скажу о еще одной особенности моего детского отношения к миру людей. Я отличала хороших людей от «плохих» по запаху. Сегодня я думаю, что эта особенность, вероятно, свойство раннего детства многих и даже всех детей, - жаль, что взрослые об этом забывают и обижают деток своих за невоспитанность, извиняются перед знакомыми, считающими ребенка дикарем и невеждой. А между тем, мой «нос» (в прямом и переносном смысле) и сегодня играет неведомую роль в выборе друзей и товарищей.  Мне как-то странно случается с первого взгляда определить суть моих дальнейших отношений с новыми знакомыми, а, может быть, и более того, - суть стоящего передо мной человека, но, конечно же, уже не по признакам обоняния.
Загадки человеческого сознания и самосознания обретают сегодня, в 2007-ом году еще и новый смысл, ставя перед людьми новые вопросы без ответов. Так по телевиденью недавно был показан мальчик лет шести-семи, который видит «Конец Земли» через факт подхода к ней каких-то планет, которые разорвут Землю, вывернут ее наизнанку, и так все закончится. Он рассказывал о своем видении совсем бесстрастно, без тени испуга, а на вопрос журналиста или кого-то из ученых о том, что, вероятно, это случится совсем не скоро – через миллионы лет, - он спокойно ответил: «Нет, это случится очень скоро, где-то в 22-ом году, а может быть, и раньше».
Что может значить этот новый феномен? И случится ли мне увидеть год 22-ой или раньше? Неужели ОН и в самом деле дает мне такую возможность? А пресса, да и ученые, сегодня все чаще говорят о приближении Армагеддона. И кто они – эти уди-вительные дети?
Неужели природа при рождении наделяет нас такими многими удивительными свойствами или способностями, а мы - воспитанием и обучением - только притормаживаем и стираем эти чудные дары то ли Бога, то ли самой природы-материи, то ли ими неделимыми? Но, позже я, обнаружив в себе очень ранние картинки памяти в связи с анкетированием нашей студенческой группы в университете, должна буду о них рассказать. А пока я не могу сказать, что мое сознание младенца (некоторые акты которого я помню) имело хоть какие-то подобия таких явлений, о которых сообщают сегодня, в начале третьего тысячелетия в фактах рождения так называемых детей «индиго»? Такие дети мне не встречались раньше. Да и сегодня это часто воспринимается как некая инсценировка, что ли!?
Некоторые необыкновенные факты сознания, появляющиеся у людей после перенесенного стресса и, никак не объясненные наукой, заставляют думать, что в нашем подсознании записана вся возможная информация о мире. Но мы не умеем ею пользоваться, не умеем поднять ее в сознание из глубоких подвалов подсознания -   глубин души человека, где информация - идеальное и не занимает места, размещаясь и во времени, и в пространстве.
Так недавно по телевиденью был рассказан случай: девочка не подготовилась к уроку английского языка. Учитель вызвал ее к доске, и от нервного напряжения она потеряла сознание. А когда она очнулась, то обнаружилось, что стала говорить уже не на одном, а на ста двадцати языках. Чем это можно объяснить, если не тайнами нашего субъективно-идеального мира подсознания, в котором записана неимоверно большая информация, равная, вероятно, полной информации мира материи. Не это ли имел в виду Сократ, призывающий человека познать самого себя, чтобы познать богов и весь мир. Но как жалко, что мы не умеем пользоваться этими дарами природы, записанными на ее скрижалях и так внезапно подающихся человеку в стрессовых ситуациях.
Мое поступление в школу как в государственную систему начального образования совпало с началом Великой Отечественной войны. Помню, что я никак не отреагировала на эту страшную весть, пришедшую в мой далекий Ташкент. Война была где-то далеко, а радость новой жизни школьника была так близко и так желанна, что вытеснила все другие события из поля зрения. Только где-то рядом, как все равно увиденные каким-то «боковым» зрением возникали молчаливые картинки: уходили мужчины, уходили молча, спокойно. А женщины тихо плакали. Из нашей семьи ушел брат, а потом и сестра Женя, только что закончившая школу. Отца, как переболевшего туберкулезом, на фронт не взяли.
Поступление в первый класс и обретение первого непререкаемого авторитета – учителя - закрыли все другие события этого времени, захватили все внимание, да и мир моих чувств. – Это была обворожительная русская немочка с серо-голубыми глазами и пышными светлыми волосами, чуть волнистыми, всегда тщательно причесанными и будто небрежно брошенными по плечам. Звали ее Антонина Михайловна Гроц. Добрая, нежная, всегда внимательная и строгая, она сильно прихрамывала на правую ногу, но при этом всегда шла так изящно, что казалось, парит над землей, летает. Ей, вероятно, хотелось передать эстетические особенности внешности каждому из врученных ей детей, и она следила за осанкой своих воспитанников, за аккуратностью в написании палочек и первых знаковых форм языка, из которых позднее выписывались буквы, слова и предложения. Это ей, ее влюбленности в русские пословицы и поговорки, ее настойчивому вниманию к русской грамоте и русскому языку в целом я обязана и красоте почерка, и грамотности. Это она заложила во мне уважение к книге и волю к знаниям, желание и умение читать.
Мои первые представления об отношениях с товарищами не были приятными. Я просто не помню своих подруг и товарищей первого и второго года обучения. Но в классе был мальчик Петя, отличавшийся общей небрежностью и в одежде, и в отношении к учебе, и в достаточно трепаном содержании книг и тетрадей. Он мог опоздать на уроки и даже прийти босиком с грязными ногами. Вероятно, в целях воспитания учительница посадила его за парту рядом со мной, а он – тоже, вероятно, от восторга, - в момент выхода на перемену чмокнул меня в щеку и мгновенно исчез. Я горько плакала, оскорбленная такой бесцеремонностью, а папа написал записку моей учительнице. Проблема была решена не в пользу Пети, и все пошло своим чередом.
А война доходила до нас «Последними известиями» по радио и могучим голосом диктора Левитана. Но вскоре стали прибывать эшелоны с тяжело раненными бойцами. Мы, ученики начальной школы, почувствовали себя полезными участниками единого фронта войны: мы собирали металлолом, макулатуру. Каждая крупинка металла должна была стать оружием воинов, браней танков – всем тем, что могло служить защите воинов нашей огромной страны. Каждая семья отдавала все, без чего можно было обойтись в эти трудные для родины дни и ночи. Тыл и фронт выступали единым фронтом, а победы были еще далеко. Мы, дети начальных классов, стали посещать госпиталь, давали концерты для раненых, читали стихи, пели песни, танцевали свои нехитрые танцы. Бойцы смотрели, улыбались и плакали. Вскоре мы научились помогать медсестрам, сворачивая стиранные и выглаженные (утюгом с горящими углями внутри) бинты для перевязок. Иногда школа собирала и отправляла посылки на фронт бойцам. Мы приносили вязанные бабушками теплые вещи, в основном, носки и рукавицы. Я научилась вышивать и делать кисеты для махорки с адресом «Лучшему бойцу» или «Герою-воину».
Война в нашем далеком от фронтовой полосы Ташкенте была отмечена большим количеством все новых и новых партий эвакуированных жителей, детей. Их расселяли по домам и квартирам, им собирали вещи и одежду – ведь они прибывали часто только с документами, а иногда и без них. Наш дом, как я уже говорила, обошли стороной.
Болезнь главы нашего большого семейства обострялась. Но врачи не могли понять, почему? Легкие были оздоровленными, мама следила за качеством питания, а отец слабел и, видимо, чувствовал время своего скорого ухода. Мои слезы семилетней давности, когда я трех лет от роду безутешно и долго плакала, услышав о гибели Чкалова, видимо, были причиной того, что отец решил отправить меня в детский санаторий, чтобы на его похоронах я бы не присутствовала. Управление железной дороги предоставило путевку, и я не один, а два месяца пребывала в санатории. Помню, что путевку на второй месяц отдыха мне вручали на линейке вместе с подарком за какое-то прилежание – большой куклой. Меня не отпустили домой даже в «пересменок». Такова была воля отца, и ее выполнили.
Помню, как нас привезли из санатория, а меня почему-то ни-кто не встретил. Я бежала по улице с куклой и грамотами за какие-то заслуги санаторного времяпровождения. Дома почему-то никого не было, только одна из сестер, не помню, кто. Полное недоумение и растерянность: дверь в комнату папы заперта. Что это? А я так торопилась показать папе все свои премии и награды!
Много позднее выяснилось, что причиной смерти папы был не туберкулез, а диабет, диагноз которого не был поставлен, а, следовательно, и лечения не было. Это мы поняли лишь тогда, когда стали болеть сестры – уже после войны.

А пока продолжались война и моя учеба в начальных классах школы. Тыл жил своими событиями и плановыми занятиями – дети оставались детьми, им создавали при школах питание, дополнительные занятия в группах продленного дня, в кружках «Умелые руки» и спортивных секциях. Взрослые, работая днем и ночью, ковали победу, снабжая армию всем необходимым.
Время шло, и война закончилась Победой.
Помню момент, когда пришло известие об окончании войны. У нас под окном рано утром громко плакала соседка – так была воспринята ею эта безумная радость Победы. Наша семья встретила Победу  на новом месте жительства – в «коммунальном» дворе в центре города Ташкента. (Мы жили уже не в своем доме, а на улице Чимкентской, недалеко от госбанка, где работала управляющим сестра Соня).

Сознание и самосознание нашего большого коммунального двора было коллективным. В данном случае, это было коллективное выражение радости: все высыпали во двор – сонные и не вполне понимающие грандиозность сообщения, но обнимающие друг друга, улыбающиеся и плачущие одновременно. Так начинался новый период - период мирного времени после тяжелого времени Великой Отечественной войны (под таким названием она вошла в учебники истории).

 
ГАЛЯ КАШИРИНА-ШАМРАЙ

Такой она была и тогда, когда стала олимпийской чемпионкой по кольцам.
Школьные годы были замечательным временем, когда после уроков можно было остаться в спортивном зале и заниматься гимнастикой под руководством учителя физкультуры. Было здорово ощущать ловкость своего тела, делая кувырок на брусь-ях, прыгая через «коня» или извиваясь на канате, или выполняя упражнения на кольцах в свободном полете. Там я, видимо, достигала каких-то успехов, ибо нас с Галей Кашириной напра-вили в спортивную школу, откуда вскоре после окончания войны нужно было ехать в Ленинград на соревнование. Галя поехала, а меня не пустили сестры и мама. (Позднее Галя Каширина стала олимпийской чемпионкой, и далее она, по мужу Галина Шамрай, продолжала работать в системе спорта в Москве). Вот такой она была, когда мы вместе начали заниматься спортом и особенно увлекались кольцами.
Она осталась в моей памяти всегда улыбчивой и доброй, отзывчивой и готовой помочь справиться с трудностями.
Спортивный зал нашей школы всегда был готов принять девочек для дополнительных тренировок.
Гимнастика не была моим единственным увлечением в школе: работа пионервожатой в младших классах, школьная стенная печать, где однажды, в новогоднем номере с рисунками, карикатурами, дружескими шаржами и пожеланиями, мы с Риммой Ниязовой подписались на уголке листа ватмана, нашпигованного «шедеврами нашего творчества»:

Ах! Газета! Ах! Газета! Ах! Какая красота!
Нам таланта бы хватило, да бумаги нехвата! -
Здесь было два варианта. Какой стал окончательным, не помню, - последняя строка могла быть чуточку иной:
Нам бумаги бы хватило, да таланта нехвата.
Незабываемыми и очень значимыми в моей судьбе человека, товарища и друга моих друзей были мои увлечения музыкой. Сначала, это было еще на улице Невского 35, когда я училась в школе номер 61. Учитель музыки зашел к моей маме и просил разрешить мне посещать его дополнительные уроки, он будет заниматься со мной бесплатно. Моя большая радость закончилась раньше, чем я освоила нотную грамоту и гаммы. Мы, переехали в центр города, где по улице Чимкентская № 21 моя сестра Соня получила квартиру – одноэтажный глинобитный дом, стоявший среди других одноэтажных, но кирпичных домов в большом и дружном многонациональном дворе, который можно было бы назвать ореховой рощицей.
Многонациональный состав нашего двора состоял из восьми семей, где были – одна узбекская, две русские, одна – русско-еврейская, одна - русско-армянская и три еврейские. Это был очень дружный и очень веселый двор, где всем и про всех было все известно.
Я стала учиться в школе номер 110. Здесь музыка продолжа-лась, но без обучения нотной грамоте. Здесь были чудесные уроки пения, и работал хоровой кружок. Мы пели хором и дуэтом. Я помню, как тонко можно было прочувствовать мелодию дуэта Лизы и Полины из оперы Чайковского. Я помню, как осознавала свою безголосость  рядом  с  великолепным густым грудным голосом Наташи Петровой, казавшимся  мне похожим на голос Обуховой. Я была  благодарна учителю уроков музыки и пения за предоставленное мне счастье  - петь с Наташей дуэтом. Видимо, причиной такой оказанной мне чести был мой музыкальный слух, легко улавливающий мелодию и вписывающийся в созвучие на два голоса. С этой поры музыка и пение никогда не уходили из моей жизни, а любимым жанром навсегда стал русский романс и многие арии из опер.
Сейчас я понимаю, что это были хорошие уроки воспитания чувств как специфически человеческих – художественно-нравственных.
Таковы воспоминания!
А самосознание? – С чего и когда начиналось его формирование? Вероятно, с «самочувствования», с образного восприятия себя в сравнении с другими? Ведь оно сопровождало меня всегда. Помню, как мне нравились длинные лохматые реснички на лице моей подружки, когда мы были еще «дошколятами», и ей разрешали приходить к нам в сад поиграть со мной. Я впервые сравнила себя и ее и в этом сравнении не выиграла. И потом, позднее, в течение всей жизни, в таких сравнениях, как ни странно, я всегда проигрывала, находя свои несовершенства. Еще у нас было размышление над тем, почему моя подружка так часто болеет и не может играть со мной каждый день. Ей мама объяснила нашу проблему так: «Ты переболеешь всеми болезнями в детстве, и потом совсем болеть не будешь» (Я тогда поняла, что, очевидно, мне придется болеть потом – когда я вырасту). И я росла… А мои болезни ждали своего срока и были не совсем обычными, но об этом ниже.

Считаю, что «девственный» период моего духовного саморазвития завершился с момента знакомства с легендой о «Конце света». Эта легенда, как я понимаю теперь, имела для меня судьбоносное значение. Но все подробности, очевидно, будут вплетаться в изложение системы всех других событий формирования чувства и разума, воли и характера.
Думаю, что серьезным шагом и важной ступенью развития и формирования сознания как самосознания стало мое участие в республиканской детской передаче узбекского радио под названием «Пионерская зорька». Это Римма Ниязова, моя подружка и одноклассница, однажды повела меня для участия сначала в одной из передач. А затем участие стало постоянным.
Здесь в мою жизнь вошла еще одна удивительная женщина, научившая меня высокому уважению к русскому языку, требуя абсолютной грамотности речи, что заставляло постоянно обращаться к Словарям русского языка, следить за дикцией, артикуляцией. Это была Ольга Лазаревна Галицкая – русская полячка и патриотка русского и славянского языкознания. Думаю, что тогда я еще не понимала всей важности фактов отношения к языку, но именно это событие – работа на республиканском радио - приучило меня к общению со словарями и справочниками. А еще мне нравилась и горделивая осанка Ольги Лазаревны, и ее гордая походка, и манера обращения с нами - участниками передач. Но с этих людей и событий, вызывающих много новых впечатлений и размышлений, очевидно, начиналась новая пора жизни, которую принято называть отрочеством.  А этот термин, в моем понимании, почему-то относится к мальчикам – видимо, потому, что это слово не женского рода, но ведь оно и не мужского рода?
В моем представлении – это пора, когда эмоции становятся осмысленными, а мысли еще остаются чувственными, это пора, когда начинается процесс активного участия в формировании себя и своего мировоззрения, когда весь мир обнаруживается повернутым на себя. Это время, когда начинается активный поиск смысла во всем, что нас окружает, поиск своего места и своего назначения в событиях и отношениях.
А события и отношения иногда складывались очень не стан-дартно. – Так, однажды, когда у нас в школе проходил какой-то тематический вечер с музыкой и танцами, вдруг среди наших гостей (приглашенных мальчиков из мужской школы-гимназии) появился ВРП. Эти три буквы были кличкой и расшифровывались как «Вовка - рвотный порошок». Он был грозой нашего района, всегда немытый и нечесаный, босой и угрюмый. И вот такой, появившийся среди девочек в беленьких фартучках и с бантиками праздничной формы школьной одежды, он подошел ко мне и пригласил на танец! – Мгновение шока! Но, видимо, горькая интуиция подсказала мне – «Не откажи!» - И я пошла в танце на монолог, в котором сказала, что мне стыдно;                а он, если у него есть совесть, должен отвести меня на место и уйти с вечера, чтобы умыться, причесаться и надеть чистую рубашку в честь праздника. (А была ли она у него?) Удивительно! Но он поставил меня на место и ушел. И с этого времени никто из мальчишек на улице не  смел  ко  мне  подойти  и  даже кинуть снежком. Были минуты, когда он сам подходил, чтобы предложить дружбу, а я пыталась выяснить, как он это понимает и представляет. Я предлагала ему читать книги, которые я читаю, чтобы обменяться мнениями. Так все шло своим чередом, но мирно и ладно. Этот ВРП - «Вовка рвотный порошок» значительно изменил мое положение в обществе, и не в худшую сторону. Мое нахождение на улице стало каким-то спокойным. Но превосходства я не ощущала. Вероятно, испытываемое чувство стыда или смущения от такого непонятного и нежелательного общения было тому причиной. И все же это было каким-то важным уроком жизни, научившим меня видеть человека в каждом – и в особенности в том, кто мне бывал и бывает неприятен.
Серьезный факт развития сознания как самосознания, вероятно, можно отнести к моменту, когда в седьмом или восьмом классе у меня и моих подруг появилась «Тетрадь друга». Не помню, кто ее придумал, но интересующие меня вопросы составляла я сама. Эта тетрадь была своеобразным шагом «во вне», как бы я это оценила сейчас, в моих зрелых размышлениях о прошлом. Моя тетрадь начиналась с эпиграфа или девиза на первой странице: «Рука дерзкого  откроет. – Другу я сам покажу!». (Девиз был заимствован у Бестужева-Марлинского). В тетрадке были вопросы, на которые должны были честно и откровенно, без обмана и без лукавства, ответить мои друзья. Поэтому параллельно возник и другой вопрос – кто друзья?  И сколько их, и чем они отличаются от просто товарищей?
 Вероятно, «Тетрадь друга» была достаточно важным момен-том в развитии духа и духовности меня и моих друзей. В этом событии была какая-то тайна - тайный союз негласного содружества и доверия, какой-то беспокойный дух ожидания новых открытий, новых отношений к пониманию и взаимопониманию. Возник какой-то прочный союз единомышленников, доверяющих себя, свою душу, - другому и другим, открывающим себя через открытие другого. Возникал неосознанный процесс перехода моего «в чье-то иное» и иного в мое, личное. Участниками переписки в «Тетради друга» были: та-лантливая во всех отношениях - художник, обладатель чудесного голоса и мастер пения – Наташа Петрова; владелица колоратурного сопрано – Эля Каляда; мастер, как нам казалось, катания на коньках – Алла Юлусова, ставшая позднее кандидатом физико-математических наук, и, конечно же, Римма Ниязова – мой верный соратник по изготовлению наглядных пособий и экспонатов для кабинета биологии и соавтор приветствий гостям и сценариев вечеров встреч с выпускниками школы. Римма все годы была «круглой отличницей», и этот факт составлял для меня какую-то тихую тайну, смешанную с удивлением. Находясь с ней рядом, я могла получать и «тройки», и даже «двойки». (Как мало мы были вместе и как быстро растеряли друг друга!). В день моего рождения однажды Римма подарила мне тоненькую, но значимую книжку Эммануила Казакевича «Звезда», подписав ее пророческими, памятными строками:

В память тех времен, когда на школьной парте
Мы мечтали жить и подвиги творить.
В память тех времен, когда мы были вместе, -
Ведь судьбе нетрудно нас разъединить.

В поисках многих откровений появилась потребность и другой тетрадки, куда стали собираться и выписываться мудрые мысли поэтов, писателей, художников, ученых. Всякое чтение становилось процессом медленного осмысления текстов и подтекстов, появилось желание не только понять автора изречения, но вложить в текст и свое отношение к сказанному. Круг общения рос. Наше сознание стало выходить за узкие пределы личного бытия в бытие общественное. Самосознание человечества стало касаться формирующегося самосознания личности индивидов – меня и моих подруг. И все это не могло бы произойти, - не будь нашим верным спутником и другом – книга. Но постоянным вниманием стала «Литературная газета», под-нимающая мысль на уровень общественных проблем современности. Мы стали обмениваться прочитанным и нашими впечатлениями в отношении не только к героям произведений.
Солидную роль в этом процессе играли уроки литературы и работа над сочинениями на заданную тему. Лучшие из этих сочинений преподаватель Зинаида Федоровна зачитывала на уроке, когда проводила анализ проделанной нами работы и работу над ошибками. Это были интересные мгновения осознания смысла написанного с участием взгляда со стороны. Мы росли, обогащая друг друга духовно, обретая понятия ценностей и ценностного отношения к тому, что было тайной формирования души. Как жаль, что сегодня, в начале третьего тысячелетия, государство, упавшее в капитализм, лишило школьников и уроков литературы, которые попали под сокращение, и талантливых педагогов, которым не платят достойную зарплату, и они вынуждены искать другую работу. – Таков капитализм, теряющий (в борьбе за капиталы) морального и нравственного человека. А мне посчастливилось жить в социализме. И если бы не социализм, то меня бы и не было. Именно этот строй ориентировал людей на повышенное внимание к детям, в которых видели будущее благополучие и родителей, и страны.

Вскоре кто-то мне сказал, что во Дворце пионеров имени Сталина есть клуб старшеклассников, где по четвергам каждую неделю проводятся диспуты по разным интересным темам.
Здание Дворца пионеров само по себе было впечатляющим событием встреч с историей и культурой, с искусством скульптуры, архитектуры, живописи и графики. До революции это был дворец представителя царской семьи – Николая Константиновича Романова, сосланного в Ташкент, как нам рассказывали, за симпатии к революционным идеям. В дни революционного переворота он ходил по городу в рубахе ярко красного цвета.
Князь Романов сделал очень много для развития Средней Азии. На деньги, присланные ему государем на строительство личного жилья, он построил первый в Ташкенте драмтеатр. Он осваивал новые земли, прокладывая водные каналы, открывал рынки, фотографические лавки и квасные будки, а на доходы  строил  мельницы, фабрики  и  маслобойни  для  переработки  зерен подсолнечника в  подсолнечное  масло. Свой дом-дворец он построил на свои заработанные деньги
Князь Николай Константинович был единственным из семьи Романовых, кто получил высшее образование, закончив вуз с серебряной медалью. Его дворец стоит в прекрасном сквере, засаженном дубами и скульптурными изваяниями любимых им животных. Он собрал прекрасную библиотеку и коллекцию классической живописи, переданную позднее в музей искусств города Ташкента.
После революции великолепное здание дворца было передано детям, где был размещен  Дворец пионеров. Здесь, в этом роскошном здании, подаренном детям, проходило формирование многих талантов. А посещение кружков и клубов Дворца было бесплатным, доступным каждому ребенку. Мы любили наш Дворец пионеров и его сад со скульптурными изваяниями животных, где был, в частности, монумент любимой собаке бывшего хозяина, с изваянием которой мы обращались «запанибрата», фиксируя нашу любовь на фотографиях. Студентами мы продолжали отдыхать в этом парке, и память о нем осталась в фотоальбоме, но эти памятные фотографии фиксируют бытие нашего студенческого времени.
Один раз в год в нашем Дворце пионеров делалась генераль-ная уборка: мыли полы и окна, вытирали пыль, бережно обращаясь со скульптурными деталями. Нам рассказывали, что после таких уборок, всегда обнаруживалось одно немытое окно, и никто не мог найти комнату, из которой оно выходило. Это оказалась потайная комната князя, где он отдыхал, любуясь великолепным изваянием купальщицы. (Позднее я много раз посещала музей искусств и долго стояла вместе с другими зрите-лями у этой необыкновенной картины неизвестного  художника)
Здесь, во Дворце пионеров, в моей жизни состоялась еще одна замечательная встреча. Это была женщина – руководитель клуба старшеклассников – Елена Борисовна Чивриниди – прекрасная во всех отношениях русская грузинка, обладавшая морем обаяния, абсолютной способностью убеждать, казалось, без труда, увлекать идеей, помогать дружеским участием. Жизнь стала измерять время ожиданием нового четверга, размышлени-ем над очередной темой-проблемой, подбором материалов для выступления. Появились новые друзья и подруги, мир становился широким, интересным своей многомерностью и многогранностью. Наш «Комсомольско-молодежный четверг» (таким было официальное название нашего клуба) не ограничивался заседаниями по четвергам. Мы были активными участниками комсомольско-молодежных вечеров и балов, проводимых Респуб-ликанским Дворцом пионеров имени Сталина. Мы посещали кружок бального танца, и помню, как мы с Ринатом Тепляковым на одном из балов выиграли первую премию за исполнение танца «Чардаш». (Жалко, что этот Дворец теперь не принадлежит детям). После падения социализма и распада Союза Советских Социалистических Республик там расположили какое-то учре-ждение типа Министерства иностранных дел.

Вероятно, нужно отметить, что обучение в школах того времени было раздельным, (школы были мужскими и женскими), и мы встречались с мальчиками только на вечерах, когда приглашали школа школу, с учетом параллельных классов, проводящих вечер. Эти встречи вносили моменты строгой чопорности и таинственности редких встреч для общения с противоположностью единой человеческой сущности.
А здесь, во Дворце пионеров, нас не разделяли по группам со-   гласно половых признаков, и у меня появились три друга, которые были неразлучны и приняли меня в свою компанию, провожая вечерами до дома и всячески опекая вниманием. Нас стало четверо – таких разных и таких похожих по духу: русский, татарин, узбек и я (еще не задумывающаяся над своей национальностью). Такого вопроса еще и ни у кого не возникало.
Перекрестком наших встреч был Дворец пионеров, а в промежутках, – наш коммунальный двор и наша гостеприимная квартира. Наши отношения несколько осложнялись вмешательством ВРП (Вовка - рвотный порошок), который желал отвадить «чужаков» от своих владений, своей своеобразной вотчины. Мне и моим друзьям удалось уладить эти отношения. А во дворе стали перешептываться о том, что «эта девочка быстро выскочит замуж, дай бог школу закончить». Но выводы были преждевременными, слухам было не суждено оправдаться: ожидание замужества этой девчонки было долгим и очень неспешным. А наши отношения были проверкой извечного во-проса: может ли быть дружба между мальчиком и девочкой. - Наши отношения доказали, что может. Но, как показало время, эта дружба не безболезненна.
Эта дружба оказалась прочной и продолжительной, пока мы не растерялись после окончания вузов и получения направлений на работу. Вероятно, забегая вперед, нужно сказать, что для одного из моих друзей она обернулась личной драмой, где я чувствовала себя без вины виноватой, когда Геннадий Л. прислал в день моего бракосочетания букет цветов и открытое письмо моему уже мужу. Оно начиналось словами: «Помни всегда, что есть другой, для которого Ольга единственная, как и для тебя».
Помню, что сестра Соня увела Геннадия к себе домой, чтобы он не видел нашего возвращения из ЗАГСа, и чтобы мы не видели удушливого состояния сдержанного рыдания Генки. Дальнейшей судьбы Геннадия я не знаю, и мне казалось всегда, что напоминание о себе не сделает радостным его состояние. Рядом на фото два других моих друга – Ринат Тепляков и Анвар Салахутдинов. А еще – школьная подруга - Галина Шестакова – заводная девчонка. Наше  детство было счастливым. (Фото чуть ниже)
Но жизнь подвергает людей, верных ее идеалам, и более сложным испытаниям. Твердым и спокойным в этой дружной троице был Анвар Салахутдинов, который всегда приходил ко мне и даже просто в нашу семью, - к сестрам, к маме, чтобы посоветоваться в трудных вопросах своего бытия выпускника детского дома. Позднее он познакомил меня со своей невестой Раилей, и мы продолжали общаться и тогда, когда я приезжала на побывку к маме и сестрам. Мы оставались с детьми переночевать в семье Анвара (в саду под пологом); мне хотелось познакомить детей не только с друзьями детства и юности, но и с особенностями национальной культуры узбеков, с природой и миром моего детства.
 
Память об Узбекистане откликнулась в душе старшей дочки в недавно изданном первом сборнике стихов. Одно стихотворение этого сборника, мы недавно обнаружили через интернет в подборке стихов о Ташкенте - городе, где память детства оживает и не может расстаться с душистыми и чистыми двориками и улицами старой и доброй столицы Узбекистана. Строки о виноградной лозе относятся к азиатскому дворику Анвара, где мы просыпались под пологом от комаров, отделяющим нас от виноградной лозы кружевными узорами:

  Не на месте душа,
Рвется в степь, на простор,
Вспоминает давно
Азиатский наш двор…
Виноградные лозы
Изогнулись, как руки…
Виноградные гроздья
Помнят наши разлуки…
И Алайский базар
Зазывает, как прежде,
На родную Чимкентскую
Тянет с надеждой…
Что найти там хочу?
Что оставила там я?
Я, как птица, лечу…
Улетела уж стая…
Вместо старого домика
Новый стоит там.
И другие ребята
Там галдят, как когда-то.
Свежей горной струей
По арыку водица.
Как же хочется в детство
Снова мне возвратиться.

Анвар служил в милиции, точнее – в Министерстве МВД - в достаточно высоком чине, но вскоре трагически погиб при загадочных обстоятельствах и при исполнении служебных обязанностей. Это случилось в ночь под Новый год, как раз в то время, когда знаменитые следователи – Гдлян и Иванов разоблачили коррумпированные дела Узбекистана (у Гдляна и Иванова тоже не обошлись без личной драмы, рожденной таким разоблачением верхов). Что же касается Анвара, то здесь уже - трагедия, избежать которой не удалось.
Я знала, что он коснулся какого-то очень грязного дела, свя-занного с «верхами». Я пыталась его предостеречь, а он утверждал, что не посмеют, что он – представитель власти. - Увы! Посмели… (Ведь они и были той самой властью, изменившей народу, идеалам революции). Это было преднамеренное убийство – спланированное. Анвар был вызван из дома на внеочередное дежурство в Министерстве МВД в последний день уходящего года. В двенадцатом часу его должны были доставить домой на дежурной машине, но ее не оказалось на месте, и он пошел пешком. Его стала нагонять и освещать фарами машина, выехавшая на тротуар с явно недобрыми целями. Но он сумел прыгнуть на капот. Тогда машина дала задний ход и сбросила его на землю. Он опять успел подняться и прыгнуть на капот. Тогда из машины вышли, чтобы добить его «вручную». Ему сломали шейные позвонки и бросили на мостовую.
Он видел своих убийц, но остался неподвижен в руках и в теле. Только жена знала, что он может говорить. Он заклинал ее никому из посетителей министерства не верить, и сам не хотел видеть никого.
Позднее - на Всесоюзной конференции по комму-нистическому воспитанию молодежи, проходившей в Ташкенте, выступая с докладом, я сказала, что посвящаю свое выступление памяти друга – работника милиции, погибшего при загадочных обстоятельствах и при исполнении служебных обязанностей. Были и такие слова: «…Ни о каком коммунистическом воспитании не может быть речи, пока такие факты, как загадочная гибель сотрудника милиции, остаются не расследованными уже несколько месяцев».
После такого выступления со мной беседовал заведующий идеологическим отделом ЦК партии Узбекской ССР, но все, что я помню – так это его доверительное предложение не вникать в это дело и  посоветовать  жене  Анвара  принять  помощь государства ей и ее детям. Помощь действительно была оказана: дети смогли получить высшее образование. - А убийцы так и не были найдены. Очевидно, кому-то так было нужно. - Ведь наш нынешний капитализм пробивал себе дорогу через преступления периода социализма, а наш социализм был, видимо, исторически преждевременным.

Но я опять забежала вперед. А годы пребывания в средней школе номер 110 – любимой и значимой во многих отношениях - продолжали свое дело образования и воспитания меня как личности. (Это была удивительная школа!) Тогда я еще не осоз-навала, какую роль в моей судьбе сыграла эта школа с ее незабвенным директором и замечательным человеком – Екатериной Филипповной Ермолаевой и дочкой Светланой. Мы, ученики, любовно и очень по-доброму, звали своего директора «Катилиповной», чтобы сократить длинное имя и отчество. А других прозвищ у нее не было. Ее участие в моей судьбе было важным и значительным. Когда, после седьмого класса, нужно было платить за право обучения в восьмом - 200 рублей, а у нас таких денег конечно же, не было (по тем временам эта сумма была равна двум зарплатам педагога),  моей маме отказали в выдаче документов, чтобы отправить меня на работу. Вместо этого мне предложили работать пионервожатой в летнем пришкольном пионерском лагере, где будет обеспечено питание и зарплата.
С такой подачи директора школы и с ее уверенности в моих организаторских способностях моя сестра Соня решила вопрос о моей работе иначе. Она устроила меня в загородный пионерский лагерь для детей работников Туркестанского военного округа в качестве помощника пионервожатого - без права зарплаты, но с бесплатным питанием.
На этом моя «сказка» не закончилась.
Директор школы приехала в пионерлагерь по окончании первого месяца работы. Узнав, что я работаю бесплатно, она пыталась забрать меня на работу в пришкольный летний лагерь отдыха с выдачей полноценной зарплаты. Но, видимо, я была неплохим «помощником» вожатого, потому что никакого другого вожатого в моем отряде не было, был только воспитатель и я – его помощник. Так что из лагеря меня не отпустили и выдали полную зарплату за работу пионервожатой в прошедшем месяце. (Об этом первом рабочем месте и о моих первых воспитанниках и соратниках по пребыванию в великолепных местах природы Узбекистана, у меня сохранились фотографии).
Работа и жизнь на вольном воздухе не могли не дать достаточно материала для наблюдений и раздумий. Это был пионерский лагерь санаторного типа. Его директором была жена генерала Богданова – необыкновенно красивая женщина, о которой он очень беспокоился и, вероятно, не без причины. Музы-кальным работником нашего лагеря был очень талантливый и не менее красивый – высокий молодой мужчина, безупречно профессионально владевший аккордеоном, что было странно для должности музыкального работника пионерлагеря. Он был виртуозом игры на аккордеоне. Я понимала источник беспокойства нашего генерала.
 Моя генеральша жила, как и все вожатые, - в палатке, а своим соседом по палатке она выбрала меня. То ли я была талисманом ее целомудрия, то ли, наоборот, - она была гарантом моего благополучного пребывания на работе в столь прекрасных природных условиях загородного бытия. Красота природы была необыкновенной. Наша палатка стояла на берегу красивого озера, заросшего плакучими ивами, спускающими ветви до воды. У лагеря был деревянный корабль и какая-то лодка, которую очень любила наша красавица генеральша, катаясь после отбоя. Виды озера и нашего пароходика остались в альбоме фото-графиями. Есть и фото семьи генерала Богданова, подаренное мне по окончании лагерного сезона.
Еще один, как мне казалось, смешной, но, оказалось, значимый эпизод из жизни в пионерлагере нужно вспомнить. Мальчишки из старших отрядов видели во мне свою ровесницу, а я и была таковой, - только они отдыхали, а я работала в этом самом детском оздоровительном комплексе. И однажды я получила записку: «Оля, я люблю Вас! Шурик». Этот Шурик Файнберг, так напугавший меня, почему-то обрадовал своих родителей, которые объяснили, что уже не справляются с его воспитанием, и оставили Сашу в пионерлагере под мое влияние до конца сезона.
А сегодня Александр - поэт, не лишенный философских раздумий о времени и о себе. Поэты всегда видят больше и раньше нас – простых смертных. Сонет, написанный в 90-ых годах ХХ века под названием «Зеркала» похож на характеристику нашего ХХ1 века – (точнее, событий девяностых годов ХХ ВЕКА и до начальных годов века ХХ1), где телевиденье пытается отвлечь народ от серьезных мыслей, приглашая к бесконечным программам смеха в ситуациях, где к месту – плакать:
Ну, зеркала! Сплошное неприличье
Весь мир кривой. И все наоборот.
Хватаемся от смеха за живот
И каждый пальцем друг на друга тычем

Давид до Голиафа увеличен -
Дистрофик – что из Нила бегемот.
Надолго до ушей растянешь рот
От карнавала этаких обличий.

Ку-Ку, толстушка с грудью налитой,
Стоишь худой коломенской верстой,
Где ноги - там оглобли. – Во, - потеха!

Ой, не могу я! В ребра бьет игла.
От смеха! – Ну, конечно же, от смеха.
Для слез нужны простые зеркала.
Таким наш мир я вижу только теперь. А Саша увидел это много раньше.  Сегодня нас упорно приглашают смеяться, чтобы не смогли задуматься о сложностях бытия. Нам подают «Кривые зеркала» (так называется постоянная телевизионная развлекательная передача, предлагающая спасаться в смехе от возможности гнева народного). Но это не спасает от наркомании, суицидов и других трагедий, вызванных погоней за накоплением капитала на фоне обесцененной жизни человека.
Сборник сонет Александра Файнберга я вынула из почтового ящика нашей актюбинской квартиры в конверте без обратного адреса, но с надписью: «Оле Петрашкевич в 96-ой г. из Ташкента. Файнберг». Это случилось спустя почти более 40 лет после нашего пионерского знакомства. Он пишет:
В сердца все глубже загоняя ложь,
Друг друга мы обходим стороною.
Конечно, ты пропала бы со мною,
С таким, как я, недолго проживешь.

Теперь, когда былого не вернешь,
Я понимаю каждою весною,
Что пьян тобой – красивою, шальною,
Я сам пропал бы тоже ни за грош.

А нынче осень. И горят костры.
И мы глотаем горький дым листвы
Мы помним все. К чему нам эта память?


Пустая крона… Паутины нить.
Мы, разойдясь, любимая, пропали,
Так что ж теперь друг друга обходить?

Александр Файнберг - создатель сценариев полнометражных фильмов, автор более двадцати мультфильмов, и человек, проживший достаточно трудную жизнь борца за честь, достоинство и справедливость в системе человеческих отношений. - Это поэт, на стихи которого пишут музыку. А наше пионерское лето 1948 года отзывается доброй памятью чистой юности и печальными размышлениями о незабытых мгновениях даже почти детства. А время было счастливое!
Сонеты, которые мне прислал Саша, дышат глубокими фило-софскими раздумьями о времени и о себе. А недавно в сборнике статей МОСКОВСКОЙ АКАДЕМИИ ГОСУДАРСТВЕННОГО И МУ-НИЦИПАЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ (МАГМУ) вышла в свет моя ста-тья под названием «Мораль и нравственность – объективный закон бытия субъективности Человека-человечества», где мне случилось решать проблемы науки Этики. И философская поэзия Саши Файнберга мне очень помогла справиться с задачами статьи, ГДЕ МОИ ФИЛОСОФСКИЕ ВЫВОДЫ СОЛИДНО ПОДКРЕПЛЯЮТСЯ ПОЭТИЧЕСКИМИ ШЕДЕВРАМИ САШИНЫХ СОНЕТОВ. Я отсылаю один экземпляр этого сборника к Александру в мой родной Ташкент с таким адресом:
Спешу из детства с пламенным приветом,
Там встретились случайно Ты и Я:
Мы разминулись пионерским летом,
Чтоб встретиться на грани Бытия.
Январь. 2011 г.
Я позвонила в Ташкент, чтобы поздравить Сашу с новым годом, и узнала от жены – Инны Глебовны, что скоро год, как Саши нет на этом свете.
Прости меня, Саша! Я не успела, я опоздала сообщить, что мысленно мы встретились на уровне понимания проблем бытия человечества. Ты поспешил, ты ушел за грань.

Трудовые будни моего первого самостоятельного лета были неожиданны во всем, что происходило со мной, - моей коммунистической сказкой, которая имела не менее сказочное продолжение. Мне, после визита директора моей школы, – моей родной «Катилиповны», - не только выдали полноценную зарплату за прошедший месяц и оставили на работе до конца сезона. Более того, школа внесла за мое право учиться в восьмом классе положенные 200 рублей оплаты (Вероятно, это были деньги государственные, но все равно это была заслуга школы в оформлении необходимых документов).
Так я закончила восьмой класс, а в девятом классе я уже училась бесплатно: экономика страны росла, и наше государство уже смогло ввести законом всеобщее (обязательное) бесплатное среднее десятилетнее образование. Так мы росли, мужали, богатели – мы и наша страна, наша Большая Родина. Ее, нашу Советскую родину, было за что любить, невзирая на многие трагические факты нашей истории. Ведь Россия всегда была бо-гата трагедиями и крайностями в судьбоносных событиях.

Летние каникулы, выпавшие на период между седьмым и восьмым классами школьной жизни, были школой взросления и обретения педагогических навыков работы с детьми. Эти каникулы впервые естественно и непосредственно стали первым в моей жизни случаем соединения приятного и полезного в веренице случайного и необходимого. К значимым фактам становления моего «Я» всегда относились значимые встречи с людьми. На хороших, добрых и любящих людей мне в жизни везло. Они были моим талисманом от возможных ошибок, они были гарантом стойкости формирующегося характера. Они были и залогом чуткого понимания фальши во встречах с легким, развлекательным вариантом человеческих чувств и отношений. А хороших людей в жизни больше, их только нужно уметь разгля-деть, - ведь сами они себя не афишируют.

Теперь я пытаюсь анализировать, почему школа и мой люби-мый директор – моя «вторая мама», как я понимала позднее, про-явили ко мне такое повышенное внимание? - Ведь училась я обычно, не проявляя каких-либо выдающихся способностей, если не считать, что очень любила работать с малышами-первоклассниками; помню, что, когда я училась в третьем или в четвертом классе, я была вожатой в первом классе или во втором и очень любила свою «общественную работу». Мы с малышами готовились к праздникам, разучивали стихи и песни, ходили на построение по звеньям и учились маршировать взводом – ведь это было военное время, и классы назывались взводами, делились на отделения, имели командиров взводов и отделений, умели маршировать ровными рядами и с походными песнями. Было, думаю, и еще одно событие, очевидно, повлиявшее на мою судьбу. Я очень любила уроки литературы, и у нас были хорошие педагоги.
Не помню, в каком, вероятно в шестом классе, когда мы изучали русские былины, и учительница читала их в классе с прекрасным былинным напевом, мы, ученики, получили задание – попробовать свои силы в написании былины на любой героический сюжет войны. Я попробовала. И эта «проба» воскрешает в памяти мое творческое состояние как страшную лихорадку, трясущую меня и бросающую то в жар, то в холод. Теперь я думаю, а не было ли это вдохновение моментом первой встречи с сошедшим ко мне помощником от лица Мирового разума? (И это совсем не смешно!) Эта мысль о существовании Мирового разума, возникнув во мне однажды, осталась со мной навсегда. Эта мысль - так и нерешенная в теории проблема, - доказана моей жизнью практически. (Я постоянно ощущаю помощь и поддержку какой-то невидимой и таинственной, но явно существующей силы, помогающей мне состояться)
Я помню первую часть былины очень ясно, а вторую не помню совсем. – Возможно, ее и не было. Вот эти строки:
Как из той из далекой Германии,
Из того ли из города из БЕрлина
Налетела силушка великая
И грозит Москве, угрожаючи…
Бьется пламенно сердце родины
И земля родная колышется,
И велит Москва грозный клич кликать -
Собирать бойцов- буйных молодцев
На борьбу за родину любимую –
За Российскую землю - за свободную…

А во той Москве, во простой семье
Жила русская девушка Зоюшка.
Молодая кровь заиграла в ней,
Ярким полымем разгорелася.
Было в ней желание великое –
За народ бороться на смерть с врагом,
Не пускать его на землю русскую.
Как услышала Зоюшка про грозный клич –
Так пошла она громить лютых недругов.
Со друзьями своими - партизанами
Совершила она много подвигов:
Вечерком над рекой мост построен большой,
А на утро моста, как и не было.
Дом большой стоит – в доме недруг спит,
А на утро лишь пепел да камешки…
Видимо, эта былина сыграла роль в моей дальнейшей судьбе: нам с незабвенной Риммой Ниязовой - моей одноклассницей и подружкой - постоянно поручали писать то приветствия по торжественным случаям, то сценарии традиционных вечеров ежегодных встреч с выпускниками в стенах родной школы. Жалко! Но, видимо, традиции ушли вместе с уходом Катилиповны на пенсию. Она не случайно уехала из Ташкента, чтобы не видеть и не знать о дальнейшей судьбе своего детища – нашей славной 110-ой школы!  Однажды  я  пыта-лась  связаться  с  родной  «alma mater»,  но  ответа  на  письмо  не  получила.  Растеряла  я  и  школьных  подруг. Остались только фотографии.
Простите меня, мои родные и любимые педагоги, за то, что я не все имена вспомнила, глядя на фото. Ведь я не знала, что через много лет, когда случится такая трагедия со страной и мой Ташкент станет далекой заграницей, а дети уже не будут, как мы когда-то, любить своих учителей, я захочу рассказать, какими счастливыми были мы, когда были школьниками. Мы жили в нашей единственной в мире огромной и прекрасной, удивительной и любимой стране социализма.

Наша российская школа сегодня переживает странные явления реформы и перестройки на современный ориентир капиталистической сущности. Достаточно назвать безумные предложения важности учебной работы, где ведущим предметом называется физкультура. А физика и математика и РУССКИЙ ЯЗЫК вообще не будут обязательными предметами для изучения в системе среднего образования. Ныне русскому языку отведено два часа в неделю, а иностранному – четыре.
Там – на верху, так называемая «элита» уже говорит не очень грамотно. И потому теперь школа не будет поднимать человека до «великого и могучего», - напротив, «великий и могучий» будет опускаться до безобразия типа «ехай», «транвай», и т. п. перлы языкотворчества.
А как бережно относились к русскому языку в школьном курсе обучения, когда училось наше поколение! Какими внимательными и требовательными были наши учителя!
Сохранилось фото нашего выпускного класса, где первая слева - учительница начальных классов, у которой я училась только один неполный год. Рядом учительница русского языка и литературы, которая великолепно и напевно читала нам русские былины и по заданию которой я написала былину о Зое Космодемьянской. Третья – учитель биологии – Сирафима Ивановна, заложившая в нас большую любовь к природе. Рядом – учитель физкультуры, под руководством которой была воспитана Галя Каширина – первый олимпийский чемпион из Советского Союза. И, наконец, – моя «вторая мама» - наш незабвенный директор школы, - Екатерина Филипповна Ермолаева, благодаря вниманию которой я смогла получить не только среднее, но и высшее образование.

 
На фото - сверху первая справа – Я, третья - Римма Ниязова, пятая – Галя Шестакова, потом – Ольга Лозинская, Эля Каляда, Алла Юлусова и Марианна  Мартиновская. (Двух одноклассниц я тоже не вспомнила).

Я не предполагала, что, спустя более пятидесяти лет после окончания школы, решусь писать о нашей любимой и сказочной, единственной в мире стране социализма и о моем Ташкенте, где я родилась. А память не сохранила имена всех, о ком хотелось бы рассказать.
Мы были достаточно близкими подругами и единомышленни-ками. Судьба нас разъединила? Или мы сами оказались недостаточно крепкими в общении письмами? Но «увидеться – это здорово, а писем он не любил» - так писал К.Симонов, и был, наверное, прав. Писем мы не писали.

Вероятно, в школе считали нас с Риммой одаренными художественно, поручая написание сценариев вечеров встреч с бывшими учениками нашей школы, но из этого творчества школьных лет ничего не сохранилось.
А жизнь и учеба ставили свои вопросы; и сознание, как и самосознание, проявлялось и формировалось в диалектике чувства и разума через участие в беседах и диспутах клуба старшеклассников Республиканского Дворца пионеров, где мальчишки и девчонки были добрыми товарищами и друзьями.
Здание Дворца пионеров и огороженный чугунным резным забором парк были любимым местом отдыха и эстетического очарования. Сюда мы заходили фотографироваться в студенческие годы, когда встречались в праздничные дни и дни отдыха. Фотографий школьного периода у нас не было. А в студенческие годы, когда появились ребята соседних вузов с фотоаппаратами, появились и снимки памятных мест, где мы любили погулять и посидеть в тени дубовой рощи дворцового парка.
 
На этих фотографиях мы еще встречались и все вместе:  слева направо –  я, Мила Любина, Жанна Зиссер, Галя Шестакова и Эла Ермолаева - подруги школьной и студенческой поры - на фоне дворца пионеров, дворца, где прежде жил царский наместник, так много сделавший для города Ташкента.
Это были минуты отдыха и свободного общения, восторга пе-ред красотой Дворца и его памятных скульптурных изображений.
А в будни были и сложные вопросы: мы с Риммой Ниязовой иногда пытались понять некоторые философские премудрости в произведениях писателей и обращались к преподавателям с вопросами, на которые так и не получали убедительных ответов. Чернышевский нас удивил названием своей диссертации «Об эстетическом отношении  искусства  к  действительности». – Почему  именно  об «эстетическом»? Ведь в искусстве отражаются не только  моменты прекрасного? И может ли безобразное быть эстетическим? Был у нас с Риммой и вопрос, ответ на который нас почему-то не устраивал. Мы спрашивали педагогов, что значит «гармонически развитая личность?», и нам отвечали, что это значит, что есть сочетание «здорового тела и здорового духа». И тогда опять возникал вопрос о том, что такое «здоровый дух» и вообще - ДУХ? - К тому же, народная мудрость, не желавшая согласиться с такой формулировкой, предлагала свою:- более ясную и эстетически выдержанную формулу: В здоровом теле здоровый дух, -
     На самом деле, - одно из двух.
Вопросов было больше, чем ответов. А из поэтических раз-мышлений этого периода я по памяти могу восстановить лишь отрывок из одного стихотворения периода юношеского максимализма в отношении к себе:
Мне еще пятнадцать не минуло –
Что за жизнь могла бы я прожить?
Много о хорошем я читала,
И пришлось немало пережить.
В книгах много разных приключений,
С книгой так приятно помечтать…
Только жизнь - иное увлеченье:
Жизнь прожить - не книгу прочитать!
Старшие классы школы и начало студенческих лет охватывают новые события, рождающие новые чувства, мысли и отношения с товарищами.




                О  ЛЮБВИ  И  НЕ  ТОЛЬКО…
Любовь игрушкой может быть подчас,
Но не из тех игрушек, что ломаем, -
Из тех игрушек, что ломают нас.
                Паруйр Севак   
                в переводе  Е.Евтушенко

        Любовь!  Как коротко и как древне, как прекрасно и как неясно!
Так что это? И есть ли она вообще? Или это красивая сказка? – Кто ее выдумал? В нее нужно верить? Или ее можно знать и узнать?
       Сегодня – в конце ХХ-го и начале ХХ1-го  века, когда кинофильмы телеэкрана «отчаянно смело» показывают обнаженное женское тело в самых невероятно непривлекательных и откровенно бесстыдных позах, когда все лучшие слова о женственности и нежности в адрес женщин и девушек забыты, женское обаяние стало определяться новым видом достоинства женщин и девушек. Их ценностная харак-теристика определяется словами «сексуальность» и «сексопиль-ность». Какое отношение все это имеет к любви?
         
         Есть другие слова и чувства, другие взгляды, другие отношения даже в тех случаях, когда мечты и будни не находят единства, воплощаясь в драматические и жестокие формы жизни и судьбы моего поколения, моих сверстников, все-таки умеющих любить и жить иначе.   
Ко времени,  означенному выше в стихотворении  кануна моего пятнадцатилетия, случилось мне встретить свою первую любовь. – Удивительное чувство, совершенно изменившее состояние души, наполнившее жизнь бесконечным присутствием во мне, как бы я сказала теперь, – присутствием во мне чего-то, что можно было бы назвать «моим иным», присутствием «моего иного». Стихи стали моим постоянным спутником жизни, они - стихи Пушкина и Лермонтова, Есенина и Блока, Симонова и Щипачева – помогали понять содержание того, что происходило во мне – в моей душе. (Да, именно в душе!) А свое отношение к происходящему я стала тоже выражать стихами, растворяясь в словах и рифмах, выплескивая свои эмоции, как будто освобождаясь от них или осмысливая себя. И только теперь, когда я пишу эти строки, я вдруг понимаю, какое колоссальное впечатление произвел на меня доставшийся мне на несколько дней томик стихов запрещенного тогда Сергея Есенина, которого не было на полках библиотек. (Считалось, что его самоубийство в сочетании с любовью читателей к его поэзии может продолжить серии суицидов) Я торопливо переписывала в отдельную тетрадь стихи из потрепанного томика, а строки, точнее их мотив я находила позднее в своих записях-четверостишьях. Это были мотивы - отзвуки есенинских раздумий в раздумьях моей души. Центром этих размышлений была первая любовь, и тогда хотелось знать, была ли она воображаемой или действительной, истинной? Но то, что это была любовь платоническая, - сомнений нет. А в то время мучил вопрос - будет ли она будущей жизнью или пройдет как дым, как мечта о счастье. Он ли это или образ мечты в нем, в его облике? Как это у Сергея Есенина -
«Не тебя я люблю, дорогая,
Ты лишь отзвук, лишь только тень…»
Вместе с Есениным в меня вошло грустное состояние чувств, вошло как предупреждение, что этого этапа не избежать, что разочарования больно ранят душу, но они будут и к ним нужно быть готовым. Есенин меня готовил к неизбежным испытаниям:
Пусть не сладились, пусть не сбылись
Эти помыслы розовых дней,
Но коль черти в душе гнездились, -
Значит, ангелы жили в ней.
Под влиянием поэзии и параллельно с собственными чувствами стали возникать осмысления состояний чувств моих близких. Особо стал восприниматься образ очень любимой мной маленькой и прекрасной во всех отношениях племянницы – дочки моей сестры Жени.
   
Она была необычным ребенком, и мы все ее очень любили – видимо, это толкнуло меня к написанию «открытого письма» в ад-рес ее отца, впервые осознанного как причина боли маленького ребенка и ее мамы. У письма был какой-то символический адрес: «Летчику из города Вичуга». А ниже - другой адрес, видимо его нового места жительства:
Юрию Минацевичу.

Город Коркино.





Я не хочу над Вами быть судьей,
Я вашей жизни наблюдатель только:
Я опишу вам «эпизод с бедой», -
Тот факт, что не тревожит Вас нисколько.
С тех пор уже прошло шесть долгих лет.
Вас память не тревожит, может быть,
Но я хочу, чтоб дали Вы ответ
На то, о чем «ни вспомнить, ни забыть».
И пусть, я знаю, бесполезно это,
Но мне теперь никто не запретит,
И не спросив ни у кого совета,
Пишу, как боль ребенка говорит.
Как говорит недетская улыбка,
Как говорит ее печальный взор…
Как будто девочке ясна ошибка,
В ее глазах застыл немой укор.
Как возвратить утраченное в детстве -
Все то, что тесно связано с отцом,
Все то, что любят, чем гордятся дети
И что не забывается потом.
Ведь, кажется, не знают горя дети,
Их окружила ласкою страна,
Но очень рано девочка заметила,
Что в доме только мама и она.
И получилось это так внезапно:
Вернувшись как-то с улицы в слезах,
Она спросила – «Мама, где наш папа?»
И робко посмотрела ей в глаза.
Что ей ответить, как беду поправить?
Какие силы ты находишь, мать,
Чтоб дочь от правды роковой избавить,
Не плакать, не кричать и не рыдать.
Какой-то папа сушей управляет,
А чей-то папа водит корабли…
А папа твой – он летчик, он летает. -
Так, значит, папа скоро прилетит?
С каким волненьем – детским, жарким, милым,
Она глядит на «папин» самолет!
Как рассказать ей о непоправимом?
Как объяснить, что папа не придет?
Она тихонько к карточке подходит,
Тайком о чем-то думает, молчит,
И хороводов шумных не заводит,
И не по-детски мало говорит.
Вот строки, что решила написать.
Я знаю, Вам читать их неприятно,
Но сделанное - можно исправлять,
А сказанного не вернешь обратно.
И на прощание хочу сказать,
Что я совсем не жду от Вас ответа.
Могу привет от дочки передать
И от себя – презренье без привета.
                Ташкент .1949 г.
Я видела этого чопорного красавца, - высокого, стройного, заносчивого. Он сидел в нашей скромной комнате и курил, выпуская дым колечками, а я, (дурешка) смотрела на него восторженно. Он рисовал какие-то фигурки и орнаменты, развлекая меня снисходительно и гордо, и я долго хранила эти рисунки, ожидая, что он вернется по окончании службы. Но, как сказал поэт, -
«Тщетны мечты, бесполезны мольбы
Против строгих законов судьбы». 
         

А сестра моя Женя, такая милая и добрая, всегда привлека-тельная, так и не вышла замуж, боясь наградить свою дочку отчи-мом. Но, к сожалению, от этого никому не стало легче. (Мучает во-прос: как можно было обидеть женщину, чтобы она, родив ребенка,  дважды отказалась от регистрации брака)
 А драма жизни, посеянная зерном зла, продолжилась цепоч-кой событий в поколениях детей и внуков.
 Позднее, эта девочка - когда-то моя любимая племянница - отказалась принять и сохранить рисунки своего отца. Более того, - она, после смерти своей мамы (моей сестры), - небрежно передала мне мамины архивы, где я и обнаружила это свое стихотворное послание, которое так и не было отправлено адресату. (Не скрою, я подре-   дактировала его строфы).
Выросла наша любимая дочка, внучка и племянница большой эгоисткой, привыкшей, чтобы все крутилось вокруг нее. Мы все были в этом виноваты, окружая ее бесконечно добрым вниманием и любовью и ничего не требуя в ответ. А теперь наши отношения, уже во взрослом состоянии ее судьбы и ее семьи, на каком-то недобром этапе как-то естественно и тихо - прервались. А с распадом нашей огромной империи – СССР,  Мила и ее семья остались за границей – в местах нашего детства и юности. Ос-тались за границей, не выезжая из страны. Все родственники, уезжая в Россию, оставили семье Милы свои квартиры, обеспечив ее и ее детей самостоятельным жильем в красивом и гордом, но не очень зажиточном Ташкенте. И в 2010-ом году, после длительного молчания в наших отношениях  я позвонила ей и была встречена радостными возгласами. Это было последнее «Прости и прощай». - Через неделю ее не стало.

Еще одно событие оказало влияние на мои отношения с миром людей и более всего – мужской  их части.
В то время, когда я впервые осознала трагедию в жизни любимой сестры, мне случилось прочесть книгу Томаса Гарди «Тесс из рода Дервербиллей». Жестокая судьба героини так соединилась в моем воображении с судьбой моей сестры и любимой племянницы, что наложила достаточно сильный чувственный отпечаток в душе и породила еще более странное желание «Вселенской мести» всем представителям мужской половины человека. И я решила, что эта «месть» будет всегда иметь место в моих отношениях с мужчинами. Так была сформулирована моя первая жесткая установка в бесконечно многих чрезмерно восторженных чувствах и взглядах на мир человеческих отношений. Мой мир, в который вдруг и «вопреки» моих новых установок как-то нечаянно пришла первая и такая непостижимо тихая и чистая любовь, совершенно изменившая состояние души и противоречащая клятве «отмщения» за брошенных и преданных любящих женщин и детей.
На каком-то этапе школьной жизни я стала чаще писать – то двустишьем, то четверостишьем выражая свое состояние и свои отношения с миром людей и вещей. А в моей реальной жизни, в моей первой любви, все происходило точно по песням того времени: «Мы жили по соседству, встречались просто так. Любовь проснулась в сердце, сама не знаю, как…» И совершенно точно передавала ситуацию другая строка другой песни: «Наши окна друг на друга смотрят вечером и днем». - В нашем дружном коммунальном дворе наши окна были действительно расположены напротив друг друга. И сама жизнь становилась песней.
Владимир был года на два или три старше и относился ко мне как-то бережно и покровительственно. Наши семьи были на разных уровнях материального благополучия, и, вероятно, в глазах его матушки, это было немаловажным источником или причиной переживаний видимого несоответствия… Она нервничала, а Вовка постоянно переходил с противоположной стороны двора к моему столику под окном – столику с настольной лампой, где я готовилась к экзаменам. Между этим столиком и пространством двора располагалась конура, где жил большой и достаточно сердитый друг по имени Дик. Это было залогом того, что никакие любопытные не могли подойти ко мне вечерами и ночью. Вовку же  Дик  встречал приветливыми знаками хвоста.
Наши отношения были тихо возвышенными, не случилось ни одного поцелуя, ни одного объятия, но засиживались мы допоздна, и мама моего друга часто кричала громко для ночного времени, иногда нарочито сердито: «Вовка, скотина, иди домой!» А он не откликался, и все повторялось.  А  я  писала  тихо, для себя стихи, в которых получала разрядку чувства и мысли, в которых эти чувства и мысли формировались и формировали, очевидно, представления моего сознания.
В моей жизни появилась еще одна тетрадь под названием «Дневник», где стоял тот же эпиграф: «Рука дерзкого откроет...». Я не помню первых стихов в адрес Вовки-Владимира, а все дневники методично сжигались по причине авторского опасения в наличии «руки дерзкого». Но разрядка духа была значительной, дневник спасал от многих возможных опрометчивых поступков, так часто сопровождающих возникающие первые чувства молодых и неопытных душ. Он, дневник, был моим другом, моим собеседником, моим спасителем от стрессов и невыраженных чувств. – Я писала:
                Беру перо, чернильницу, бумагу –
 И вот я вижу друга своего…
 А если б получалось так, как надо, –
Мне лучшего б и сниться не могло.
Так продолжалась жизнь, полная событий и ожиданий чудес. И чудеса случались… Они сопровождали меня всю жизнь.
Когда закончились выпускные экзамены, и школа, родители, готовили торжественный стол и выпускной вечер, я принесла Володе пригласительный билет, понимая, что рискую быть отвергнутой усилиями его мамы. Но он уже был студентом и достаточно свободно располагал своим временем в общении с друзьями...
На вечер мы пришли вместе. И опять я видела глаза моей Ка-   тилиповны, моей «второй мамы», когда она хотела бы сделать все для моего счастья. После вечера остались стихи, в памяти есть такие строки:
Помнишь вечер в сверкающем зале:
Ты сидел за центральным столом.
Что-то близкое было меж нами,
Может быть, ты забыл обо всем.

Только я ничего не забыла,
Только мне никогда не забыть –
Я не знаю, - любя, мы шутили
Или ты мог, шутя полюбить.
У Володи был мотоцикл. И однажды, когда я стояла с ведром и тряпкой для мытья полов, набирая воду из колонки во дворе, - он вывел своего «коня» и предложил съездить «вместе и быстро» к приятелю по какому-то пустяшному делу. Я, конечно же, отказалась, сославшись на мой деловой рабочий вид. (Я вообще не помню, чтобы когда-нибудь каталась с ним на его мотоцикле).
Он долго не возвращался.  Но вот открылись ворота, и появился грузовик с разбитым мотоциклом.
Я кинулась сначала к водителю и сопровождающим, а потом опрометью к матери, чтобы успеть до увиденной картины сообщить – «Володя жив! Володя жив!»… Опять сохранились в памяти строки, выражающие не только чувства, но и положение, которое говорит о том, что я ни разу не побывала в больнице, ни разу не навестила Вовку, и никто мне никак объяснить этого не сможет. А позднее я писала:
                Как хотелось быть рядом с тобою
 И страданья твои разделить,
Будто можно одною любовью
                Муки вырвать и раны закрыть
Здесь появились и строки сомнений – взаимны ли наши чувства?
Ты не знаешь подобных волнений
И не сможешь ты их оценить:
                Чтобы чувствовать сердца воленье,
                Нужно просто взаимно любить
Володя пережил много тяжелых операций, чтобы сохранить ногу. Рассказывали, что кость ноги была раздроблена и что нога болталась на сухожилиях, а когда «Скорая помощь» везла его в больницу, он сам держал свою оторванную ногу в руках.
В ортопедическом институте Ташкента ногу восстанавливали очень долго и мучительно, по частям наращивая кости, чтобы восстановить ее размеры до равенства с другой - здоровой ногой. Операция повторялась дважды: кости ломали и снова наращивали, и Вовка давал согласие на все эти мучения, - лишь бы обрести способность стоять и ходить на двух ногах и без костылей. Результаты были достигнуты посредством еще долгих процедур и тренировок. (А медицина в Ташкенте всегда была мощным культурным достижением, соединяя методы Востока и Запада еще в далекие теперь годы социалистического рая).
После выхода из больницы восстановились и стали более ча-стыми и продолжительными наши вечерние и ночные посиделки у лампы за учебным столиком во дворе, на глазах все у тех же дружелюбно настроенных и любопытных соседей нашего дружного коммунального двора. Бежали дни, недели, месяцы, даже годы. Вовка уже справился со своей бедой настолько, что начал ходить без костылей, но появилась тросточка и элемент какого-то  пижонства. Он это делал красиво, а мне казалось, что все в его походке так хрупко и страшно, что вот споткнется и свершится беда. Но все обошлось: сила воли и желание быть здоровым и полноценным победили недуг.
Школьные годы завершились. Владимир уже не был «маменькиным сынком». И его времяпровождение все чаще проходило где-то за пределами моего виденья и вЕденья.
Шел 1952 год – год завершения первого курса университета.
 В суматохе новых встреч и событий оставалось место и размышлениям о главном, о том, что стало меньше встреч, а расставаний больше, о том, что книги и учебные дела не вытесняют любимый образ:
За окном запоздалая осень
Осторожно роняет листы.
Я тоскую. Мне хочется очень,
Чтобы рядом со мною был ты.
Разве можно простыми словами
Рассказать о случившемся вдруг.
Неизвестность стеной между нами,
Мой желанный, неузнанный друг.
Как она тяжела – неизвестность.
Как надежда тиранит и жжет.
Мне рассудок твердит неизбежность, -
Сердце гордое вторит: он лжет.
Если б знал ты, с какою любовью
Я пишу, тихо счастья маня,
Ты, наверное, был бы со мною,
Ты, наверно, любил бы меня.

Новый 1953-ий год я встретила в компании Юрия и ребят из института железнодорожного транспорта. Не помню каких-либо знаковых моментов этого вечера, кроме того, что Юрий, не видя возможности ожидаемого душевного контакта, выпил лишнего и ушел в соседнюю комнату – спать.
Ребята вели себя очень корректно, пытаясь оправдать Юрку, помочь мне понять его состояние. И я выдержала время до утра. Знаковым моментом была сама эта новогодняя ночь. Я понимала свою долю вины. И мы долго не виделись  с  Юркой,  расставшись  молча. У каждого из нас было время, чтобы осмыслить все, что с нами происходит.

Шли дни, недели и месяцы, пролетел в трудах и заботах 1953-ий год, а ясности не наступало. И 1954-ый год остался страничками лирического дневника с краткими пометками событий души, желанных и нечаянных встреч. То Владимир, то уже и Юрий были предметом размышлений и противоречивых чувств:

Я хотела, чтобы ты позвал
Я ждала, но ты, увы, - молчал.
Видно, огонек любви - не пламень.
Ничего! – Одену сердце в камень. Ты опять пришел, но зачем?
Обмануть себя невозможно,
Оправдаться нельзя ничем –
Все прошедшее было ложно.
ИЛИ:
Я не тебя люблю, но в облике твоем
Живет мой идеал – созданье многих лет.
Быть может, если будем мы вдвоем, -
Кумир рассыплется, оставив жалкий след…
И снова о том же:
Мне нужно дважды много сил,
Чтоб выдать все по норме
Затем, чтоб кто-то не спросил:
«Ты почему не в форме?»
          Найду и много больше сил,
Лишь знать, что это нужно,
Что ты все взвесил, рассудил:
Скажи, не бойся, - хватит сил.

И не думай, не ищи ответ, -
Все равно ответа в сердце нет.
Университет обозначил новый круг товарищей, приятелей, где в одной компании бывали и школьные, и университетские друзья. Мы встречали совместно праздники. Это была моя школьная подруга – Галя Шестакова и друзья ее брата – студенты политехнического института, - где бывали и мои сокурсники. Об этих встречах говорят многочисленные фотографии, сделанные в студенческие годы.
В общем, все происходило, как у всех в системе «суеты сует» - точно означенных в стихах Евтушенко:
Со мною вот что происходит –
Ко мне мой лучший друг не ходит,
А ходят в праздной суете
Разнообразные – не те.
Об отсутствии каких-то серьезных планов и мыслей в наших отношениях свидетельствует хотя бы то, что огромный фотоальбом мне подарил в день моего рождения мой будущий муж, а многочисленные фотографии делали (бесконечно много) мои более легкомысленные и более обеспеченные сподвижники по отдыху. – Это были два неразлучных друга – Вовка Лучников и Борис Полянский - будущие геологи и, в общем, не плохие парни.
. Все эти люди – мои друзья и товарищи как-то дружно ужива-лись в моей очень беспокойной и наполненной событиями жизни. Все они были участниками встреч на разных уровнях и в разных вузах: университет, политехнический институт и институт железнодорожного транспорта.
Школьная жизнь закончилась, и осуществлялся переход на новый уровень и деятельности, и мышления. В промежутках между университетом и встречами с друзьями были посещения лекториев и музеев, куда я отправлялась одна – за ликвидацией недостатков эстетического образования и отношения к жизни. Прекрасным и незабываемым остался в памяти ташкентский музей искусств, в основу коллекции картин которого были поло-жены произведения искусства, собранные представителем царской семьи - князем Романовым, чей дворец после революции был отдан нам - пионерам. Я благодарна ребятам за то, что в студенческие годы мои достаточно легкомысленные, но более обеспеченные приятели, смогли оставить мне фотографии в память о школьном детстве, о проведенных днях и неделях в стенах и в парке этого дворца. Именно к этому периоду относятся строки, выражающие суть наших отношений в часы отдыха:
Мы друг в друге не искали счастья,
Но любили часто вместе быть.
Зная понаслышке о несчастьях,
Мы привыкли радости делить.
Не беда, что мы вчера расстались,
Разругавшись из-за пустяков,
Мы на завтра снова повстречались
Радостно, беспечно и легко.



   

Эла Ермолаева, Мила Любина и я Владимир Лучников и я
 
И все-таки, состояния радости и грусти были повседневно рядом с деловыми буднями – книги, музеи, концерты, семинары и экзамены – все рядом.
Нет, моя первая любовь и проблемы с ней связанные не ото-шли на какой-то «задний» план, но все стало проявляться в новой веренице событий какого-то другого уровня фактов деятельной деловой и учебной жизни, но и жизни души. Шум и «суета сует» рождали новые строки лирического дневника, связанные с драмой в жизни моего любимого Вовки, а, значит и в моей жизни тоже:
                Тише…
Слышишь, – любовь умирает,
Сердце дремлет, - оставь, не буди.
Пусть никто никогда не узнает,
Что уснет в наболевшей груди.
Пусть уснет…
Однажды родился и такой образ живой природы, в котором было какое-то мудро-утешительное размышление:
Я хочу быть березой,
Чтоб не думать, не верить,
Чтоб любые ненастья
Силой жизни проверить.
Чтоб ни страх, ни желанья
Никогда не терзали,
Чтоб не жали сознанье
Никакие печали…
Чтобы ветер ласкал,
Чтобы солнце согрело,
А однажды в грозу
Чтоб дотла я сгорела.
Ну и пусть
Давит грусть,-
Лишь не пусто
Будет пусть.
Школьные годы как годы школы жизни плавно и незаметно переходили на новый уровень, где уже нужно было не прятаться за авторитеты учителей, пользуясь их советами, пожеланиями, а действовать согласно своему разумению. Началось время, требующее самостоятельности выбора, ответственности за принятые решения и поступки.
НАЧАЛИСЬ МОИ УНИВЕРСИТЕТЫ – период, который может быть означен словами поэта, как девизом бытия:
Да будь я камнем от рожде-нья,
Я б в жажде все одолевать
Прошел все муки превраще-нья,
Чтоб только Человеком стать.
Василий Федоров
А стать человеком хотелось, и это требовало постоянной работы над собой – всегда, повседневно, поминутно. Это процесс всей жизни.

Несколько слов о том, как в моей жизни появился  Юрка Тихомиров. Несколько слов о начале всей долгой и быстротечной, дружной и совсем не простой последующей жизни, построенной на взаимопонимании и доверии, на уверенности в правдивости поговорки: «Мой дом – моя крепость». И дом этот строился не сразу, а долго и трудно. Начало было случайностью, которая, как известно, верная подруга необходимости. Просто появился новый друг, но какой-то таинственно нужный, верный и всегда готовый прийти на выручку. Более того, он стал быть и возникать даже тогда, когда отсутствовал.
А встреча была нечаянной.
По окончании первого курса университета наша группа «русского языка, логики и психологии» в полном составе выехала на пикник за город отметить такое событие. Было лето 1952 года. И совершенно случайно, в то же место и в то же время и по такому же поводу выехали ребята второго курса ТашИИТа – института инженеров железнодорожного транспорта. Там и произошла встреча с моим будущим мужем, - встреча, от которой по времени до замужества прошло не много - не мало, а чуть более пяти лет. Мы – мы оба - не спешили. И сама жизнь с ее иногда очень бурными событиями шла своим чередом.
Содружества и компании были разные, но удивительным было то, что все встречи приятелей и суетных друзей сопровождались невидимым присутствием Юрки. Он был где-то рядом – то в качестве сравнения, то как критерия ценности происходящего, то предупреждающего о ненадежности товарища, то мысленно советующего или одобряющего…   Но он постоянно был!  А мне казалось, что нет и не может быть другой любви, кроме той, что подарена  мне самой жизнью к тому, с кем «жили по соседству, встречались просто так», кого звали Владимиром и кто завтра вечером опять придет на посиделки за маленьким столиком под родным окном. (Эта одна - платоническая и первая - будет всегда).
События и компании были сами по себе, а Вовка в родном дворе и Юрка, набегавший с дежурными визитами, были где-то отдельно от жизни студентов и студенческих мероприятий. А строки – то в прозе, то в стихах - складывались независимо от событий – встреч и расставаний, радостей и печалей. Они, адресованные то к Владимиру, то к Юрию, постоянно оставались разговором духа с самим собой, раздумьями о том, что же со мной происходит?
Записные книжки сохранили миниатюры раздумий о том, что происходит в душе, подверженной то мысленным, то чувственным сомнениям. Как я понимаю теперь, это были экспромты мыслей и чувств - в промежутках и параллельно с невниманием к лекциям, когда я передавала свою тетрадь лекций подружке (она продолжала писать мой конспект лекции), а я переключалась на записную книжку. Я фиксировала внезапно пришедшие мысли, анализировала на ходу. Это была самооценка в отношениях уже не к одному, а к двум объектам размышлений, вступающих в противостояние не друг с  другом, а во мне самой, в моем отношении с ними. А это отношение было не очень ясным и не очень веселым:


Я не верю ни в бога, ни в черта,
Я не верю в реальность мечты,
А хотелось бы верить в кого-то,
И чтоб был этот некто – ты! Не меня тебе бы в жизни встретить:
Я любила раз – не в силах вновь
Все забыть, и «Да» тебе ответить, -
Нет, еще сильна моя любовь.

И к великому удивлению, уже в студенческие годы, еще до всяких важных событий с объяснениями в чувствах (да собственно и позднее я не помню каких-то пылких словесных форм в  отношениях как с Юркой, так и с Вовкой) почему-то была какая-то связующая нить и какая-то подсознательная, молчаливая уверенность в верности и чести в отношениях, какое-то понимание неизбежности в судьбе, складывающееся независимо и зависимо, неосознанно и таинственно, и, тем не менее, графически нашедшее выражение в слове. В записной книжке третьего курса обучения я нашла такие строки о нашей первой встрече на природе:
Мы случайно встретились глазами
В ясный вечер в праздничном кругу.
И ни слова больше не сказали
В памятный банкет на берегу.
Только вдруг как будто бы случайно
Стали мы встречаться с этих пор
Всюду беспокойное молчанье –
Неизменный взглядов разговор.
Ты пришел, и нет следа печали, -
Нет тебя, – мне скучен круг друзей.
Мы друг другу слова не сказали
В эти несколько тревожных дней.
Время шло: занятья, книги, споры.
Мы такие разные с тобой,
Но понятно стало очень скоро –
Вечер тот назначен был судьбой.

(Здесь два варианта):

Время шло: занятья, книги, споры…
Было много разных встреч, тревог,
Но понятно стало очень скоро –
Нам с тобой не выбрать двух дорог.
Не знаю, как родились эти строки. Ведь в то время я еще со-всем не думала о серьезных планах на будущую личную жизнь. Были только размышления о живых неспокойных чувствах, о таких разных и таких родных душах. Первая любовь не давала свободы новым чувствам и отношениям.  Но  Юрий  рисовался  мне  человеком, с которым нельзя  хитрить,  играть  или  шутить, с  которым  нужно  быть  предельно  честным,  которого  нельзя  выбрать,  а  потом – бросить. И видимо потому, рядом, - в записной книжке были и такие строки:
Мне было тяжело с тобой, -
Тебе со мной еще труднее:
Мои мечты ласкал другой,
Его забыть я не умею.
Пойми, - расстаться нужно нам,
Уйди без слов, не сожалея,
Уйди! Я счастья не создам,
Забыть его я не умею.
Время шло, а на четвертом и пятом курсах события с моими друзьями и приятелями стали развиваться вдруг какими-то скачками. Сложными были отношения с моей первой любовью: его элитные компании (желанные для его матушки) уводили к большим для него, слишком порядочного человека, неприятностям, с которыми  он не смог справиться.  К  тому  же  стоит  заметить,  что  его  «элита»  оказалась  как  то  связана с моими приятелями, как выяснилось, тоже не последнего «элитного» уровня суетных друзей. И наши совместные встречи и экскурсии продолжались.
Однажды мой соратник  по  университету – Аман – сын  широко известного в Узбекистане писателя Айбека, - предложил  нам  с  Бернарой  Кариевой  проехать с ребятами за город, чтобы посмотреть готовый к открытию большой ташкентский курорт горячих минеральных вод. Соблазн был велик, и мы с Бернарой согласились.
Бернара была девчонкой необыкновенной красоты, но и строгости поведения. Достаточно сказать, что, имея великолепное сложение, очень красивые ноги, она носила длинные платья и считала, что ноги балерины можно видеть лишь со сцены. Бернара, в отличие от меня, имела точно означенную цель и представление о том, как ее достигнуть. Ее плотно заполненная событиями и мероприятиями по совершенствованию мастерства балерины жизнь меня удивляла и восхищала своей волевой сущностью. Она точно знала, чего хочет, и знала, каким путем от победы к победе идти к поставленной цели. И, как теперь уже точно известно, – она, лауреат государственной (Ста-линской) премии, этой цели достигла, пройдя путь от солистки балета до художественного руководителя Узбекского Республиканского театра оперы и балета имени Алишера Навои.

Нас было всего, кажется, только пять человек (не очень пом-ню), - возможно, память сохранила только пятерых, а для такого количества было бы достаточно одной машины. Но есть и другая версия: без владельца второй машины нас, вероятно, не пропустили бы на территорию, где никто экскурсий не проводит. А мы смогли удовлетворить свое неуемное любопытство и не только в посещении нового ташкентского курорта.
Это была замечательная и очень добрая во всех отношениях экскурсия на двух машинах: у Амана - отличника учебы,  был чер-ный ЗИЛ – мечта всех «идиотов», а у Атхана Ниязова – сына секретаря ЦК КП Узбекистана - был автомобиль «Победа» (Атхан был приятелем моего Вовки). Ребята показали нам не только курорт с горячими источниками, но и дачу секретаря ЦК. Обидно, что мы даже не могли окунуться в эти богатые горячие источники, но домой то мы с Вовкой вернулись около двух часов ночи. Не знаю, что сказали родители Бернары (это была семья очень строгих правил), а мне моя сестра Женя от имени всех неспящих родных    влепила звонкую пощечину. На этом мои «элитные» поездки закончились. А вот Вовкину судьбу они здорово поломали, закрутив и завертев каруселью.
Это случилось уже позже, когда я училась на старших курсах университета: одна из девиц так любимой Вовкиной мамой компании сумела обманом женить его на себе. Честный, порядочный и, по сути, совсем неопытный в таких вопросах, Вовка, втайне от родителей, зарегистрировал брак. (А ребенок родился через два года). Горе мамы было безутешным, а напористому характеру ее снохи можно было только удивляться. Вовкины друзья и мама принимали все возможные, и даже невозможные, меры, предлагая мне вмешаться и «спасти» Вовку. Но всему есть пределы, действуют законы судьбы - как в песне поется: «Красивая  и  смелая  дорогу  перешла,                Черешней скороспелою любовь ее была».         
Один из друзей Володи сказал ужасную фразу: «Там не может быть ребенка. Мы все там были!». (Жестоко и зло!)  -    Я ответила, что никакого вмешательства в такую  ситуацию я сделать не смогу. Могу лишь простить и забыть о случившемся. Решение принять может только сам Вовка.
Я еще надеялась и ждала каких-то чудесных перемен, но мысль о ребенке была доминантной в сознании Володи. – Я ждала еще целый год после окончания университета. И Юрий знал обо всем и тоже, как видно, - ждал. На эту тему мы с ним никогда не говорили.
На большой фотографии Владимира – на обратной стороне появилась запись:
            Лишь о тебе я думала сначала.
А ты меня не понял. Ну и пусть!
В твоих глазах я часто замечала
Большую человеческую грусть.
Она звала и много обещала,
Казалось, отражала целый мир…
Встречая взгляд, я голову теряла.
Но ты теперь – поверженный кумир.
И все же – бог!
Так печально закончилась повесть о моей первой и чистой любви без единого поцелуя. Это было такое хрустальное время, такие прозрачные чувства, такое трепетное отношение! Но события толкали к размышлению о том, что подлежит прощению и о том, как нужно и можно прощать. В записной книжке появились такие строки:

Я простить умею очень многое,
Я умею многое забыть,
Но идти хочу такой дорогою,
На которой лжи не может быть.
Что бы ни случилось, без примера,
Что бы ни пришлось нам испытать,-
Помни, друг, что чем сильнее Вера,
Тем страшней безверью наступать.

Эти строки остались, с одной стороны, продуктом пережитых событий, но с другой, - ожиданием многих трудных испытаний бу-дущей семейной жизни, дав согласие на которую, я дала себе молчаливую клятву верности (семья мне мыслилась построенной на верности и на доверии).
А жизнь раскручивала свои вихри событий – и деловых, и лич-ных.
Память возвращает к минутам непонятных и трудных испытаний, когда однажды и вдруг Вовкина мама сама пригласила меня в дом, где собиралась не моя, а Вовкина компания, где, как выяснилось, я была незваным гостем, а меня посадили рядом с Володей. Он был непонятно печален и даже угрюм, а когда мама на минутку покинула комнату, все быстро вдруг засуетилось, и я оказалась совсем в другом положении за столом. А рядом с Володей уже сидела Кира. Это была его только что испеченная заключением брака жена, а застолье, втайне от родителей, было приурочено к празднованию даты Октябрьской революции – 7-ому ноября. Кто-то тихо сказал «Горько!». Я должна была понять, но, (увы!) в каком-то душевном смятении – не поняла трагичности своего положения, только испытывала жуткое напряжение еще не принятого решения – покинуть застолье. Но не покинула: я хотела видеть и пережить все увиденное.
События разворачивались с какой-то непонятной последова-тельностью. Родители Володи решили волевым методом прекратить отношения с Кирой, но это оказалось совсем не просто. Были распроданы и розданы все вещи из дома, и Вовку увезли в Ростов-на-Дону. Все пытались сделать тайно, но усилия были тщетны: Кира была не из робкого десятка. Она прибыла в Ростов и пришла «домой», сказав, что приехала не к родителям мужа, а к мужу. Так печально закончились Володины «элитные праздники жизни», и началась суровая «проза» будней. Вскоре вся семья опять вернулась в Ташкент.
А в памяти всплывает еще один эпизод: Володя и его мама пришли попрощаться перед отъездом в Ростов-на-Дону. Володя принес мне в подарок книгу, на которую я давно положила глаз - это было собрание сочинений Жуковского, где в написании текстов еще буква «ЯТЬ». Книга была подписана предельно кратко, ничего не говорящей надписью: «На долгую добрую память Оле Петрашкевич от В.В. 26.10.54 г.». Помню, что Володина мама плакала у меня на плече, просила прощения и желала мне счастья. А я в ответ с наивным откровением и сожалением ответила, что Володе будет очень трудно, помогайте ему. А у меня все будет нормально: «Быть счастливой – у меня на роду написано!» Откуда у меня такая легкость и уверенность предсказаний и ответов на самые сложные вопросы – этого ни я и никто другой сказать не может, но так бывает часто, и потом все подтверждается временем. В этом есть нечто, подобное «обыкно-венному чуду», сотворенному рукой проведения.
А чтобы дать какое-то завершение нашим таким необычным даже для того времени отношениям все-таки любящих сердец, нужно сказать и о нашей последней встрече – о нашем окончательном прощании. О! Как по-новому понимался теперь ИванТургенев:
Первая встреча. - Последняя встреча.
Тихого голоса звуки любимые…
Это случилось, когда я в очередной раз приехала в отпуск с детьми и с мужем к маме на побывку. Неожиданно меня пригласили к соседям – к телефону: звонила Вовкина мама. Она просила разрешения прийти с Володей и с его сыном, чтобы повидаться и познакомиться с моей семьей. Инна Леонидовна поинтересовалась, не будет ли «против» мой муж. - Я ответила уверенным согласием, и в нашем коммунальном дворе, и кажется опять не без участия соседей, был срочно накрыт нехитрый столик для встречи за чаем.
Владимир был молчаливо печален и сидел, все как-то опустив свои огромные печальные очи. Помню только, что перед уходом, он попросил стакан воды, и мы зашли в дом. Там состоялся наш последний диалог:
В.- «Дети у тебя – первый сорт».
Я. – «Никитка у тебя тоже не второго сорта».
В. - «Может быть, дети наши будут счастливее нас…»
Я услышала в этих словах наше возможное общее видение ситуации, как параллель событий из широко известного и тогда впервые вышедшего на экраны фильма «Возраст любви». Там в главной роли снималась знаменитая, и внешностью, и голосом, и талантом, - Лолита Торез, где ее героиня и возлюбленный трагически расстались, а дети их, встретившись, полюбили друг друга и соединили свои судьбы в одну.
Это была печальная параллель судеб, так увиденных нами, но в нашей судьбе финал был другим: это было последнее свидание. А память не может исчезнуть, она подтверждает народную мудрость о том, что «первая любовь не ржавеет».  Недавно, даже еще точнее, - в  июне 2007-го года,  после юбилейной даты рождения Юрия, мне приснился очень странный сон (вещие сны в моей жизни - явление достаточно частое). Я видела Вовку каким-то усталым и неухоженным, что ли? - Несвежая рубашка, которую он хочет поменять, которая его стесняет. Рядом с ним, как-то поодаль от меня, - моя мама, налив-шая ему тарелку борща. Вдруг я предлагаю ему снять рубашку, которую я потом постираю… и просыпаюсь. (Я обычно сама толкую смысл своих вещих снов, и думаю, что это был, возможно, последний привет, дошедший ко мне в такой форме информации). Пытаюсь теперь узнать у кого-то из оставшихся в Ташкенте моих приятелей или соседей о судьбе моего Вовки. Интересно и то, что я не помню, чтобы после нашего последнего свидания я когда-либо видела его во сне. Было ли это прощальное «Прости» как последний «Звонок» бытия, - не знаю.  Но вот недавно, уже в 2013-ом году я вспомнила об интернете и попросила дочку Наташу спросить у Никиты Владимировича (сына, названного именем деда) о судьбе его отца. – Никита Владимирович откликнулся очень по-доброму, и мы узнали, что Владимир Никитович умер 07. 07. 1997.   А  Кира, его жена и мама Никиты, ушла из жизни в следующем году.
Так завершился и этот этап моей жизни. Мое счастье сложи-лось  по-доброму -  в необыкновенно надежном и добром муже, в детях, внуках и правнуках, и, как ни странно, – в науке и в работе со студентами.  А теперь, с переездом в Россию – в город Серпухов, еще и с курсантами Серпуховского филиала Академии ракетных  войск  Стратегического назначения: это добротно сложенные и крепкие ребята, работа с которыми доставляет удовольствие, вызывает уважение.

А  женское  счастье  вообще – вещь необычная, требующая жертвы во имя семьи, отказа от работы, которая, к сожалению, важна  еще и для получения зарплаты  не только во имя материального благополучия семьи, но и для морального удовлетворения личности. А семья и творческая работа жены и матери постоянно вступают в противоречия и требуют дополнительных сил для их разрешения.

Не сложилась счастливо семейная жизнь  у Бернары Карие-вой. И здесь все связано с ее профессиональной деятельностью, с ее талантом. Закончив учебу в балетной школе, она сразу попала на сцену знаменитого и необыкновенно красивого (и по форме, и по содержанию) Ташкентского театра оперы и балета имени Алишера Навои. (Прекрасное детище архитектора Щюсева). Театр захватил ее полностью, но Бернара попыталась создать семью и родила сына, а после родов быстро вышла на работу. Муж оказался человеком не «театральным», и не мог ее понять и принять, как есть. Сложность в том, что, будучи человеком Востока, он, видимо, не смог  преодолеть взглядов на древние традиции положения женщины Востока. Он присутствовал в качестве зрителя на всех спектаклях, и сидел, и смотрел, и чувствовал их, видимо, по Высоцкому: может быть, это сравнение грубовато, но, по сути,  верно  передает ситуацию:
«Был в балете – мужики девок хапают.
Девки - все, как на подбор, в белых тапочках.
Вот пишу, а слезы душат и капают…
Не давай себя хватать, моя лапочка»
С Бернарой Кариевой после отъезда из Ташкента я встрети-лась только раз, когда однажды, приехав в отпуск, побывала на одном из спектаклей балета и зашла к ней за кулисы. Я услышала от нее драматическую историю ее семьи. Бернара выбрала театр, балет, работу, а муж не захотел понять и разделить трудности ее эстетической судьбы. Судьба Бернары – еще один факт доказа-тельства, что женщине приходится выбирать, от чего отказаться, что похоронить – талант или покой в семье. То и другое несовместимо.

Я опять нарушила хронологию событий и должна вернуться к годам даже более ранним – к периоду школьной жизни, - когда в моем организме стали происходить непонятные явления отчаянной борьбы противоположностей моего духа и моего тела. Явления, наложившие печать не только на события, подобные только что описанным, но и на всю оставшуюся жизнь. Тогда я не осознавала, что это были судьбоносные явления и события, сформировавшие меня неожиданно прочно и неожиданно необычно по характеру отношений с мужской половиной «человека».
Задолго от размышлений о только что означенных событиях началась во мне борьба  духовного и материального – борьба жестокая, мучительная.  А на фоне этой никому  не  известной тайны борьбы были чистые и светлые часы и минуты такой радостной и желанной платонической любви – первой и таинственной боли души.
Как я теперь понимаю, в какое-то время, возможно, периода созревания организма, возникло внутреннее противоречие физического и психического как процессов моего личного бытия. Где-то на уровне подсознания стала происходить борьба моей натуры, ее природного начала, противостоящего моему же социально-культурному началу - культуре. Очевидно, схлестнулись явления материального и духовного – тела и духа, наложившие отпечаток на всю оставшуюся жизнь, и не только в ее практике, но и в теории. Считаю, что мои научные открытия в немалой степени продукт болезненных состояний тела и духа периода моей юности. (Вероятно, З.Фрейд был прав в своих научных выводах)
Это были судьбоносные симптомы, незаметные для окружающих, но крайне мучительные и странно формировавшие меня и мои отношения с миром людей и вещей. В какой-то момент моей, еще юной, даже по времени возникновения - школьной жизни, сплелись воедино - в тугой и упругий узел противоречий мои разум и чувства, тело и душа, доброе и злое, любовь и ненависть, слабость и сила - можно сказать, земное и небесное. Началась борьба, - даже война – в прямом смысле  «не на жизнь, а на смерть».
Вероятно, одновременно возникло НЕЧТО, мною руководящее, меня спасающее и оберегающее, со мной согласное и мне как будто советующее, ведущее меня как мое проведение. В общем, сказка моей жизни продолжилась «чем дальше, тем страшней» - и стала сказкой и былью на всю оставшуюся жизнь. И как во всякой сказке, в ней были добро и зло, но были и какие-то тайные чудесные силы, помогающие в борьбе со злом.
Невидимым и неосознаваемым мной, но постоянным и нена-вязчивым помощником во всех трудностях этого периода моей жизни была мама. Как и какими загадочными путями она смогла проникнуть в меня и осознать и понять мои проблемы? Это и по сей день для меня тайна. Ведь это был период злой и тайной борьбы тела и духа, чувства и разума, животного и человека. Мама была еще одним фактом доказательства важности внимания женщины к семье и детям. Ей не зря была вручена медаль «Мать-героиня». Ее внимание ко мне было моим спасе-нием.

А моим главным врагом стало мое тело, требующее от меня невозможного. Оно раздирало душу на части, оно жаждало утвер-дить во мне животное, земное, грязное, унижающее мое человече-ское достоинство, повергающее в бездну все мои высокие идеалы, все лучшие, добрые, высокие, собственно человеческие (и в  высшей  степени  человеческие) чувства. Уступить ему я не хотела и не могла. Я возненавидела свое тело. Я должна была заставить его подчиниться своей воле, своим взглядам, своим убеждениям – своему еще неокрепшему духу, своему образу жизни, да, боже мой, - конечно же  и своим ДРУГИМ чувствам, но тоже чувствам, и тоже своим.
И начались физические мучения на фоне моральных проблем, конечно же мной неосознаваемых в тот период, когда я еще была школьницей. Все проходило в каком-то смысле стихийно, - в каком-то тумане подсознания и полу-сознания (а ведь я иногда и теряла сознание). Моя физиология требовала отказаться от всего, что было так дорого, что было обретено в общении с великими душами мира сего - от Платона и платонической любви и мудрости Древнего Востока - до Пушкина и Лермонтова. Физиология толкала к мысли о том, что есть ночь и ее тайны, что все может быть и не стать достоянием гласности, что природа все равно свое возьмет, что она сильнее, и оставит меня «в дураках». Обо всех этих ужасах я не могла рассказать никому, я должна была сражаться «один на один». А полем битвы была душа человеческая, уже сложившаяся, но еще не окрепшая. И это было жестокое сражение, о котором сегодня мне предстоит сказать искренне, набравшись сил и мужества; рассказать честно, а иначе это повествование не будет иметь смысла. Мое счастье в этой внутренней борьбе было, очевидно, в том, что созревание духа во мне происходило, опережая созревание тела. А школьное понимание категории «гармонически развитая личность» через определение «в здоровом теле здоровый дух», увы, не срабатывало в системе реального бытия.
Ныне, когда я пишу об этих духовно-телесных баталиях, часто задумываюсь о том, что прав Зигмунд Фрейд и тогда, когда считает, что сдержанная телесная энергия порождает бОльшие возможности для духовного развития и творчества. Но, одновре-менно, не могу не сказать, что есть основания и у другого взгляда Фрейда – взгляда на культуру как на жестокое насилие над натурой, когда культура ставит натуру в определенные рамки зависимости от каких-то этических норм, сохраняющих человеческое достоинство, но жестоко мучительных для тела. Очевидно, эти моральные нормы возникли и развивались вместе с появлением и развитием человека, и отказаться от них – значит отказаться от человека в человеке, потерять человека – равно в себе или в обществе.
Позднее, занимаясь психологией творчества актера, я пришла к выводу о том, что часть артистов, но и людей прочих видов деятельности, удивительно ловко совмещают те и другие потребности (тела и духа) и столь же благополучно их удовлетворяют. Другая часть (к сожалению)  через  разбитые  мечты  о чистоте тела и духа даже приходит  к  выводу о необходимости уйти и уходит из жизни, но не уступает.  А  вот третья – очень малочисленная часть - доводит решение этих проблем до такого совершенства чистоты помыслов и их воплощений, что вызывает чувство восторга и желания преклоняться перед торжеством гармонии и красоты человека и человеческих отношений. И в данном случае вопрос заключается не в том, ЧТО является предметом отношения, а в том, КАК эти отношения складываются: делают ли они людей счастливыми или приносят страдания. И мне приходилось (особенно в период партийной работы с людьми) сталкиваться с фактами, когда понимание вызова натуры не разрушало культуру человеческих отношений, не разрушало семью и не делало супругов несчастными. Правда, в этом случае чувственные и мысленные ситуации в личности проходили достаточно сложные пути к сделанным выводам о бытии живой материи социума. Очевидно, к данному акту отношений будет справедливо применить изречение М.Ю.Лермонтова, сказавшего, что «русский человек прощает зло там, где видит его необходимость или невозможность его уничтожения». И мне приходилось встречать экземпляры Казановы, которые считали и даже были убеждены, что они «не обманывают женщин, а дарят им минуты и мгновения счастья».
Для себя я не находила возможности такого оправдания. В моей жизни эта проблема отношения духа и тела была решением проблемы свободы выбора морального пути в решении назревших вопросов и пала на почву творческой необходимости писать о них и искать истину в борьбе, уверовав в возможность победы духа над телом. Описывая свое состояние и сжигая написанное, я на какое-то время освобождалась от мучений. Мне помогало искусство: я часто ставила проигрывать пластинку с арией Демона. Слова и зловещие музыкальные звуки сладкого объяснения с Тамарой рвали душу на части:
 Я тот, чей взор надежду губит,
 Едва надежда расцветет,
          Я тот, кого никто не любит
         И все живущее клянет.
         Я – бич врагов твоих земных,
         Я - враг познанья и свободы,
         Я – враг Небес, я – зло Природы,
         И видишь, - я у ног твоих…
Это были звуки зловещих мгновений гибельного аромата на краю пропасти. Мне было до невыносимости жалко и Демона, и Тамару.
Земное первое мученье и слезы,
Слезы первые мои.
Так я входила в безмерный и бесконечный мир отношений земного и небесного, в мир души и духовности, в мир Лермонтова и Даргомыжского.
Вероятно, к этому времени относится период, когда я стала писать дневник, в котором был какой-то смысл диалога с невидимым другом, имевший значение и назначение разрядки и осмысления происходящего в бытии духа – в борьбе чувства и мысли в поисках смысла бытия. Он, дневник, или мысленный «друг», собеседник, был тем, кому доверялись мысли и чувства. На страницах его свершалась разрядка борьбы ума и сердца, в общении с ним происходило самоутверждение, самопознание, да, пожалуй, и самобичевание, а, может быть и самолюбование, потому что я постоянно была недовольна собой, читая записи.
Я писала, выплескивая из себя все, а потом читала и сжига-ла… Эти записи в дневнике были моим спасением, моим самоутверждением и моим негодованием – моим неприятием моего природного начала моим же человеческим - культурным. Все было, как я теперь понимаю, вехами самопознания, познанием того, что, очевидно, постигнуть невозможно. Все происходило точно и согласно строкам поэта Тютчева:   Как сердцу выразить себя? -
Другому как понять тебя?
Поймет ли он, чем ты живешь? –
Мысль изреченная – есть ложь.
Выраженная мысль, сколько бы мы ни старались ее сделать истинной, подлинно объемной, никогда не выражает чувства адекватно, всегда остается какая-то неточность, недосказанность, неудовлетворенность ее содержанием, данным выражением во вне. А тут еще война мысли и чувства, что совсем не под силу для искусства слова в моем исполнении.
Эта «война» осложнялась еще и трудностями, которые иногда случались в моем организме еще в школьные годы. Природа мстила за жестокое к ней отношение, вызывая физические страдания тела, боль мозга-органа мысли. Это было странное заболевание. Стали возникать, и с постоянной периодичностью повторяться, приступы частичной слепоты с последующим возникновением жуткой головной боли, сопровождаемой зеленой рвотой и потерей сознания. Руки и ноги холодели, лицо бледнело. А «Скорая помощь» ставила диагноз «Менингит» и рекомендовала отдать меня в больницу.
Мама не соглашалась. Она отогревала меня грелками и бутылками с горячей водой, массажем и верой в спасение. И оно наступало. Так было от приступа к приступу, пока не появился аналгин (лекарство, которое нужно было иметь под рукой и принимать сразу, как только начинается мелькание черных дисков перед глазами). Такие приступы сопровождали меня, когда я училась в старших классах школы, пока я не научилась распознавать состояние их возникновения, чтобы немедленно принять таблетку. Позднее аналгин сменился пенталгином, периодичность приступов становилась все более редкой. Тело мое подчинилось. Пожалуй, нужно считать, что я убила в нем какие-то страсти земные, какую-то  природную  страшную  силу. ( А пенталгин все-таки стал моим лекарем на всю оставшуюся жизнь, и по сей день он выручает меня от иногда возникающих теней прошлого в виде черных пятен в глазах, когда я начинаю видеть предметы мелькающими частями). Это был период вступления в половую зрелость, период требований тела, вызывающий бурю возмущений духа.
Моя борьба с недугами тела, с моим неприятием его потребностей постоянно напоминала мне судьбу Тесс из рода Дервербиллей. Уступать нельзя! Судьба героини, обманутой и брошенной после невероятно красивых и чистых отношений, - перевернула мне душу и все мои представления о людях, о жизни. К тому же судьба моей сестры Жени, оставшейся с ребенком на руках, стала в моем представлении аналогом судьбы героини романа. Переживания героев и мои личные чувства как-то объе-динились и породили решение - быть верной детской клятве, которая теперь становилась эталоном борьбы моего духа с моим телом и его недугами. Желание быть «жестокой» и мстить за всех обиженных, обманутых и брошенных оборачивалось жестокостью и по отношению к себе. К тому же возник протест осознанной вопиющей несправедливости: почему мужчина, разорвав близкие отношения с возлюбленной, объявляется свободным, а женщина воспринимается как «брошенная». Этот протест у меня принял форму категорического императива личного плана: «Не меня будут выбирать – Выбирать и «бросать» буду я. Я буду привле-кательной и непреступной!».

- Смешно! Но и удивительно: у меня что-то уж очень даже стало получаться задуманное. Во мне очень ловко стали уживаться два противоположно-направленных, готовых к действию, отношений: я хотела и умела нравиться, но всегда была готова к «обороне» на случай любого сближения. Два человека в одном: симпатичный и милый в добрых отношениях, и непримиримо резкий и быстро реагирующий в репликах саркастического и злого – к недоброму или нежелательному. Внешнее выражение таких отношений и реплик было достаточно мягким и улыбчивым, вроде бы даже дружелюбным, но с наличием обидного подтекста, и потому оставалось в памяти моих жертв надолго и порождало ответное недоброе или про-тиворечивое ко мне отношение.
Время шло. Я взрослела. Я уже легко распознавала нюансы человеческих отношений, я их предвидела, что ли, и умела беречь себя от них, сохраняя дистанцию и наращивая силу духа. Мне кажется, в этих «баталиях» я стала замечать, что обретаю то сторонников, то противников, то друзей, то недругов. Мои реплики были сильны не моей собственной изобретательностью, а сохранившимися в памяти острыми находками в прочитанных книгах. Это были реплики и крылатые изречения поэтов, писате-лей, художников и ученых. Эффект их применения становился необычайно сильным. Будучи неробкой и общительной, обладая умением петь, я могла отвечать на претензии в отношениях, шутя совсем нешуточно, – задорным, например, напевом модной тогда песни, исполняемой легко и невзначай, но к месту и ко времени:
Я Вас могу очаровать,
Я Вас могу околдовать,
Я Вас могу испепелить
Сияньем глаз.
И не смотрите на меня,
Я обожгу и без огня,
Я не для Вас, я не для Вас,
Я   НЕ   ДЛЯ   ВАС! -
Дерзко, эффектно! Но я не догадывалась, какие сложности могут ожидать и меня, если мои чувства дрогнут, если моя воля и мой рассудок, вдруг, окажутся недостаточно сильными. Но до этого было еще далеко, и опасность не ощущалась.
В моем отношении к людям проявилась и еще одна особен-ность: уже с первой встречи я интуитивно определяла, - вот человек, на которого можно положиться, - и вот человек, которого лучше сторониться. Вероятно, так было и прежде, когда я, будучи ребенком, определяла людей «по запаху». Но теперь эта особенность, уже не связанная с обонянием, стала мной осознаваться и укрепляться, совершенствоваться; она стала нормой моего бытия на всю оставшуюся жизнь. Эта норма утверждалась через общение с людьми, которые были для меня примером, у которых я стала сознательно учиться жить. И в этом смысле, я благодарна и низко кланяюсь моему другу и учителю, незабываемому и горячо любимому человеку, которого я считаю своим «вторым отцом» – Петру Семеновичу Давыдову. Он возник в моей жизни уже на первом курсе университета и, в значительной степени, окончательно сформировал мой характер, мою дальнейшую судьбу, мою душу, он отточил ее формы и со-держание. Моим девизом стала народная мудрость, контролирующая меня постоянно: «Посеешь поступок, - пожнешь привычку; посеешь привычку, - пожнешь характер; посеешь характер, - пожнешь судьбу».
Отца я лишилась рано, и П.С.Давыдов (в звании Народный артист) был первым мужским представителем моей достаточно стройной вереницы наставников и людей, с которых я делала жизнь свою. Он часто повторял: «Все люди – артисты. Худшие из них идут на сцену». Но роль моего наставника и друга, наконец, «роль отца» он сыграл талантливо и честно. Он воспитал во мне величайшую из способностей, так редко встречающуюся в практической жизни, – умение быть самим собой, а значит, – умение быть счастливым. Он говорил: «Полюбите нас такими, каковы мы есть! Полюбите нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит». Общение с этим удивительным человеком, его школа и школа, данная мне театром, стали еще и своеобразной проверкой того, что я действительно убила в себе какие-то грозные и ненавистные мне позывы тела в угоду и во имя идеалов духа. К памяти этого человека, я, вероятно, еще не раз буду обращаться в своих поисках истины.

Большую роль в моей жизни всегда играли книги, - вероятно, очень большую, потому что однажды моя старшая дочь мне как-то бросила репликой: «Да у тебя вся жизнь какая-то книжная, какая-то не настоящая».
Вероятно, «устами младенца глаголет истина». Книги нас учат жить, и дочке я ответила опять же словами поэта: «Если жизнь сложилась, словно песня, - значит, песня сложена про жизнь».
Две книги в ряду многих, дающих знания психологии  и  ее внешних выражений в лицах людей, стоят особо - «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда и «Приключения Шерлока Холмса» Конан-Дойля. – Две книги и драмтеатр научили меня видеть людей и вещи глубже, как-то изнутри, научили видеть связь вещей и характеров, определять по внешнему – внутреннее, по деталям – целое. Университет - лекциями, теориями и бесконечным количеством художественной литературы - только дополнял и совершенствовал это видение, завершая образование, но не завершая процесс познания и формирования самосознания. А с воспитанностью еще сложнее: процесс отношений не удается подогнать под какие-то твердые нормы и правила. В этом вопросе все решает ситуация, объективные условия, события. Я остаюсь подвижно непредсказуемой в своих реакциях, стараясь, однако, не изменять себе, своим принципам.
Поистине – все люди артисты, а мир людей – сплошная человеческая комедия. Но все это очень интересно. Я училась не только поступкам, но и умению видеть себя со стороны, уметь оценивать себя критически и не слишком «убиваться» в моменты неудач. Так я обзаводилась сторонниками и противниками, приятелями и неприятелями, завистниками и ненавистниками.
А в отношении с противоположной половиной человечества я стала, можно сказать, лукаво-коварной, выполняя еще детское, наивное обещание мстить за всех обманутых. Это, конечно, смешно и нелепо, но это стало моим своеобразным хобби и «талисманом», спасающим меня от возможных и нежелательных неприятностей в отношениях даже с теми, в кого я влюблялась. А я достаточно влюбчивая особа. И влюбляюсь я не в человека как такового - не в индивида, а в какое-то его качественное свойство, в какую-то его особенность, - в черту характера, в талант, граничащий с гением, а иногда даже просто в осанку и походку, в манеру держаться и т.п. Эта моя особенность порождала немало трудностей, ибо, во-первых, любимые детали и характерные свойства людей могли принадлежать как мужчинам, так и женщинам. (Это не мешало моему духу, моим восторженным чувствам). А, во-вторых, это воспринималось мужской половиной человека ужасно однозначно, когда даже легкая симпатия зама-нивала, подчас, даже помимо моей воли, а иногда играючи, «в ловушку». Справедливости ради нужно сказать, что мне было приятно нравиться, я училась и умела очаровывать, но чем дальше, тем больше во мне гнездилось негодование по отношению к большинству мужчин, даже очень интересных в плане интеллекта и таланта, но всегда примитивно приземленных инстинктами животных чувств. Женщина нужна большинству из них только в банально известном плане. Мужчины похотливы. «Свое иное» они готовы использовать даже не через инстинкт продолжения рода, а просто так, не осознавая последствий, не отдавая отчета в том, что детям нужны оба родителя. В таком случае они, (партнеры, как теперь говорят) остаются в этом вопросе «по ту сторону добра и зла» – как об этом сказал когда-то Ф.Ницше. Они не ведают, что творят. И бОльшая степень безответственности лежит на мужской половине, у которой нет способности деторождения, нет и мыслей о возможном отцовстве. – Таковы печальные выводы моих размышлений сегодня.
Но кто более ответственен с точки зрения морали? – Увы! Женщины!
Женщины прекрасно знают, что ожидает их в результате легких встреч и отношений, и потому моральная ответственность в этих вопросах лежит всецело на женской половине рода людского. Женщина с самого начала самой природой призвана быть и сестрой, и подругой, и матерью человека.
Но, увы, начало третьего тысячелетия отмечено моральным падением общества в целом. Печать и телевиденье уже не в шутку, а от имени ученых, провидцев и предсказателей грозят Армагеддоном уже опять означенным новой датой – в 2012 году. (Делая редакцию книги для второго издания, вынуждена заметить, что год 2012 благополучно завершился, а я продолжаю думать о том, что события на планете Земля продолжают порождать страхи людей о возможности Армагеддона)
Неужели Бог и в самом деле сегодня, в начале третьего тыся-челетия, может показать и показывает человеку, и мне, еще ребенком избравшей для своего рождения время «Конца Света», ужасы природных катаклизмов в фактах землетрясений, наводнений, извержений вулканов, ураганов и смерчей. Ведь сегодня, когда целые города и поселки оказываются смытыми с лица Земли, все напоминает писания Библии. Уже в начале 2011-го года человечество столкнулось с атомным Армагеддоном в Японии. Землетрясения отодвинули японские острова более, чем на пять метров от евроазиатского континента, одновременно разрушив атомные электростанции.
И на фоне всего перечисленного - безумие увеселительных программ на экранах телевизора и в клубах в сочетании с мировым экономическим кризисом напоминает «Пир во время чумы». А похмелье в таком пиру обнаруживает повальное бессилие мужской дееспособности и женского бесплодия. Что же касается полноценной семьи, то создается впечатление, что грядет наступление нового периода матриархата. Есть даже факты, когда отпуск по уходу за новорожденным берет мужчина, уступая женщине роль главы семьи, приносящей в дом средства  существования.

Однако здесь поджидает другая особенность: обна-руживается нарушение сложившихся веками традиций семьи и семейного быта: сама жизнь ставит вопрос об интеллектуальных и организаторских способностях мужчин и женщин. - Спрашивается, зачем женщине высокий ум? Не является ли он причиной тоски одиночества? Так, представление о равноправии полов тоже принимает уродливые формы.
Умная женщина в представлении большинства мужчин – явление уродливое. Наличие интеллекта - страшный недостаток женщины, и, по мнению некоторых, - достойный даже презрения. Интересно, что женщины, как правило, это понимают, даже способны играть роль «дурочек» - то ли сознательно, то ли на уровне интуиции. Тяжесть такого отношения к женщине особенно часто ощущалась в моей жизни в период работы в партийных органах в качестве инструктора идеологического отдела, где солидная роль заключалась в работе по жалобам от населения. Позднее, такая же черта давала о себе знать в период работы в вузах Казахстана, где, ведя ответственную работу на уровне профессора, я, оставаясь рядовым преподавателем, так и не получила ни должности, ни звания. (Но именно эта особенность моего положения оставляла меня абсолютно свободным человеком, лишенным необходимости суетных разборок по поводу каких-то притязаний, подозрений, что я кому-то перебежа-ла дорогу на пути к карьере). Нужно сказать, что меня такое мое положение устраивало. Я считала, что мне приятнее получать вопросы «Почему вы не профессор и не доктор наук?», нежели вопрос о том, «Как это вам удалось дослужиться до профессора?». Правда, иногда возникали явления парадокса.
Так однажды заведующий кафедрой философии Актюбинского медицинского института - грузный и грозный, волевой и слабый до рюмочки, доверяющий мне работу по решению самых сложных задач в учебном деле – Булат Кожамуратов как-то сказал: «В жизни Вы так привлекательны. А когда я вижу Вас за кафедрой, - мне становится страшно».
          Такие особенности мужского менталитета в отношениях к женщинам известны и проявляются не только на Востоке. Это подтверждается и интересными мгновениями, увиденными или услышанными мной в России, в среде славян и характеров европейского склада. Интеллект женщины рассматривается очень нередко как посягательство на мужское достоинство главы в семье и на производстве.
Однажды, когда я уже готовилась к защите диссертации, я услышала реплику одной особы на заседании кафедры, выпускающей меня на защиту: «Какая симпатичная женщина! Зачем ей диссертация?»
Эту реплику я вспоминала не один раз в период, когда завер-шала работу по подготовке к выходу на защиту. Скажу только, что сложно рассказать о тонкостях неожиданно неформальных отношений с учеными мужами, когда женщины пытаются встать в строй в системе поиска истины в науке и в философии. Они встречаются с такими неожиданными сложностями повседневного и совсем не относящегося к науке бытия, - сложностями, выйти из которых трудно. Тем более трудно об этом писать.
Мне случилось пережить такие минуты общения с мужами науки, когда было необходимо проявить способности к тонкой ди-пломатии, иногда юмора или сарказма, чтобы выйти из создавшегося сюжета достойно, чтобы не упасть ни в своих глазах, ни в глазах собеседника.
Но обо всем по порядку и в свое время течения событий жизни и судьбы.
А пока - Ташкент, где мне предстояло принять трудное решение о резкой перемене образа жизни и места жительства, где, казалось, все складывалось как нельзя лучше: работа педагога в театральном институте и достаточно скорая возможность выхода на защиту диссертации. (Дипломная работа рассматривалась как хороший задел для научной работы) Уже был прочитан спецкурс по психологии творчества актера, уже была признанная рукопись как научная публикация, отмеченная в журнале «Вестник Академии наук СССР (№ 12 за 1957 г.). Мой следующий шаг был для всех непонятным:  я резко порывала со всеми достижениями в науке и научном творчестве – с теми уже признанными фактами достижений, какие, по мнению моих наставников, не часто выпадают на долю выпускника вуза. Я уходила в мир практической жизни, которая и стала проверкой моего взгляда на положение женщины в обществе и на ее роль в общественной жизни. Это теперь, в третьем тысячелетии я пони-маю, что вся моя жизнь была ответом на вопрос, заданный в свое время профессором Израэлем Антонием Ивановичем – на вопрос о том, кто из двух представителей рода людского наделен большей силой ума – мужчина или женщина.
И этот вопрос будет вспоминаться не однажды, будет преследовать меня всю жизнь.
      

Я выходила замуж, ввергая в изумление всех моих наставников и благодетелей. Возникало полное недоумение, – как можно бросить все, что уже достигнуто, и уехать с человеком – совсем не театральным - в глубокую оренбургскую глушь – на станцию Семиглавый Мар, где «семь холмов, семь домов», один жалкий магазин и куры в хозяйстве соседки. - И никто не вспоминал, что мне скоро двадцать пять лет, а это самое время для появления здорового потомства: мои дети должны быть здоровыми. -  Так получалось, что на данный момент для меня как женщины – главное – семья и дети. Я жертвовала карьерой во имя семьи, детей. - Такова судьба женщины. И мой диалог с профессором Израэлем вроде бы завершался не в мою пользу. Получалось, что мое интеллектуальное и культурное уступало моему эмоциональному и природному - натуре. - «Кесарю – кеса-рево!». Но, с другой стороны, все происходило так, как я и представляла: природа наделяла мужчин и женщин разными полномочиями, и мы должны следовать предназначению.
Я срочно написала благодарственное письмо В.Я. Головчинеру - режиссеру международного значения, с которым вела интересную переписку о театре. Виктор Яковлевич считал, что мне непременно нужно продолжать серьезную работу с театром и писать о театре. А накануне, будучи в Берлине на очередной постановке спектакля, он прислал мне книги о театре Брехта. И мне было очень жалко, что я его теперь сильно разочаровала и огорчила, сообщив мой новый адрес. Ответ по новому адресу пришел раньше, чем мы прибыли на новое место жительства. Виктор Яковлевич обращался к Юрию с советом как можно скорее вернуться в Ташкент или вывезти меня в какой-то большой город, где я смогла бы продолжать заниматься театром. - Мы улыбались в очередной раз, но, видимо, театр, как и полу-ченная профессия психолога, не были моим предназначением, а были только очередными уроками жизни, ступенями в вос-хождении к личности. А мое проведение вело меня дальше.               

Теперь, когда я опять работаю среди не просто мужчин, а мужчин Серпуховской Военной академии ракетных войск, карьера уже совсем не нужна. Достаточно и радостно видеть и испытывать уважение со стороны моих дорогих мальчишек – будущих офицеров нашей армии. И никакие  формальности  и  крючкотворство  военных чиновников в море документации  системы работы военных вузов не смогут отнять у меня влюбленности в мою аудиторию слушателей - моих пытливых мальчишек, с ориентиром на которых я и работаю. Но даже самые ленивые или прогуливающие занятия по причине «нарядов» и прочих условностей, удивляют меня творческими возможностями и способностями их умелых рук. Им все по плечу. Я впервые после знакомства с ними действительно поняла сказку о том, как солдат «варил суп из топора».

Вернемся в Ташкент, где произошли важные перемены в личной жизни, где были принесены в жертву карьерные перспективы во имя создания семьи с рождением здоровеньких детей. Здесь произошли и первые уроки принятия важных – судьбоносных решений и первые опыты по испытанию моих возможностей на предмет так называемой «мести» за легкомыслие и неверность, за легкую мужскую самоуверенность в своей неотразимости. Здесь произошли первые события другой стороны моих отношений с миром людей. Были положены начала исполнения  почти детского решения о наказании мужской половины человека за измены, за неверность всевозможным клятвам и обещаниям верности в чувствах и исполнении долга. Это были часто смешные  события, непосредственно предше-ствовавшие моему замужеству.
Первой жертвой детского решения «мести» стал тот второй Вовка, который долгое время был веселым товарищем и фотогра-фом нашей студенческой поры. Однажды, он довольно резко сменил наши приятельские отношения на активное ухаживание с дарением дорогих, по моим скромным представлениям, подарков. Он приходил с мандаринами и апельсинами, что в нашем среднеазиатском раю было роскошью. Он подарил мне вдруг в день моего рождения маленький кожаный чемоданчик, служивший позднее предметом внимания моих университетских подруг как удобный для книг и конспектов «портфель». Он умел красиво взять под руку или наклониться, чтобы завязать шнурок на моем ботинке и умудриться поцеловать в колено. В общем, он слыл завидным кавалером, но, одновременно мог показать себя как хороший «петушок», умеющий одновременно со вниманием ко мне увидеть и одарить вниманием моих близких подруг.
Я понимала, что у него скоро грозит получение диплома и назначения на работу и что он срочно ищет партию возможной жены. - Мои подруги удивленно говорили, что не понимают, как можно упустить такого парня - высокого, стройного, да еще и щедрого, достаточно обеспеченного и готового бросить к моим ногам свои сокровища. - Мне в это плохо верилось, хоть справедливости ради нужно сказать, иногда вызывало какие-то ответные чувства. Но все ограничивалось легкими поцелуями, достаточно скромными, особенно по нынешним представлениям.
А в моей жизни и в душе как-то шли параллельно и тихо сосу-ществовали два направления в ожидании событий – внешнее - активное, и внутреннее – сдержанное и чего-то ждущее. (В душе жил мой первый Вовка, а в почтовом ящике иногда появлялись письма от Юрки)
Моим арбитром стало ВРЕМЯ. Оно присутствовало как живая система, как своеобразное ЛИЦО, меня ведущее. Оно мне приснилось какой-то трехцветной, но плоской движущейся лентой радуги. Проснувшись, я пыталась сообразить, в каком цвете времени живу я? А может быть, оно вообще многоцветное, а мне достались только три цвета? - Мне часто говорили «Сними розовые очки!» - Я понимала, о чем идет речь, но мои очки мне нравились. И я не снимаю их всю жизнь. Они мне не мешают. Мне всегда казалось, что само время своими сложившимися обстоятельствами подсказывало, какой дорогой нужно идти. Оно предрешало, как поступать в отношениях с дорогими мне людьми – с моей первой любовью к человеку, которого я все еще ждала, надеясь, что он поймет ситуацию и сам примет решение, - и с моим Юркой, который тоже, как выяснилось, ждал, посылая редкие письма издалека. Это были письма, которые я научилась читать между строк.
ВРЕМЯ все поставит на свои места, считала я. Не нужно спе-шить – это только помешает разумному подходу к живому бегу событий. Жизнь во времени сама все изменит. Прислушайся, и прими решение, которое будет подсказано временем. Не оши-бись.
А тут еще и «третий-лишний», одолевающий заманчивыми, с его точки зрения, предложениями руки и сердца, дома в Ашхабаде, мечтой о свадьбе почему-то с солеными патиссонами на столе, пастелью с огромными пуховыми подушками, с сестрой за «пятой» стеной дома и мамой в придачу ко всем этим и многим другим прелестям. Одной из таких прелестей было предложение немедленного общего ложа, так как все решено твердо, и сомнений быть не может и не должно.
На все это я отвечала спокойно, что еще ничего не решила, что я еще готовлюсь к защите дипломной работы, сдаче государственных экзаменов, одновременно работаю преподавателем в техникуме – и все это требует максимум внимания и твердости духа. А что касается общего ложа, то оно совсем не ко времени, оно будет тогда, когда я решу, что мне пора иметь детей, и будет с тем, от кого я захочу иметь ребенка. А пока лишних эмоций мне не нужно, они будут вредны и для духа, и для тела, и для дела.
Вовка уехал на работу и стал писать письма. Сначала почта была ежедневной, потом реже и реже, и, наконец, письма приходить перестали. Его дядька, живущий в Ташкенте, держал меня в курсе о не совсем скромной жизни «моего суженного», уверял, что, тем не менее, он от меня никуда не денется. (Складывалось впечатление, что ни у кого нет сомнений, что я приму его всякого) Только моя мама и сестры были крайне озабочены, будучи уверенными, что, если я   уеду вместе с ним, то, при моем характере, вернусь достаточно быстро.
Одновременно наши письма стали какой-то игрой, по крайней мере, с моей стороны: я, как всегда шалила стихами, которыми и оформила наше окончательное прощание. Судите сами:
Прощай же, мой далекий и любимый!
От всех и всем горячие приветы.
Законы жизни так неумолимы…
Еще целую, но не жду ответа.
Далее события развивались сами собой и самым неожиданным образом.
Вовка окончательно запутался в девчонках и женщинах. Слу-чайно встреченный родственник Вовки доверительно сообщил мне, что мать с этим - «шалопаем»- не справляется и намерена приехать за мной, чтобы серьезно изменить ситуацию. - Я ничего не ответила, и вскоре появилась Вовкина мама с предложением выехать на свадьбу, к которой, все готово: куплены отрезы на платье и на костюмы, есть хороший портной и т.д.
Дядька накрыл стол по поводу встречи родственницы. Пригласили меня…
В беседе за столом я мягко дала понять, что не могу выехать с Володиной мамой, т.к. выхожу замуж не за нее, а за сына. Чтобы доказать, что ее приезд – это просьба Вовки, что это его воля и желание, она подошла к телефону и вызвала сына по междугородней связи. Мне передали трубку, и я услышала растерянный голос моего «суженного». (О! Поистине прав мудрец, сказавший, что все люди артисты) Я бойко разыграла Вовку, сказав, что мы с мамой выезжаем, и что уже куплены билеты. Все вокруг застыли в недоумении, а я пояснила, что решение все же должен принять Вовка, а не его мама. А, на самом деле, я услышала испуг «моего суженного», что и было нужно для полной ясности. Вовкина мама уехала, и появилась необходимая пауза в суетных отношениях. Позволю себе занять эту паузу общим состоянием деловых отношений.

К этому времени я уже успела закончить  университет и про-должала работать в техникуме преподавателем русского языка и литературы. События первого года работы после получения диплома разворачивались стремительно. Я получила грамоту Ми-нистерства высшего и среднего образования за научную студенческую работу «Психология творчества актера». Эта работа была отослана на Всесоюзный конкурс студенческих работ и заняла в Москве первое место. Университет вручил мне денежную премию в размере стипендии. Извещение о наличие такой научной работы было пропечатано в «Вестнике Академии наук».  Фактически эта рукопись была моим первым научным трудом в размере более трех листов, но я почему-то долго этого не осознавала, и даже в период защиты диссертации, когда научных статей недоставало, я не вспомнила и не додумалась представить эту работу в списках необходимых трудов.
Вскоре меня пригласили  в  Ташкентский  ГИТИС для прочтения спецкурса по заданной теме для студентов выпускного курса режиссерского факультета. Ученый секретарь института - пожилая дама и опытный работник театра - долго допытывалась, как это я беру на себя ответственность за чтение такого сложного курса, по которому и научной литературы нет. - Я, в основном, отмалчивалась, так как понимала, что ей хочется, чтобы я от-казалась от предложения вуза и не рисковала, ибо она не видела возможности благополучного исхода. (И было, отчего беспокоиться: я выглядела девочкой-десятиклассницей в белом выпускном платьице, а мои слушатели были взрослые мужчины, имеющие стаж работы режиссеров и выпускались с дипломом о высшем образовании) Проблему нашу решил декан, фамилия ко-торого – Радун.
Вероятно, нужно сказать, что и мои университетские педагоги испытывали беспокойство, - смогу ли я выдержать диалог с опытными театралами. Но мой любимый театр им Горького, его коллектив и народный артист Давыдов уверенно считали, что нужно пробовать себя в новом качестве. Очевидно, мне придавал уверенности опыт работы лектором общества «Знание». Так я с уверенностью, свойственной молодости духа, дала согласие.
Слушатели действительно встретили меня не совсем обычно. Они, недоумевая и хихикая, проходили по коридору мимо первой двери, опаздывая к началу лекции, которая уже шла в полупустой аудитории. Но первый шок у слушателей скоро прошел, аудитория стала наполняться, и все прошло более чем благополучно. Правда, не обошлось и без смешных ситуаций: в аудитории присутствовал один преподаватель, женщина, а другой – с громкой фамилией Рубинштейн – предпочел остаться в дверях за портьерой на приставном стульчике. «Странная мизансцена» - как сказал об этом заведующий кафедрой режиссуры, знаменитый в театральном Ташкенте режиссер и художественный руководитель, который просил меня доложить, как пройдет первая лекция.
Это был Александр Осипович Гинсбург. Он пришел на последнюю лекцию. Этот не просто уважаемый мной человек, но специалист и художник, наводящий на меня робость и замешательство: он сидел в аудитории, слушал, и, не в пример другим, что-то писал. (Я думала – письмо, что ли?) Но лекция закончилась, и он встал за кафедру, поставив меня рядом. (Это был поступок!) - Так начался вечер вопросов и ответов, плавно переросший в диспут, что заняло солидное время. Потом меня дружно провожали домой до остановки трамвая.

Обстановка складывалась более чем благополучно для моего будущего трудоустройства и творчества. В театре я уже давно была «своим человеком»: участвовала в заседаниях художественного совета, часто писала протоколы. Иногда выступала со своими взглядами на принимаемую работу – спектакль. Моему авторитету в театре, очевидно, придавала значение переписка с  режиссером всесоюзного значения – Виктором Яковлевичем Головчинером, кто однажды ставил спектакль у нас в Ташкенте.
Вскоре мне предложили работу в должности литературного сотрудника драмтеатра (редактора сценариев) - работу, в которой я себя совсем не видела.

И в это самое время, когда, казалось, все так благополучно складывается в моей судьбе, приезд мамы «моего суженного» был нежелательным диссонансом. К тому же, познакомившись с нашим скромным жилищем, она не сомневалась в успехе своего предприятия, я должна, безусловно, согласиться на выезд в Ашхабад в столь великолепные условия жизни. Сестры мои были очень взволнованы ожиданием моего решения.
А чуть позже, сразу после отъезда уже известной нам мамы, - пришла телеграмма от Юрия. Он выехал, и скоро будет у нас в Ташкенте.
Назревали серьезные события.
Помню только, что толчком для приезда Юрия было мое письмо, где я бросила реплику о том, что если не найду детям хорошего отца, то выйду замуж за науку, а, точнее, - женюсь на науке. И надо сказать, что отцом, а ныне дедом и прадедом, - он стал прекрасным. И мы всегда старались быть достойными звания бабушки и дедушки, прабабушки и прадедушки своих деток. Правнуки и прадед на фото выглядят очень счастливыми. А эти – ныне старшие правнуки уже учатся в школе – в девятом  и  в  четвертом  классах.
 Мы уже сыграли Золотую свадьбу. А семья, как и наука, тре-буют от женщины полной отдачи – всей жизни, а не половины. И это я окончательно понимаю только теперь, когда никак не могу закончить многое из написанного и неизданного, завершить свою долю работы в теории культуры, закончить книгу      «Вехи   само-сознания» и статьи с обоснованием этики как науки. Я никак не могу объяснить любознательным, почему отказалась от защиты докторской диссертации и почему мне совсем  без  надобности  запоздавшие научные звания, о которых постоянно ведет разговор мой новый – теперь уже военный институт – мое последнее место работы. Но об этом еще впереди.
С получением телеграммы от Юрия и последующим прибытием Владимира Л. естественно и необходимо и вполне согласно с моей, можно сказать, наивной клятвой «мстить» за всех обиженных, состоялся первый опыт отмщения. Все случилось само собой – безо всяких задумок на тему.
Когда Владимир Л. приехал за «невестой» (видимо, так велела мама), то ему было сказано, что он опоздал, что вот – на столе телеграмма о прибытии Юрия. Последовал короткий диалог:
- «Но я же приехал первым?!»
- «А ты что же думаешь, что я устраиваю гонки женихов?!».
Таким было первое отмщение. В. Л. уехал быстро.
Но дальше, и тоже без всякого умысла, состоялся неожиданный вариант легкой второй «игры» человеческих отношений другого уровня.
С прибытием Юрия, было необходимо, срочно и, по возможности, благополучно оформить мое увольнение из техникума. Здесь тоже все было не совсем просто, т.к. еще недавно директор техникума сыграл таинственную роль в моей судьбе выпускника вуза по вопросу распределения на работу. - Дело в том, что когда моя родная Екатерина Филипповна (Катилиповна) – директор школы и депутат городского Совета - попыталась выпросить распределение меня на работу в родную школу, то ей ответили, что в наших кишлаках (узбекских селах) тоже нужны талантливые педагоги. И я подписалась под предложенным мне назначением, уже не помню, куда. Но тут в дело вмешался грозный и грузный, властный  и  энергичный,  таин-ственно  влиятельный  товарищ Зимон – директор техникума. Он сказал мне: «Работай, как работала, а  остальное тебя не каса-ется».
И вот я отработала еще год после получения диплома. Летом техникум выезжал в колхоз на сбор хлопка, а у меня как раз пришла телеграмма от Юрки. Я попросила разрешения задержаться  на  несколько дней по семейным обстоятельствам. Директор лично дал позволение и предупредил, улыбаясь, что через несколько дней я должна быть готова: он поедет в колхоз, и меня отвезет сам. Все эти обстоятельства и были теми особенностями, что значительно осложняли разговор о моем увольнении.
Но мое проведение вело меня заведомо благополучно. Юрий приехал рано утром – в момент, когда нужно было идти на встречу с директором для отъезда в колхоз. Выхода не было – все решилось без слов и объяснений, говорили по дороге к техникуму, и Юрий жаждал объясниться с директором сам. Я же предвидела, что мой директор желал лично отвезти меня в колхоз на сбор хлопка, и чувствовала возможность элемента маленькой, но уместной «игры». Я и (как выяснилось, не только я) предвидела картинку досадного разочарования нашего директора с последующим выражением гнева.
Я решила действовать в обход.
С заявлением об уходе по собственному желанию или по се-мейным обстоятельствам я зашла к завучу – очень милой и доброй женщине и маме моей подруги - Элы Куценко. (Позднее, Эла, очень серьезно больной человек, работала министром просвещения Узбекистана и ушла из жизни безвременно).
Зав. учебной частью позвонила директору и сказала, что я не могу ехать в колхоз. В ответ раздался могучий и гневный глас воз-мездия: «Не может – пусть подает заявление об уходе!»
- «Она уже подала такое заявление».
- «Как подала?»…
- «Она вышла замуж и уезжает из Ташкента». – Так, не совсем по-доброму, но, избежав нежелательных контактов с большим начальством, я рассталась с моим первым после университета местом работы. И мы заторопились с оформлением документов – заключением брака.
Свадьбы не было. Был накрыт семейный стол: кроме родных была моя университетская подруга – Валя Низинская (ныне кандидат филологических наук и преподаватель нашего родного университета), остальные уже были разбросаны по местам направления на работу или по местам работы мужей, и как ни жаль, я о них ничего не знаю.
Брак наш был зарегистрирован 13 июня 1957 года – в тот же день, как мы пришли подать заявление, т.к. у Юрия заканчивался его короткий внеочередной отпуск, а нам еще нужно было заехать к его родителям – познакомиться. На стандартное предложение загса – взять хотя бы месяц на размышления и проверку чувств - Юрий твердо ответил, что эти размышления и проверки уже за-няли целых пять лет.
Нас расписали…
В тот же день вечером был нанесен прощальный визит в театр им. М.Горького. Мы купили шампанского, коробку конфет и пошли проститься с театром и Петром Семеновичем Давыдовым.
Давали «Клопа» Маяковского, и занята была вся труппа. В антракте за кулисами нам сделали настоящее продолжение сценической свадьбы. Прощание было теплым и добрым, Юрку ругали за то, что он увозит меня из Ташкента. Очаровательная актриса (заслуженная артистка Киргизской ССР) – Клавдия Ефремова громко объявила, что все поздравления и поцелуи женской половины пусть вы страиваются к Юрию, а, соответственно, – мужской – к Ольге. – В ответ прогремел громовой голос Давыдова: «Не волнуйтесь, с поздравлениями в адрес Оли я справлюсь один за всех!» И я не помню, в какой обстановке, он сказал Юрию обидно выраженную истину в образе горькой шутки: «Женитесь! Но лучше – первая брачная ночь – моя. Если  я  ее  не  разбужу, ее никто никогда не разбудит!»
Печально, но факт: женщина во мне так и не проснулась, если считать, что в любви решающую роль играет потребность бурного интима с вершиной какого-то оргазма. Но зато две других составляющих любви в нас были представлены, пожалуй, на самом высоком уровне. Как утверждает восточная мудрость, «у человека есть три влечения: влечение ума, влечение души и влечение тела». Но, вероятно, важным является и завершающая часть этой восточной мудрости, ибо изречение гласит: «счастлив тот, в ком эти три влечения соединились в одно». - Случилось ли это триединство в нашей судьбе? Сделала ли я счастливым моего Юрку? Но ведь он не ушел!? (А детей и внуков и правнуков мы создали и даже дождались своей «золотой свадьбы»). Считаю, что все три влечения в нашей судьбе были гармонично представлены. Могу только сказать, что, читая Этику по программе вуза, я даю в системе «воспитания собственно-человеческих чувств», достаточно большую лекцию о любви и часто думаю, что тайну этого собственно человеческого чувства мне   узнать  все-таки  не  было  дано. Да и человечество вряд ли когда-нибудь раскроет секрет этой божественной тайны.
Мое самосознание оставляет вопросы о сути любви без ответа. Говорят, что любовь – трагедия! А она просто бывает разной на разных этапах жизни и требует внимательного и честного отношения к себе и к своей половине. Она требует гармонии чувства и разума, чтобы не опуститься до безумия, чтобы уметь смирить животное в человеке во имя торжества человеческого. Но возможно, если «любовь всегда права», то не права я, читающая лекции и издавшая курс методического пособия по вопросам культурологии? - Ведь поэт Виктор Шостко, прослушав полный цикл моих лекций о человеке и его культуре, отозвался неожиданно на вопрос о необходимости гармо-нического слияния чувства и разума в личности. Свой сборник стихов «Бегущее зеркало» он подарил мне с такой Дарственной:
Один из каверзных вопросов,
Что мир тревожили не зря,
Решила женщина-философ,
Любовь и мудрость примиря.

И призадумались собратья:
Выходит, женщина умней? –
Несовместимые понятья
Ведь совмещаются? –
Но – в ней!
Это же нужно такому случиться: всюду меня преследуют вопросы о том, кто важней, кто нужней, кто умней и кто сильней – он или она?
Я посчитала, что поэту нужно ответить на его языке. Купила экземпляр сборника стихов, продублировала адрес ко мне и дала такой ответ:
Благодарю за комплимент.-
Сильны не просто «Мысль» и «Чувство»,-
Вершит гармонии момент
Союз науки и искусства.
Такой союз не по плечу
Ему иль Ей – на благо веку. –
Такой союз (о том кричу)
Несет спасенье человеку.
Сведите Истину с Добром,
Добавьте Совершенство,
И мы получим Красоту
На общее Блаженство.
А позднее, к моменту выхода книги в российском «Академическом проекте» под названием «Культурология как теория культуры», появились еще две необходимых строки:
А если б логику познать культурного потока,
То Запад смог бы разгадать значение Востока.
Но это был уже этап чуть ли не завершения моих научных и жизненных поисков, и я опять (и даже слишком) забежала вперед. Тем более, как выясняется, - эти поиски продолжаются и поныне. Успеть бы завершить незавершенное.

        МОИ УНИВЕРСИТЕТЫ ПРОДОЛЖИЛИСЬ
Знание - сила!
Френсис Бэкон

Итак, опять вернемся к тому периоду, который я не осветила раньше, но который должен пролить свет на формирование каких-то черт характера и взглядов на мир. Это время, когда я со школьной очень доброй характеристикой и аттестатом зрелости, в котором было три четверки, отправилась подавать заявление для поступления в университет. Этот аттестат, при наличии школьной характеристики, вызвал немало удивлений в приемной комиссии, его показывали друг другу, недоуменно улыбались, глядя то в бумагу, то на меня. (Без одной лишней четверки в «Аттестате зрелости» я должна была бы получить серебряную медаль.) - В действительности, которую они знать не могли, видимо, было, чему удивляться: моя родная «Катилиповна», которая вела у нас все математические дисциплины, долго и упорно уговаривала меня подать заявление на пересдачу экза-мена по тригонометрии, но я так же упорно не соглашалась, ибо была уверена, что и четверки то не заслуживаю.
Я вообще не была уверена в прочности своих знаний и даже в правильности выбора профессии. Но опять получалось все, как в сказке, все шло и решалось как-то само собой: университет решил мою судьбу несколько иначе, чем планировали мои педагоги. Я должна была совершенствовать свое литературное мастерство, а меня определили на учебу в группу языка, логики и психологии, которую впервые открыли при университетах нашей страны и закрыли после нашего окончания курса обучения, т.к. для таких выпускников в стране не оказалось работы. Однако такой вариант образования имел благое значение в моей профессиональной судьбе. Четыре специальности сразу не могут помешать ни в жизни, ни в работе. Но кто позаботился об этом? Кто выполнял волю проведения? – Ведь получалось, что не я выбираю профессию, а профессия выбирает меня.
Возможно, на такое распределение меня в группу языка, логики и психологии повлиял мой сосед и заведующий кафедрой марксизма-ленинизма – Эммануил Аронович Воскобойников. Естественно, он мыслил шире и, в отличие от меня, понимал содержание и значение учебной программы в группе логики и психологии. Спасибо ему! Это был мой добрый наставник и друг, чьей библиотекой я постоянно пользовалась, обучаясь в школе, и на чьих глазах я выросла. Это был интересный и очень скромный человек, перенесший немало трудных жизненных испытаний. За высокие заслуги он имел ордена, но в период «еврейского вопроса» связанного с делом о врачах, не имея никакого отношения к медицине, был  гоним и тяжело заболел – недугом, похожим на энцефалит.
Не могу не заметить, какие резкие повороты бывают у людей в критические минуты их жизни и жизни их близких. У нашего философа-марксиста и заведующего кафедрой университета (моего соседа и доброго друга-наставника) была дочь – Татьяна и приемный сын - Анатолий, который не одобрял замужества матери и не принимал фамилии отчима. Но в период гонений и болезней отчима, он (Анатолий) вдруг резко изменился, приняв не только фамилию и отцовство, но и национальность Эммануила Ароновича. Это был поступок! На меня этот поступок произвел неизгладимое впечатление.
Ныне он – Анатолий Эммануилович Воскобойников - доктор философских наук, профессор московского вуза, имеет массу званий и заслуг, награждений. Он принял не только имя и национальность, но и профессию отчима.

И снова вернемся к теме.
По окончании университета мы, его выпускники, должны были получить только три специальности – учителей русского языка, логики и психологии. И мы понимали, что с нашими тремя специальностями нам будет не найти должной работы. Мы подали заявление к руководству с просьбой разрешить сдать еще один государственный экзамен – литературу. – Так мы стали дипломированными специалистами по четырем специальностям: русский язык, литература, логика и психология. Но я опять отвлеклась от главной темы и забежала вперед во времени…

Есть факты, которые каким-то образом запоздали в моем изложении. А они имеют непосредственное отношение к явлениям сознания и самосознания в моей личной жизни и судьбе.
Еще на первом курсе случилось одно памятное событие, имеющее прямое отношение к этому вопросу. ВУЗ провел анкетирование нас – будущих психологов, пытаясь проявить внимание к внутреннему миру своих слушателей - к явлениям нашей памяти. И, к своему великому удивлению, я обнаружила, что память может преподносить неожиданные сюрпризы.
(К вопросу о памяти мы еще не раз вернемся, память человеческая еще не раз будет удивлять!) А пока о сюрпризах памяти в моем собственном бытии.
Результат логико-психологического анкетирования был удивительным и неожиданным для меня самой. В анкете был какой-то вопрос, предлагающий вспомнить и описать свои самые ранние воспоминания детства с момента рождения. Со мной случилось неожиданное: память уводила все глубже и глубже – как я в три года тонула, и мама меня спасала. Увидев пузыри на поверхности воды, она прыгнула в яму и вытащила меня, пускающую эти пузыри. Мама со мной на руках бежала домой, а я все боялась, что папа будет ругать маму. (Он лежал больной и был дома). Но все закончилось благополучно.
А память уводила глубже: вижу себя в детской распашонке, сидящей на пеленке на краю стола, рядом кто-то из сестер на маленьком зеленом сундучке. (Наверное, это Женя) На столе лежит лезвие бритвы, а рядом со мной какой-то пружинный матрац с голубыми полосками, прижатый столом к стенке. Я беру тоненькое лезвие и режу упруго натянутый материал – он приятно трещит… Дальше – шум, охи и ахи, смотрят, целы ли ручки – нет ли пореза: придет папа – будет «нагоняй» - не усмотрели!
А память идет еще глубже: вижу, - я лежу в ванночке, завернутая в пеленку, а мама поливает меня горяченькой водичкой. Мне очень жарко, хочется  пить…  Я  сворачиваю губки дудочкой и втягиваю воздух. Мама меня понимает и дает ложечку прохладной водички. Я ощущаю, как она приятно проходит свой путь в моем тельце. (Кошмар! Еще недавно я смеялась, прочитав у Л.Н.Толстого о том, что он помнит, как кричал и сопротивлялся, когда его туго пеленали в младенчестве. - «Надо же такое придумать?» – считала я самоуверенно.  И вот – посрамление  моей  самоуверенности. - Память,  оказывается, может преподносить удивительные сюрпризы). Вероятно, многие со-бытия, ощущения, восприятия уходят, за ненадобностью, в подсоз-нание, но при случае, могут быть подняты в область сознания.
Вернувшись домой, я спросила  у мамы, помнит ли она  детали этих моих ранних воспоминаний, и она подтвердила, что я действительно просила пить, свернув губки дудочкой и втягивая воздух… (Сейчас я думаю, что это не случайная выдумка младенца: папа и мама имели привычку пить чай очень горячим: наливая в блюдечко и держа его за края тремя пальцами, они аккуратно втягивали содержимое из блюдечка в рот. Ребенок, вероятно, мог видеть и подражать. А все остальные картинки памяти свидетельствуют о достаточно остром чувственно-эмоциональном, образном восприятии мира глазами младенца. Но никакой «памяти прошлых жизней», как об этом модном явлении пишут и говорят сегодня, я ничего сказать не могу. Таких явлений, очевидно, у меня не было или мне о   них  знать  не  дано. А может быть, у меня и не было никаких прошлых жизней.
А сейчас, когда я размышляю и пишу о вехах самосознания, мне кажется, что именно с этой студенческой анкеты нашего психологического сообщества и началась моя работа по попыткам обнаружения сложных лабиринтов на пути формирования духовного мира человека, формирования личности. Ведь личность вроде бы – идеальный срез бытия индивида. Но что может идеальное вне материального тела? Тело – форма и единственный способ земного существования души. Вероятно, сознание – это часть души. Но какая часть? И как идеальное в качестве СО-ЗНАНИЯ осуществляет контакт с      идеальным в качестве подсознания ДУШИ, ее громадного подвала  информации, не поднимаемой в сознание до поры, до времени каких-либо экстремальных ситуаций жизни? - Тайна? И само индивидуальное сознание, как и самосознание не дано при рождении, а формируется только в обществе, только через приобщение к формам общественного сознания, как «сверхсознания», и только в общении с людьми, еще и в необходимости рефлексии.

Детство в родном доме было счастливым. А это, вероятно, очень важный момент влияния на становление характера, на общее развитие. Таинственным и загадочным был самый главный и самый красивый праздник – приход нового года. Нас с младшей сестренкой готовили к таинству встречи с чудом явления Деда Мороза с подарками. В зале всегда устанавливалась елка, украшенная игрушками, в основном сделанными руками сестер и брата. Елку наряжали ночью, чтобы утром, проснувшись, мы с сестренкой могли бы ощутить радость от неожиданной красоты комнаты, украшенной гирляндами и флажками, от подарков Деда Мороза, положенных в наши чулочки или туфельки. Мы любили эти счастливые мгновения. И потом, когда секреты уже были нами раскрыты, мы продолжали скрывать разоблачение, чтобы еще и еще раз пережить чудо рождения Нового года. Я вспомнила об этом, составляя ответы на вопросы, но не включила этих воспоминаний как не самых ранних. Эти воспоминания уже не для анкеты, а для моего предмета исследования – рождение сознания как самосознания. Эти картинки, очевидно, помогают обнаружить, как важны ребенку первые образные впечатления его жизни: вероятно, они закладывают основы доброго или злого нрава в будущей жизни индивида. Видимо, правы философы – всякое познание начинается с чувственно-конкретной встречи с объектом, а мысленно-конкретным оно заканчивается. Все начинается с образа и слова-образа, а заканчивается словом-понятием, а еще позднее и полнее – мысленно-конкретным понятием – теорией. Считаю, что мне повезло: я прошла этот путь в размышлениях о теории культуры и сделала книгу.

Вероятно, счастливое и доброе, ласковое время моего детства сформировало во мне оптимистическое отношение к жизни, а позднее сделало любимым девизом ожидания счастья, данного в стихах неизвестного мне автора: Веселый характер,
                Он греет и будит,
                Он светит во мраке ночей…
                По-моему, люди, -
                Хорошие люди
                Богаче любых богачей
Университет был уже школой нового уровня духовного творчества. А связи явлений идеального и материального в личности и в нашем студенческом бытии - были очень разнообразны и по форме, и по содержанию. Памятным событием всегда был «УТЮГ» - газета, которую выпускали раз в семестр или даже раз в год, и которая больно жгла все недостатки нашего бытия. Там были сатирические куплеты, карикатуры и дружеские шаржи. Газета составлялась из непомерно длинной вереницы склеенных листов ватмана, расползаясь по всей длине глухой стены этажа вестибюля – стене, расположенной напротив окон. Читателей у газеты всегда было много, но они ловко рас-пределялись вдоль всего коридора. Интерес к газете никогда не затухал, прочесть ее никогда не хватало разового времени, да и понятно: содержание и его объем с богатыми иллюстрациями - того стоило. Газету читали постепенно - в течение целого се-местра. Вот несколько примеров по памяти. Примеры эти говорят одновременно о несправедливости современной прессы, показывающей преувеличенно наличие цензуры в советское время, кричащей об отсутствии свободы слова и скованности человеческих отношений. Были, конечно, всякие политические и идеологические загибы, но для нас – студентов отсутствие свободы слова означало лишь отсутствие свободы сквернословия. А шутки, юморески, карикатуры и дружеские шаржи, помещаемые в газете «Утюг» отличались подчас очень серьезными последствиями для тех, кто становился объектом внимания «Утюга». Гонений же на издателей нашей газеты – не было никогда. Итак, несколько примеров по памяти:
1. Литературоведение нам читала некто Нинова. Слушать ее было трудно и тоскливо. И вот появился рисунок - фигура лектора за кафедрой: лицо было вырезано из фотографии. Под рисунком подпись:
Все, что говорит Нинова,
нам не ново,
И сама Нинова –
не новА.
Нужно сказать, что этого лектора мы больше не видели и не слышали.

2. В Ташкенте вышел роман писателя Саянова под громким названием «Небо и Земля»
Наш «Утюг» откликнулся:
Прочел читатель заново .
Большой роман Золя,
                Потом прочел Саянова –
                «Небо и Земля».
3. Писатель Шевердин сделал жене подарок – ее, к великой печали достойных поступления, приняли в аспирантуру нашего филологического факультета. «УТЮГ» поместил фото жены писателя, а под ним частушку, которую Владимир Рецептор (ныне актер театра им. Товстоногова) исполнял еще и со сцены в мелодии и ритме частушек:
В аспирантуру прямо
Попала эта дама.
Была она -
Женой Шевердина.
4. Деканом нашего филологического факультета был замечательный человек – заведующий кафедрой психологии – доцент И.М.Краснобаев. Он, вполне соответственно фамилии, читал прекрасные лекции, но как мягкий интеллигентный человек позволял студентам часто, образно говоря, «садиться на шею». Наш «УТЮГ» помещает рисунок человека, шагающего широким шагом, и подпись:
Декан! Не бойся шага смелого
От Краснобаева до Красноделова.
Наш декан ушел со своей должности, уступив место волевому и строгому преемнику – русскому немцу – Геншке, который навел порядок, добавив недостающей строгости к существующей демократии в студенческой жизни вуза.
Студенческая жизнь незабываема. Мы сочиняли студенческие «гимны» типа:
Зимою, весною студент готовься к бою
С профессорской ордою, ордою, ордою.
Кто учит, кто учит, себя напрасно мучит,
А тем, кто поумней – достаточно трех дней:
Студенты – гении, пора бы знать,
Любую сессию сумеем сдать.
А если ты забыл билет,
То не забудь про «шпаргалет»
Пусть доценты с нас не спускают глаз,
Ассистенты пусть нападают на нас, -
Не теряйся – так уж положено им.
Мы любые зачеты досрочно сдадим.
Мы проводили вечера-капустники, издавали рукописные сборники стихов и печатались в большой прессе.
Еще вспоминаются приятные минуты нашей студенческой жизни, когда мы выезжали в колхозы - помочь собрать урожай хлопка. Там, в конце рабочего дня «колхозника», уставшие и перегревшиеся на солнцепеке, мы, поужинав, ложились спать и еще долго делились впечатлениями, размышлениями о жизни, читали стихи, часто их дружно сочиняли, шутили и снова возвращались к серьезным выводам и чувствам. В такие вечера, в темноте, дающей дополнительные впечатления, меня часто просили спеть, когда мы уже лежали, готовые ко сну. Мое пение было, очевидно, потребностью вместо сказки перед сном. И я пела удивительные, тонкие и нежные, такие больные и загадочные мелодии слов и звуков, созданных Лемешевым и Вер-тинским. Особенно частыми были миниатюры Вертинского: «Я маленькая балерина – всегда мила, всегда нема. И скажет больше пантомима, чем я сама…» Или его же жуткая ностальгия душераздирающих звуков тоски по родине:
« И российскую горькую землю
Узнаю я на том берегу…
А еще очень личное и отчаянное откровение поэта, так и не нашедшего своей любви и своей второй половины там – на другом, нерусском берегу, на чужой - нерусской земле:
Сегодня наш последний день
В приморском ресторане.
Упала на террасу тень,
Зажглись огни в тумане.
Залив лениво вьет по дну
Узоры нежных кружев.
Мы пригласили тишину
На наш прощальный ужин…
Это были незабываемые минуты нашего духовного общения, душевного единения, коллективного чувствования трагедии лично-сти и нашей причастности к ней.
Пребывание в колхозе обогатило меня еще и некоторыми практически значимыми навыками: я освоила мотоцикл и осознала опасность его скоростей, когда чуть не врезалась в бензобак. Но куда интересней и приятней было общение с удивительным явлением природы – лошадью.
С конем, которого мне однажды доверил местный джигит (спортсмен-наездник), связаны его и мои неожиданные пережива-ния. Я получила от хозяина не то обидную, не то восторженную кличку «шайтан», что означает по-узбекски то ли «Черт», то ли «чертенок». Дело в том, что хозяин коня доверил мне свое сокровище, ожидая, что я робко посижу на нем и, дав круг под его руководством, благополучно сойду на твердую почву. А случилось так, что я почувствовала – лошадь меня приняла и готова мне подчиниться. Я легонько пришпорила коня, и он пошел рысью, а потом галопом. Когда я, счастливая, обогнув огромное поле хлопчатника, вернулась к хозяину доверенного мне коня, то обнаружила, что он готов заплакать. Оказалось, что коня нельзя было перегружать физически, он готовился к соревнованиям и стоял на особом режиме. Его хозяин снял с себя рубашку, нежно и заботливо, чуть не плача протирал пот с лошадиного тела, водил коня под уздцы, давая возможность  войти  в   норму  физического  состояния  и  приговаривая: «Шайтан! Вай, шайтан!».
Наша студенческая жизнь на сборе хлопка в колхозе оставила в памяти и не очень приятные происшествия. Мы уже учились на пятом курсе, нужно было работать над дипломом, а наше пребывание в колхозе часто затягивалось чуть не до декабря месяца. Не помню точно, но, вероятно, я была комсоргом, когда проявила инициативу выйти к руководству колхоза с предложением, чтобы нас отпустили по домам раньше при условии, что мы соберем на каждого человека по тонне хлопка. Об этом был поставлен в известность и наш университетский представитель. С нами согласились, понимая, что это серьезное обязательство, и считая, очевидно, что мы с ним не справимся.
Мы, конечно же справились: вставали раньше всех и с рассветом уходили в поле. Возвращались тоже не первыми. Но когда нужно было получить обещанный отпуск с работы в колхозе, - нам, конечно же, отказали: это было бы нарушением дисциплинарного режима – сбор хлопка был делом высокой государственной важности.
И вот тут-то произошло событие серьезного нарушения этого самого дисциплинарного режима, - мы совершили, как это потом квалифицировалось, политический проступок. А дело было в том, что мы самовольно «снялись с якоря» и пешком с тяжелыми рюкзаками за спиной, по жидкой колхозной грязи размытых дождями дорог ушли на станцию, погрузились на платформы то-варного поезда и уехали в Ташкент. Нас недолго вылавливали по домашним адресам, и всех доставили в колхоз по старому адресу. Мне долго грозили исключением из комсомола, но все обошлось: я досрочно – в марте месяце – защитила дипломную работу с оценкой «Отлично», и все мои наказания были спущены на тормозах.

Мне безнадежно везло: в среде преподавателей и слушателей университета было много одаренных и талантливых людей. Было на кого равняться и «делать жизнь с кого». Но мы, как и вся молодежь во все времена, были недостаточно зрелыми, чтобы оценить всю значительность и значимость общества, в котором находились. Так, я, да и все мы, наша студенческая группа, не осознавали всей необходимости и значимости изучения поставленных в программе предметов. Так, например, мы изучали восемь языков и относились к этому факту, мягко сказать - «несерьезно», с какой-то усмешкой и с юмором, принимая, к примеру, белорусский и украинский языки как не-совершенство в сравнении с русским. Нам нравился украинский язык как язык юмора, хорошо отражающий характер народа, а польский не нравился как цокающий и шипящий, но тоже, как нам казалось отражающий характер поляков. Но самым трудным и непонятным для современного изучения казался язык старославянский, благодаря которому была сыграна со мной злая шутка.
Как выяснилось по окончании курса, у меня был самый подробный и полный конспект лекций и практических занятий по старославянскому языку. По этой причине меня не обошли студенческие «штучки» и махинации в момент сдачи зачетов. Одна из них - сдача зачета по старославянскому языку - была выражена моим участием на службе «почтальона» для всех нуждающихся в шпаргалках.
Группа решила, что без моей помощи и без моего конспекта нам зачета по старославянскому языку не сдать благополучно. Мне досталась роль сомнительного помощника преподавателя на зачете - выполнение какой-то технической работы по заполнению зачеток и доставке шпаргалок, которые писались с моего конспекта за дверью комнаты сдающих. Наш преподаватель, человек несколько рассеянный, всегда небрежный и углубленно увлеченный своим предметом, не замечал, а может быть, не хотел замечать нашей «механики». Но когда дело дошло до меня, кого он всегда уважал и даже относился с симпатией, зачет был завершен. Он сказал, что у меня он принимать зачета не будет. Я поняла это как мое разоблачение и предательство его доверия. Опустив голову, я вышла из аудитории, не сомневаясь в справедливости наказания. Но, увы, когда староста вынес мою зачетку, там все было в полном порядке. С той поры я постоянно избегала встреч с преподавателем старославянского языка. А что касается значимости столь «широкого» знакомства с языками, оно оказалось очень важным в смысле вопроса общего языкознания и в том числе значимости старославянского языка для понимания источников богатства, мощи, красоты, правдивости и свободы русского языка. Этого было бы немыслимо постигнуть, не пройдя через многочисленные возможности языковых сравнений в процессе знакомства с латынью и греческим, с далекими и близкими в родстве другими языками.
А в целом, достаточно уважительно-демократичная форма общения преподавателей и студентов, зрелых специалистов и начинающих входить в науку дерзающих умов, больших талантов и незрелых легкомысленных юнцов было достаточно важной школой формирования ума и характера. Помню, как со мной делился впечатлениями преподаватель западной литературы, прибывший с каких-то литературных чтений из Франции. В частности, это касалось событий, связанных со смертью Сталина и вызвавших большие волнения не только в душах наших соотечественников. Помню, что мне было доверено прочитать закрытое письмо к коммунистам, где Никита Хрущев так щедро и бесцеремонно расправился с проблемой культа личности. Это была запоздалая и некорректная смелость Никиты.
Народ в своей основной массе этого смелого шага Никиты Хрущева не принял, а мы, студенты, да и наши преподаватели, тихо и не очень одобрительно шептались по углам. В вопросах повседневности мы бывали более открытыми и смелыми.
Иногда мы и наши молодые преподаватели позволяли себе легкое панибратство: это выглядело через какие-то юморески, в основном, на вечерах-капустниках, но иногда и в рабочее (учебное) время. Так, например, весной, когда все благоухает ароматами цветущей природы, когда белая сирень зовет вдохнуть ее щедрые ароматы, а мы сидим на лекции по логике, - на кафедру молодому преподавателю и редактору рукописного студенческого журнала – Андрею Алякринскому лег маленький листочек бумаги следующего содержания, подписанного коллек-тивно:
Ликует день! Щебечут птицы,
Весна вершит свои дела.
Андрей Парфентич, - не сидится,
У нас уже давно кружится
От силлогизмов голова!
Минутная пауза: преподаватель читает и что-то быстро пишет на обороте. По рукам снова проходит наша «бумаженция» с ответом:
Ликует день, щебечут птицы.
Илья Мироныч кофе пьет…
Я не успею вниз спуститься,
Как он к филфаку устремится
И из-за Вас меня «прибьет».
(А Илья Миронович - это наш любимый и уважаемый заведующий кафедрой логики и психологии на нашем горячо любимом филологическом факультете).
Духовное творчество на этом этапе привело меня в работу по подготовке и выпуску рукописного журнала «Студент», где я была сначала секретарем, а потом заместителем редактора. В журнале «Студент» и в нашей университетской газете печатались известные ныне, а тогда начинающие поэты и талантливые люди – поэт, актер и режиссер-постановщик «театра одного актера» - Владимир Рецептор; безвременно ушедший из жизни лирик и прекрасный человек - Петр Ковалев; шутник и сатирик - Алексей Пьянов.- Они были талантливы во всем: Пьянов уже печатался во Всесоюзном сатирическом журнале «Крокодил»; Петра Ковалева премировали поездкой в Грузию на празднование юбилея Шота Руставели, откуда на наше пожелание иметь от него творческий отчет о проделанной работе, - он прислал телеграмму:
Мы приехали Тбилиси
Как один перепилиси
Шота пили Шота ели
В общем - Шота Руставели
Владимир Рецептор играл много замечательных ролей в сту-денческом театре под руководством народного артиста П.С.Давыдова, а по окончании университета получил еще и диплом об окончании Ташкентского ГИТИСа и ушел работать в Республиканский русский драматический театр имени Горького. Он создал спектакль «театра одного актера» по «Гамлету» Шекспира. – И, после гастролей в Москве, был приглашен в Ленинград – в театр Товстоногова. Там – ныне в Питере или Санкт-Петербурге – он работает и  по   сей день, а мы иногда видим его работу в кино или читаем его новые стихи и прозу в различных печатных изданиях.
Меня увлекало исследование психолого-литературоведческое: учебное творчество - в порядке выполнения курсовых работ и рефератов постоянно толкало к самым непредсказуемым вариантам тематики и проблематики. Удивительно, что преподаватели шли мне навстречу и тогда, когда руководителя избранной темы найти не удавалось. Трудности были и с подбором нужной литературы. Все это я делала сама и предлагала уже готовый вариант.
Так по теме «Болезнь речи В.И.Ленина» мне удалось найти и поднять статьи из подшивки газетных сообщений 1923-1924 годов, но сделать вывод из достаточно подробного описания симптомов, итогов вскрытия и из воспоминаний близких так и не удалось. Текст моего сообщения забрали. А к черновикам я всегда относилась небрежно.
Не осталось ни черновиков, ни текста по очень дорогой моей памяти теме исследования творчества М.Ю.Лермонтова. Тема называлась «Психология творчества М.Ю.Лермонтова». Исследование велось на фактах биографии любимого мной певца России, на его стихах и письмах периода пребывания на Кавказе и на отзывах в письмах и дневниках современников по тем же периодам времени и жизни поэта. Оттолкнувшись от строк письма, где Лермонтов сообщал, что не пишет ни стихов, ни про-зы, а заготавливает материалы для того и другого, мне удалось показать на фактах биографии, на поступках самого поэта,- показать и доказать, что прототипом Печорина был сам автор. Это было так очевидно и так обидно для литературы и критики, но, одновременно, вызывало такой живой интерес слушателей, что мне не вернули текста моей работы и посоветовали о ней забыть. А я навсегда запомнила, что поэт в России больше, чем поэт, и что в Лермонтове нам дорого не только то, что есть он сам, но то, главным образом, что больше него самого, - то, что боже-ственно и непостижимо в его творчестве. А всему прочему, нам - обывателям любопытному, мы вряд ли можем быть судьей.
Вероятно, этот эпизод с курсовой работой по творчеству Лермонтова сыграл свою роль в вопросе о выборе темы дипломной работы. Меня раздражали грязные дебаты вокруг романа М.Шолохова «Тихий Дон», и я замахнулась на тему «Психология творчества М.Шолохова».
Я воспылала негодованием и неприязнью к личности Солженицина, обвиняющего Шолохова в плагиате, не имея для этого никаких доказательств. Это неприятие осталось во мне навсегда. Не могу найти ни величия личности, ни совершенства русского языка в произведениях Солженицина и сегодня. Не вижу положительного факта в его претензиях, советах и поучениях в вопросах о том, «как нам Россию обустроить». - Что можно ждать от человека, оболгавшего гения, который дал миру роман «Тихий Дон» – так честно и правдиво показавшего нам и всему миру все сложности и ужасы революции – такой великой и такой жестокой. А о Солженицине можно лишь сказать словами Лермонтова: «Не мог ценить он нашей славы». Не вижу в этом человеке, способном на чудовищную клевету, ни подлинного русского патриотизма, ни загадочности русской души, ни пламенной любви к России, ни красоты и величия русского языка, на котором он пишет … Можно согласиться лишь с материалами по спискам гонимых и страждущих, - спискам, рожденным революцией и строительством мира людей равных. Но противоречивость, трагическая сущность этого периода российской истории, весь ее героизм и оптимизм народа, его вера в возможность такого «мира людей равных», - остались непонятыми и, к сожалению, не только Солженицыным, кем-то недобро и ложно названным «живым классиком». Да и можно ли доверять раз солгавшему? Вероятно, это сегодня модно. А для меня сама фамилия этого «классика» самим проведением была означена, предупреждая, что человек ее носящий есть СО - ЛЖЕ – ницын. (А рукопись романа М.Шолохова «Тихий Дон» была найдена за границей, выкуплена президентом В.Путиным и доставлена в Россию).
Мне досадно, что президент В.Путин вручил «ЛЖЕклассику» СО-ЛЖЕ-ницыну какую-то значительную награду как деятелю культуры. Как забыть, что, находясь за пределами Советского Союза, он «лил воду на мельницу» американского ЦРУ и выражал уверенность, что Советское правительство падет, и он вернется в другую Россию. Он своего дождался, а наши «дермократы», как называет их народ, восхваляют того, кто способствовал развалу Союза народов, победивших фашизм и освободивших Европу и мир от гитлеровской чумы.
В вопросах об отношении к победам над фашизмом и фаши-стами сегодня происходят непонятные явления. Историю опять пытаются переписывать и жаждут оболгать. Мало того, что рядовые американцы изначально ориентированы ложно и не знают, кто был главной силой в победе, и на чьей территории шла война, - мы помогаем этой версии сами. Наши бывшие соотечественники - страны Прибалтики - открыто и нагло заявляют, что советские солдаты были оккупантами их территорий, а фашисты – освободителями. На фоне таких событий удивительно высокое нравственное самосознание самих немцев. Они сегодня, в третьем тысячелетии, не только испытывают чувство вины перед советскими людьми, не только выплачивают компенсацию бывшим заключенным концлагерей и отправленным в свое время на каторжные работы в Германию, но нередко дают яркую и эмоционально вескую характеристику лживым выступле-ниям американских журналистов. Так, немецкий писатель – Ганс Ульрих фон Кранц – автор серии книг о науке – оставил такие строки в адрес сегодняшней, начала третьего тысячелетия, пропагандистской лжи. Он пишет: «Очень позабавили меня  слова  про  американцев, которые спасли Землю от нацистов. Надо думать, что Москва находится в Техасе, а Сталинград – где-то в джунглях Амазонки. Холодная война вроде бы давно кончилась, но журналисты, как заведенные, пытаются убедить нас в том, что русских в Берлине не было и что вообще Советская Россия к поражению Гитлера никакого отношения не имеет». (Цитата по В.Псаломщикову – кандидат физико-математических наук. – Статья «Свастика на орбите». НЛО № 28 (499). 9 июля 2007 г. С. 7.)

Вернемся к теме, от которой опять отступила.
Писать  дипломную  работу  по  творчеству М.Шолохова  мне  отказали, и я вынуждена была согласиться, т.к. выезд  в  станицу  Вешенская был связан еще и с материальными средствами, которых у моей семьи по-прежнему не было. Позднее, когда я проходила курсы повышения квалификации в Ростовском-на-Дону университете, судьба столкнула меня с Михаилом Михайловичем Шолоховым – сыном великого отца, и ныне директором музея М.Шолохова. Мы были достаточно общительны с абсолютно необщительным Мишей: его раздражало внимание к его фамилии. Даже на коллективном фото выпуска слушателей он отказался оставить и свое лицо. (Но этот период моих Ростовских-на-Дону встреч и расставаний требует особого осмысления, и об этом позже).

В выборе темы дипломной работы сыграло роль мое увлечение искусством, в частности, моя связь с драматическим коллективом нашего университета и с русским драмтеатром города Ташкента, с народным артистом – Давыдовым.
Петр Семенович Давыдов сыграл особую роль в моей духовной жизни. Общение с ним и пристальное наблюдение за его умением перевоплощения, очень сильная влюбленность в него, в его талант, в его манеру работать с нашим студенческим драматическим коллективом, были серьезным испытанием чувств и важным этапом их формирования. Он стал эталоном моих ценностей, властителем моих дум, испытателем стойкости моего характера, моей нравственности. Он стал критерием зрелости или незрелости моих отношений с людьми. Он стал моим наставником и другом, учителем и человеком, которого я назвала моим «вторым отцом». Темой моей дипломной работы стала «Психология творчества актера». Объектом исследования стал Республиканский драматический театр имени М.Горького. А сама я стала объектом пристального внимания могучей и яркой личности талантливого человека, сделавшего меня предметом своего пигмалионовского творчества.
Его влияние на меня переоценить трудно, ибо все достижения моего четкого и сознательного отношения к миру людей и вещей были сформированы, завершены и отточены его чутким руководством и при очень бережном отношении ко мне – глупой, неопытной в жизни и на сцене - артистически абсолютно бездарной девчонки.
Считаю, что уроки  жизни,  полученные  от  моих  учителей и наставников,  значительно помогли и продолжают помогать мне справляться с испытаниями не только и не столько лирической и художественной, интеллектуальной и учебной сторон моей жизни и судьбы. Многое случалось неожиданно.
Так, однажды мне вдруг предложили рекомендацию для вступления в партию, а я отказалась, никак не мотивируя такой, с точки зрения рекомендующего, необдуманный и даже легкомысленный ответ. И этот факт не остался незамеченным. Но кем?
Вскоре, возвращаясь из университета, я встретила незнакомца, который вежливо пригласил меня пройти с ним в здание КГБ. Он показал удостоверение. А я спросила разрешения умыться и переодеться (стояла ташкентская жара, а встреча состоялась рядом с домом). Еще я поинтересовалась, - не нужно ли собрать «узелок». – Он улыбнулся и сказал: «Не нужно! Только, пожалуйста, не говорите никому, куда Вы идете».
Дома оказалась сестра Соня (было время обеденного перерыва). Она, конечно, спросила, куда я так спешу, а я не ведая более авторитетного, грамотного и государственного человека в нашей семье, нарушила совет моего нового знакомого и тихо сказала: «Если я не вернусь, - меня не ищите, я иду, «в сопровождении» - в КГБ».
Моим собеседником был Л.М. (Леонард Михайлович) – человек богатой эрудиции и, вероятно, многих других достоинств. С этого человека утвердилось и окончательно сформировалось впоследствии мое представление о нашей разведке, несравненно более сильной, чем сегодня у нас - в осиротевшей после распада СССР России, или за рубежом.
Мой собеседник сидел в тени – спиной к свету в окне, а я, – напротив - освещенная ярким дневным светом из окна для полного обозрения. Я не преминула заметить, что нахожусь в положении «не на равных». А беседа была долгой и интересной - Мне пришлось уточнить, почему я не захотела принять рекомендацию для вступления в партию: «Не хочу быть членом партии, в которой карьеру делают с помощью партбилета». - И я получила очень емкий ответ: «В партии действительно много чуж-дого, но бороться с ее недостатками за ее пределами – бессмысленно. Вы ничего не добьетесь. Сильные кулаки нужны внутри партии».
Беседа в здании КГБ заставила меня вступиться за мою подругу Жанну Зиссер, приехавшую в Ташкент из осажденного Ленинграда. У меня приняли письменное заявление о том, что выступать с критикой недостатков нашей жизни – не значит быть «антисоветчи- ком», а значит проявить заботу об уничтожении этих недостатков, об укреплении Советов.
Так или иначе, но мне пришлось подписаться о не-разглашении тайны моего пребывания в здании КГБ, взять псевдоним и пароль, который в дальнейшем позволит понять, что ко мне подошел не случайный человек, а сотрудник этой организации. (Жанна так и не узнала об этих моих контактах, но по некоторым ее репликам я знала, что ее жизнь продолжала оставаться неспокойной)
Мои дальнейшие контакты с комитетом госбезопасности не заставили себя долго ждать: невероятно(!), но мне была предложена командировка не далее как в Америку в качестве сопровождения нашей олимпийской команды. – Заманчиво! Но пришлось отказаться, ибо мне ставилась задача осуществить наблюдения за моей подругой – Галиной Кашириной, которая должна была по чьей-то просьбе опустить в почтовый ящик письмо – там, в Америке. Я отказалась. А Галина вернулась домой олимпийской чемпионкой. (Она так и не знает о моей столь близкой возможности поехать с ней вместе в Америку на олимпийские игры)
Еще раз на меня вышли с заданием, когда я уже была в Соль-Илецке и на последних днях ожидания моей первой дочки. Мне предлагалось наблюдение за нашим преподавателем немецкого языка – очень несчастным и материально нуждающемся отце двух сынов, один из которых был моим любимым учеником и талантливым поэтом и человеком большой души. Я помню, что даже возмутилась и просила оставить, наконец, меня в покое, ибо я не гожусь для таких заданий. Как это ни странно, к моей просьбе прислушались, а Ваня, Иван Петрович Панкрац, вскоре стал  работать с детьми в качестве директора школы и преподавателя русского языка и литературы.  Его жена (тоже моя ученица - Валя Манохина) преподает немецкий язык в той же сибирской школе. Они оба, по примеру своей учительницы, решили жить отдельно и подальше от своих родных, вырастили двух дочерей – Светлану и Ольгу. Теперь у них растет внучка и много-много детей их детища – школы. А я частенько вспоминаю об этих событиях, размышляя о том, как удивительно склады-вается жизнь.
Когда-то, когда Иван и Валя поссорились и были в разлуке по причине Ивановой службы в армии, я получала письма с его стихами. Чуть позже я дала эти стихи для публикации в нашей Соль-Илецкой газете, а теперь Ваня издает свои сборники стихов сам.
Часто думаю о том, что наши мысли и желания где-то фикси-руются в мировом пространстве информации, чтобы однажды предложить нам возможность их воплощения в действительность. Так, еще в школьные годы, начитавшись шпионской литературы, я представляла себя разведчицей. А когда такая возможность стала получать признаки воплощения в действительность, я испугалась безнравственного характера делаемых мне заданий, и отказалась.
А контакты с комитетом госбезопасности на этом не завершились. На меня вышли в период работы в Казахстане, но уже для научных консультаций, в частности, - по вопросам религии. Там меня попросили порекомендовать еще кого-то в качестве консультанта. Я порекомендовала Азимбая Асарова – человека очень добросовестного, грамотного и педантично точного, он меня не любил или, возможно, побаивался. Я, по стечению обстоятельств, слишком много значила в его личной судьбе и карьере. Но об этом позже – в свое очередное время.

Вернемся  к  прерванным  тезисам  периода  учебы  и  жизни  в университете.
Мои отношения с театром вызвали протест со стороны обще-ственного мнения нашего коммунального двора. Стали поступать в адрес мамы советы «мудрых» мира сего, что вызвало не просто беспокойство, а осложнило состояние здоровья мамы. Тогда Петр Семенович Давыдов пришел к нам домой, чтобы развеять все сомнения относительно моего положения в театре. Он сумел это сделать талантливо. Мама поверила и мне, и ему.
Суть его отношения ко мне можно охарактеризовать такой репликой, которую забыть невозможно, а включить в текст воспоминаний вроде бы нескромно. Но, видимо, необходимо. Это произошло, когда однажды народный артист Давыдов – гроза и авторитет театрального общества - появился внезапно в фойе театра, а сидевший со мной рядом актер, отскочив чуть в сторонку, стал разыгрывать мизансцену, будто «сдувает с меня пушинки». Раздался громовой голос, чтобы слышали все: «Правильно! Там, где мне нельзя трогать, - тебе и смотреть нельзя!» Так было определено не только мое положение в театре, но и отношение ко мне со стороны актеров. Но этой реплики артист Хлибко не забыл, а я попалась на его «удочку» отмщения, о чем тоже - позже.
П.С.Давыдов был режиссером и руководителем нашего студенческого театра. И я все пять лет пребывания в университете оставалась его верным помощником, старостой, его спутником и активным участником и организатором всех начинаний, исполнителем всех его распоряжений. Будучи абсолютно бездарной, не способной играть на сцене, я оставалась преданной нашему студенческому театру и его руководителю, что порождало немало удивлений, недоумений и даже сплетен. Меня и Петра Семеновича часто можно было наблюдать идущими «подручку» и беседующими в длительной прогулке по улицам города, и уж обязательно, - на короткой дороге от университета до театра. Он долго и упорно пытался мне доказать, что я живая актриса, что мне не нужно ничего делать на сцене – только оставаться самой собой. Он специально для меня взялся за постановку спектакля по пьесе Афиногенова «Машенька». Но все старания были напрасными: живая, энергичная и заводная в жизни, я становилась деревянной, вступая на сцену в роли Машеньки. Но испытание участием в одном из представлений мне все же выпало и стало откровенным разочарованием для меня и для всех, кто при сем присутствовал.
Мне ничего не оставалось, как продолжать учиться быть та-лантливой исполнительницей своей жизненной роли и судьбы. Да-выдов оставался режиссером и этой роли. Я же оставалась влюб-ленной в его талант актера и человека. И вскоре в студенческом журнале были напечатаны мои бесталанные стихи о нашем Давыдове - под названием «Красивый человек». Рефреном в каждой строфе была (на восточный манер) - одна и та же строка: «Хотя он вовсе не красив собой». Вот несколько строк:
Ему уже давно за пятьдесят,
Он человек, как многие, - простой,
Но все о нем с любовью говорят,
Хотя он вовсе не красив собой.
…………………………………….
С ним молодость прощаться не придет –
Ведь он не стар, он сердцем молодой.
                В нем жизнь лучами радуги цветет,
                Хотя он вовсе не красив собой.
Этот красивый человек умел захватить мое воображение всем своим существом, обращаясь с моей еще незрелой, но жадной душой, улавливающей уроки жизни и любви. Он смотрел на меня своим пронизывающим взглядом и говорил, что самая сильная любовь – это любовь первая и любовь последняя и что эта последняя выпала на меня, став его счастьем и мукой. Я воспринимала его слова как комплимент или даже шутку, но было приятно. И опять события жизни и театра и кино сливались в моем восприятии воедино. И что было сильнее и прекраснее – разобрать невозможно. Но романс из фильма «Разные судьбы» стал вечной памятью о встрече с моим другом и наставником, отношения которого красиво укладывались в слова:
Как боится седина моя
Твоего локона.
Ты еще моложе кажешься,
Если я около.

Видно, нам встреч не праздновать,
У нас судьбы разные. –
Ты – любовь моя последняя -
Боль моя.
Любя, он учил меня и всех нас, кто работал с ним в студенче-ском театре, быть Человеком с большой буквы, учил распознавать, где  подлинное  в характерах людей, а где подделка под человека. Он умел заглянуть в такие глубины человеческих душ и так открыть их для обозрения нашего, что память навсегда сохранит эти богатые образы и эти чудные мгновения общения. Я и все мы жадно впитывали мудрые уроки этого большого человека, щедрого и мудрого педагога, борца за все прекрасное в людях. Каждому из нас доставалась частица его души, его сердца, а может быть и его таланта – жить. Наши парни после общения с ним становились сильнее и мужественнее, а девчонки – милее и женственнее. (А выбор темы дипломной работы – «Психология творчества актера» - тоже результат общения с П.С.Давыдовым)
Правды-ради, нужно сказать, что был в моей «театральной эпопее» момент, изложение которого я пропустить хотела бы, но не должна. Все тот же высокий и талантливый артист, что разыграл однажды мизансцену сдувания с меня пушинок, однажды после спектакля взялся проводить меня до дома. Мы шли, ведя заумные театральные беседы, но это, видимо, была лишь внешняя сторона сущности, это было лишь явление. Суть его провожания, а, может быть, и цель, была иная и проявилась: в какой-то момент он вдруг схватил меня и крепко прижал к себе, дав почувствовать всю полноту своего мужского достоинства. - Тело мое не дрогнуло, удовлетворения он не почувствовал, но событие состоялось: я была наказана за громкое и при всех сказанное замечание о том, что ему и смотреть нельзя - там, где Давыдову нельзя трогать.
На следующий день я встретила моего Петра Семеновича в страшно напряженном состоянии. Он ничего не сказал, но все и так было ясно: «мужское достоинство» моего провожатого стало достоянием гласности. А в дальнейшем артист Хлибко упорно избегал со мною встреч. Возможно, установка Петра Семеновича была жесткой. Я же сделала для себя вывод: мужики могут быть сплетниками не хуже  женщин,  но  это   более неприглядно и постыднее. К Петру Семеновичу это отношения не имело, он был предельно чистым человеком, в котором даже недостатки имели окраску достоинства его личности.
Позднее, я написала очерк о моем наставнике, моем «втором отце». Очерк был высоко оценен Антониной Коптяевой (в то время секретарем Союза Советских писателей), он был принят журналом «Звезда Востока», но так и не был издан. Печально, что после грандиозного землетрясения в Ташкенте вместе с рукописью была затеряна и фотография Давыдова с дарственной надписью в мой адрес. В память о нашем студенческом театре ос-талось фото, сделанное, вероятно, Вовкой-2 сразу после спектакля «Машенька» по пьесе Афиногенова.

 
На фотографии – справа от П.С.Давыдова – Владимир Рецептор – его любимый ученик, талантливый актер и поэт, работающий по приглашению еще Георгия Товстоногова в Ленинградском театре. Слева – я – сыгравшая бездарно роль Машеньки, чтобы больше никогда не возвращаться на сцену в качестве актрисы.

Очерк о Давыдове составлен из двух частей, написанных в разное время. Первая часть была издана еще в университетском студенческом журнале, а вторая уже после окончания университета и смерти Давыдова, которая так и не была издана – даже в рукописи.
Надо, правды  ради,  сказать,  что театральных критиков не устраивал тот факт, что в очерке об артисте делается упор не на его актерское дарование, а на его человеческую индивидуальность. Именно человеческая индивидуальность, богатая многогранность личности была для меня главной темой и была означена как важнейшее явление в человеке. И эта особенность подается в очерке как фактор влияния человеческой личности и индивидуальности на всех, кто ее окружает, на всех, кого она любит – и, в частности, - на меня. Я хотела показать личность человека, умеющего любить такой любовью, которая возвышает. - Ведь личность растет и строится только в контакте с личностью, как алмаз шлифуется алмазом.
Помню, что кого-то не удовлетворяло в очерке, как мне говорили, слишком женское видение Давыдова-человека. А меня как раз всегда удивляло и восхищало в Давыдове-человеке его мужское, мужественное отношение к людям вообще и к женщине в особенности. Умение видеть в любимой женщине - богиню, женщину-мать, женщину подругу, товарища, единомышленника. Такое встречается редко. – Такое отношение вполне может соответствовать кем-то изреченной мудрости о том, что « Не любить женщину – преступление, а любить женщину – наказание».
Предлагаю читателю самому познакомиться с очерком, свидетельствующим о попытке автора осмыслить себя и свое самосознание и самочувствование при выходе в самостоятельную жизнь.
Тема очерка в той его части, которая дает картины жизни подмосковной России времен Островского, как это ни странно, в наши дни опять и опять злободневна, показывая как похожи наши будни начала третьего тысячелетия на картины российской действительности времен великого драматурга. Пьесы Островского снова и снова сегодня, в начале третьего тысячелетия, разыгрываются в нашей действительности, в нашей современной жизни, а не на сцене. - Все повторяется. И мудрость веков не становится мудростью массового человека, а скверность поступков отличается лишь более тонкой изощренностью ее свершителей. Пьеса Островского «Шутники» была выбрана для отражения нашего «ВЧЕРА» и годится для показа нашего  СЕГОДНЯ.


               

               ПАМЯТИ  ДРУГА  И  УЧИТЕЛЯ

                Учителю «дар сердца и вина.
Он создал нас,
Он воспитал наш пламень,
Поставлен им краеугольный камень,
Им первая лампада зажжена».
А.Пушкин.
               
Петр Семенович Давыдов скончался в г. Ташкенте в 1963 году. Память об этом человеке, народном артисте, навсегда останется в театре имени Горького и в сердцах его многочисленных поклонников, его друзей и его учеников.
Мертвым слава не нужна, память мертвым не нужна. Но память нужна живым - молодым, жадным в поисках «сделать бы жизнь с кого». Для них, молодых, начинающих жить, я хочу оставить образ человека большой души, огромного таланта, оригинального природного ума; человека, который учил любить большую правду, не подменять ее маленькой «правдинкой», человека, чьи человеческие качества вечны и должны отдаваться молодым, переходя из поколения в поколение.
Все, что он любил, он любил беззаветно, широко, по-русски; и талант его все давал в полную силу, в полном свете. Он не умел отдавать половину, он отдавал все. Всего себя он отдал театру, сцене, людям. Ученикам своим он завещал - ничего не делать вполовину.
Он любил людей, и когда ему довелось ставить спектакль в качестве режиссера-постановщика в своем родном театре, он сделал удивительный спектакль, обратив свой выбор на одну совсем не из главных пьес русского драматурга. Он взял пьесу «Шутники», А.Н.Островского, где сам играл главную роль маленького человека, чувства которого оскорблены, - человека, униженного обществом в лице молодых шалопаев, которые, живя на деньги отцов, могут и сегодня, уже в ХХ1 веке, унижать и оскорблять любого, а в особенности слабого и беззащитного.
Этим спектаклем Давыдов-актер и режиссер обращался к зрителям и говорил о том, что мимо таких фактов нельзя проходить, такие поступки молодых нельзя прощать ни индивидам, ни обществу их взрастившему. Итак,
       «ШУТНИКИ» 

Занавес раздвинулся…
На сцене появился добродушный старик, заботливый хозяин дома и любящий отец. Вот он спустился с крыльца, что-то напевая, и, подойдя к дочери, сидящей за столом с работой, положил перед ней лист бумаги и чернильницу с пером: «Ну, секретарь мой, пиши!»…
- «Что прикажете, батюшка?»
Оброшенов: «Пиши: В сем доме отдается три комнаты в мезонине. О цене узнать от хозяина оного дома»
Оброшенов берет листок, поднимает руку с объявлением и отходит от стола: «Если ее вот так прибить, можно будет прочесть?»
-«Можно, папенька!»
-«А ты читай, читай».
-«Да ведь я сама же и писала».
-«Нужды нет, а ты все-таки читай!» - В голосе его слышится бесконечная забота и любовь, все его движения овеяны желанием тихой семейной жизни, душевной теплоты и уюта. Таким предстает перед нами Оброшенов-Давыдов с самого начала спек-такля.
Этот простой человек, казалось бы, счастливый в своей скромной и честной семье, среди своих детей, хочет обеспечить свое не слишком благополучное материальное положение. Вот, кажется, возьмет жильцов – и жизнь наладится…  Но нет, это только первое впечатление… Не может быть человек счастливым в обществе, где нет для него личной свободы, где он зависит от власти тупого и беспощадного притеснения сильных мира сего, власти денег и самодурного купеческого быта. Только у себя дома Оброшенов – человек, только дома у него атмосфера взаимного сочувствия и душевного тепла. Но и здесь его достанут беды, и в этом мы скоро убедимся. Мы узнаем, что многое Оброшенов терпит от своих благодетелей, «доброжелателей», потому что «ссориться с ними нельзя – кушать будет нечего», - как говорит он дочери. - «А вот я со всеми в ладу, я все больше шуточкой, шуточкой, а где так и поклонами. Оно точно, что на тебя, как на шута, смотрят, да зато кормимся…»
«Папенька! – вскрикивает при этих словах Аннушка, - неужели нельзя обойтись без этого?» - «Без чего? Без шутовства-то?» – отвечает Оброшенов-Давыдов. Голос актера меняется, падает. Весь он как-то сжимается, превращается в маленького, слабого: «Изломался, исковеркался, исказил себя всего, и рожа-то какая-то обезьянья сделалась».
Но старик Оброшенов не всегда был паяцем и шутом, его исковеркала жизнь, нужда, постоянная зависимость от богатых и заносчивых. Он рассказывает дочери, что смолоду был горд, и как еще горд: «Как женился я на вашей матери, да взял вот этот домишко в приданое, так думал, что богаче да лучше меня и людей нет: фетром ходил». Но скоро весь форс с него сбили, и амбиции все прошли: «тот тебе рыло сажей мажет, этот плясать заставляет». Сначала самому не сладко было, а потом привык, и сам стал паясничать, и людей стыдиться перестал. «На стороне, в людях - я шут, я паяц, - говорит Оброшенов,- а ты на меня дома посмотри! Тут я отец семейства… Они смеются, а я, как птица, в гнездо таскаю, прибираю свое гнездышко да детей кормлю. Для меня только ты да Верочка и людей-то, больше я и знать-то никого не хочу».
С самого начала спектакля артист Давыдов приковывает к себе внимание зрителей, и это внимание возрастает с каждым новым действием, с каждой новой картиной. Образ становится все ярче, все яснее. Артист показывает, как много горя перетерпел этот маленький человек - простой чиновник царской России.
Единственная радость Оброшенова – его семья, где он отдыхает от унижения и шутовства, где его дочери, для которых он живет. Только здесь, в семье, он чувствует себя человеком.
Роль Оброшенова из пьесы Островского «Шутники» - не самая привлекательная в огромном списке ролей в истории профессиональной деятельности Давыдова. Но именно здесь, в этом спектакле артист ставит перед обществом проблему, тре-бующую внимания во все времена – проблему бытия маленького скромного человека, способного быть добросовестным и счастливым при самых незначительных долях внимания и уважения со стороны общества. И такой человек нужен обществу всегда, при всех формах правления. А общество этого не понимает, не видит, что этот человек достоин и очень нуждается в уважении.
Артист Давыдов вскрывает механизм рождения шутовской жизни индивидов через проникновение в психологическое состояние тех, против кого направлено общественное насилие – и не просто насилие, а моральное, духовное издевательство силы. И в этом смысле роль Оброшенова – одна из замечательных работ актера и режиссера Давыдова. Сначала из рассказов его героя мы узнаем печальную повесть жизни. Эта повесть о том, как индивид превратился из человека в шута. И это пока на словах. Нам трудно представить, что такое шут на деле, шут по-неволе. Мы верим, что герою нелегко, в его голосе звучат нотки тоски, тяжелой грусти, задавленности… Но вот перед нами уже не рассказ. В квартире Оброшенова появляется богатый купец Хрюков.
-А крыса приказная дома, аль нет? - рычит он  грубым и на-глым голосом.
Он делает вид, что пришел к Оброшенову. На самом деле, его интересует Аннушка. Хрюков - один из тех, кто все привык получать за деньги. Он грубо разговаривает с Аннушкой, выясняет, кто таков – ее жених Гольцев , предлагает ей деньги сколько ей нужно и предлагает в замен, -  чтобы Аннушка жила скромно и не выходила бы замуж.
На крыльце появляется Оброшенов-Давыдов. Но что это? Куда исчезло его обаяние, его старческая неподвижность и степенность? Весь он превращается в клоуна, паяца, шута; резво, петушком соскакивает он со ступеньки на ступеньку и что-то щебечет не своим, а птичьим языком. (Холодок пробегает по спине, когда видишь это превращение).
-Да ты полно-то по сорочьи разговаривать, - рычит Хрюков. - Дело есть!
Но Оброшенов-Давыдов не унимается. Он продолжает прыгать «лохматым тетеревом»: «Приказывайте, батюшка, приказывайте!»
-Посмотри-ка в калитку, нет ли кого на улице?
-Зачем, батюшка, родной ты мой?
-А затем, чтобы не видели, что я у тебя был!
-Отец и благодетель! Да что ж я, прокаженный, что ли какой?
-Эх! До старости дожил, а ума не нажил. Неужели кто подумает, что я к тебе хожу? Зачем я к тебе пойду, какие такие у нас дела с тобой? Нужно мне тебя, так только свистнуть стоит, так ты и прибежишь, как угорелый. Всякий это понимает. Вон, что подумают (Хрюков указывает на Аннушку). Скажут, старый шут любовницу завел.
Грубо и цинично звучат эти слова: Хрюков заботится лишь о себе.
Но как реагирует на них Оброшенов-Давыдов? - Он делает вид, что не понял этого цинизма. Он все тот же шут. И со словами «Шутник, шутник, я не сержусь!», - идет к калитке и смотрит на улицу. На минутку на лице его появляется нотка страдания, растерянность, но вот выход найден: он быстро, совсем не по-стариковски, но все тем же дурачком и паяцем подбегает к Хрюкову и прямо в ухо пронзительно кричит по-петушиному. Хрюков вздрагивает и со словами «Провалиться тебе. Отец у тебя был шут с гороху», - уходит.
Оброшенов-Давыдов затворяет за ним калитку и, обессилев, в изнеможении падает на нее. Наступает минута тяжелого молчания, потом он, медленно и тяжело ступая, отходит от калитки, как-то ссутулившись больше обычного, полный невыносимо давящего страдания, произносит: «Эх! Благодетели-благодетели, если бы я был в состоянии, я б этого благодетеля к себе на порог не пустил». И после короткой паузы произносит обреченно: «Однако пойти к нему; что ему там надо. Фрак надену для учтивости - вот, мол, как тебя уважают». Эти слова произносятся с горькой иронией над ним, над собой и над всем миром «шутников».
Оброшенов уходит.
Во дворе появляется жених Верочки – Саша Гольцев, а с ним дворянские сынки - Недоносков и Недоростков. Они опоили Гольцева и в таком виде привели в дом к невесте, чтобы он требовал деньги. Выходят из дома Оброшенов, Аннушка, а за ними Верочка. Гольцев еле держится на ногах, говорит глупости, которым его научили Недоносков и Недоростков.
Наивная и милая Верочка со слезами бросается на грудь отца, она просит прогнать Гольцева, говорит, что полюбила его, но что теперь ни за что не пойдет за него замуж, он того не стоит. В этот момент Оброшенов-Давыдов снова предстает перед нами как любящий, заботливый отец, понимающий ситуацию и готовый на все ради счастья своих дочерей. Он видит в судьбе Гольцева повторение своей собственной судьбы.
С этого момента события все нарастают и осложняются: с каждой новой картиной на семью обрушиваются все новые беды и несчастья. Все более изощренные издевательства подкидывают шутники этим добрым и доверчивым людям.
В третьем действии мы видим Оброшенова-Давыдова вернувшимся из города в каком-то тревожном ожидании чуда. Он нашел конверт «со вложением шестидесяти тысяч банковыми». - На самом деле, этот конверт подбросили все те же Недоносков и Недоростков. Конверт пуст, в нем только бумаги и безграмотная записка: «Не гонис за чужим добром». Оброшенов об этом не знает, он собирается объявить о находке и надеется получить от владельца полагающуюся ему по закону третью часть. - Радост-ный появляется он на пороге комнаты: «Ну, козы, прыгайте!» Он становится многословным, говорит русские пословицы, проходит по комнате танцующей походкой, почти напевая: «Голенький-то ох, а за голеньким-то бог», – повторяет он.
Вынув конверт и положив его под шляпу, Оброшенов-Давыдов уходит, чтобы переодеться и ехать объявить о находке. В комнате остаются Аннушка (Анна Павловна), Верочка и Гольцев. Они в недоумении смотрят на шляпу - что там такое? Чему мог так обрадоваться отец? Видно достал денег…
Но вот и он сам: это совсем иной человек, он надел виц-мундир, выпрямился и стал даже выше ростом. Какое большое счастье его посетило! Теперь он будет богат и независим, он сделает счастливыми своих дочерей, он поможет беде Гольцева. Его глаза сияют: «Много тут денег, много. Вы столько никогда не видели. Вот они. Ну-ка, посмотрите!»
Он вынимает из конверта бумаги, ищет, и(!) – ничего не находит. Радость сменяется беспокойством - не потерял ли? Нет ничего ни под столом, ни на полу. Наступила всеобщая растерянность, все ищут, но напрасно…
Вдруг Оброшенов-Давыдов ударяет себя по лбу: «А еще ста-рик! Осторожный человек! - Они там… в сюртуке… в кармане-то, в боковом-то…»
Оброшенов уходит быстро, нервически… Он еще надеется, что деньги завалились за подкладку, выпали из конверта. А Гольцев рассматривает бумаги и читает записку.
Вновь появляется Оброшенов-Давыдов, на лице его выражение ужаса. Он спускается, держась за перила, силы покидают его: «Чужие деньги… они тут… где же они… Неужели я потерял? Он смотрит на детей безумными, полными ужаса глазами:
«Побежим, Саша, может, еще никто не поднял. Спрашивать будем, - не поднимал-ли кто? Оброшенов хочет идти, но сил нет. Он в изнеможении опускается в кресло и плачет. Гольцев подает ему записку: «Тут денег не было».
Тупым, непонимающим взглядом смотрит Оброшенов на записку. Он так поверил в возможность счастья независимой жизни. Поистине трагически звучат и доходят до самого сердца слова, произнесенные дрожащим, прерывающимся голосом: «Боже мой! Как над мальчиком насмеялись!» Голос звучит так, что комок подступает к горлу у каждого сидящего в зале.
 - «Да, нет!» – раздается безумный хрип… Оброшенов-Давыдов плачет и задыхается, глаза широко раскрыты. Человек на грани безумия: «Вы все лжете! Эдак не шутят! – хрипит он, таких шуток не бывает. Какая это записка, там ничего не написано. Шестьдесят ведь тысяч, шестьдесят тысяч. Они там, в кармане, за подкладку как-нибудь завалились».
Оброшенов-Давыдов встает и, шатаясь и хрипя в приступе безумия, с протянутыми руками идет в другую комнату. На ступеньках он падает, поднимается, но вновь падает и хватается за сердце. - В зале тихо, у многих на глазах слезы.
Так трагически закончилась попытка маленького человека заявить о своих человеческих правах, попытка стать независимым членом общества…
О своих реакциях на эту сцену рассказывает артистка Мягкова. Она впервые играла в спектакле с Давыдовым в «Шутниках» Островского большую роль – роль Верочки Оброшеновой. (В третьем действии – и в том месте, где Оброшенов-Давыдов падает в кресло с безумными глазами в приступе бессилия и страдания, она по-настоящему растерялась, не по роли, и заплакала не по роли, а от настоящего испуга при виде этих ужасных страдающих глаз, этой печальной участи).
В четвертом действии мы вновь видим Хрюкова в доме Обро-шенова: Аннушка одна, отец за стеной в другой комнате, еще не проснувшийся после тяжелого приступа…
Хрюков груб. Он бесцеремонно предлагает деньги – сколько Аннушка захочет. Он дает ей для свадьбы Верочки и Гольцева 30 рублей и с гордостью заявляет, что и расписки не возьмет. Затем неожиданно он предлагает Аннушке идти к нему в экономки. Аннушка не выдерживает оскорбления, бросает ему деньги и кричит, чтобы он ушел вон. На крик выходит больной отец. Сначала он хочет дело уладить миром и не ссориться. Он говорит Хрюкову, чтобы тот, как положено, попросил бы у дочери прощения, поцеловал бы ручку, она его и простит. Но Хрюков поворачивает дело иначе:
      - «Ручку поцелуйте, - рычит он. – Ты слушай, старая тетеря! Мои резоны слушай!»
Он говорит, что Оброшенов ему много должен, да и Аннушка еще просит. И Хрюков повторяет предложение, которое он высказал дочери. (Аннушка плачет).
Оброшенов-Давыдов резко меняется в лице: «Не ждал я, Фи-лимон Протасович, от Вас, благодетеля, такого сраму на свою седую голову».
      - «Какой тут срам, - отвечает Хрюков. - Мне срам, что я с вами связался».
     - «А если про нас будут говорить, значит, Вам до этого дела нет? - Тон Оброшенова-Давыдова все повышается, в голосе появляются угрожающие нотки: «Мне цена грош, я не спорю, - кричит он, - а дочерей своих я не позволю обидеть ни за миллион. Я чести своей не продавал!» Эти последние слова звучат приглушенно и грозно. Оболшенов собрал все свои последние силы, чтобы сдержать гнев, не дать ему вырваться и показать себя, как есть. Но Хрюков нагло продолжил: «Да что за бесчестье, что дочь твоя будет жить в моем доме, разве только скажут, что она любовница моя…»
«Молчи! Задушу, молчи! – кричит Оброшенов, - Ты этого от меня не слыхивал, так вот слушай теперь! Ты думал, что я шут! Ну да, я шут и есть, только за дочерей убью, всякого убью!» Глаза Оброшенова-Давыдова горят яростной ненавистью, - так, что их блеск виден в самом далеком уголке зрительного зала. Чаша человеческого терпения переполнилась, он хватает массивный стул и заносит его над головой Хрюкова.. Минута высшего напряжения, зал замер… Но старик не опускает стул на голову «доброжелателя», он только останавливается лицом к лицу, держа его над головой. И в тишине зала звучит грубый бас Хрюкова: «Скотина не узнала своего господина».
Хрюков уходит. К Оброшенову выбегают дочери, они подхватывают его под руки, сажают в кресло, успокаивают, как могут. Но, кажется, все напрасно – ничто не может помочь. Старику грозит опасность, он не имел права давать волю своим чувствам: «Выгнал я его, а теперь и самому страшно, - выгнал из дома, убить хотел».
Скоро Хрюков посылает за Оброшеновым, старик уходит. Но через короткое время слышится душераздирающий крик отца двух дочерей, в нем мольба и надежда, страх и жалость – все, что может пережить человек, обращаясь с такой просьбой к любимой дочери: «Молитесь богу, - кричит он, - молитесь богу!» Вбегая, он падает на колени перед Аннушкой, он просит всех встать перед ней на колени: «Просить, просить, - невнятно повторяет он, - она одна может… Злодей твой не станет того просить, что просит отец». – Оброшенов-Давыдов плачет. Его поднимают.
Оказывается, Хрюков сделал Аннушке предложение. Она со-глашается, она готова на все для счастья Верочки, для спокойной старости своего любимого отца.
      - «А что он давеча-то говорил – в экономки», - спрашивает Верочка.
        Оказывается, он шутил. «Что это с нами все шутят», - с грустью произносит Верочка.
А Оброшенов-Давыдов счастлив: «Вот она дочь-то какая!» – с гордостью повторяет он. – С такими дочерьми можно жить на свете. Вот я и здоров, и весел, и плясать буду на твоей свадьбе. И перестанут над нами шутить… Перестанут, милые, перестанут!» С этими словами Оброшенов-Давыдов падает замертво с улыбкой на лице.
Занавес закрывается. А судьба героев остается неизвестной.

Остается сказать, что, читая пьесу, мы не найдем ни в строках, ни между строк, многого из того, что дает Петр Семенович Давыдов в спектакле. Его творческий подход к роли, его удивительно интересное ее прочтение всегда вызывает большое, полное и глубокое впечатление. Он часто вводит драматическое, комическое или трагическое там, где его незаметно в пьесе. Это делает образ роли индивидуально неповторимой, личностно убедительной, это заставляет зрителя не только видеть и чувствовать, но мыслить, но понимать.
Творческая сила артиста Давыдова в том, что в каждой новой роли мы видим новые жесты, новые оттенки чувств, новые характеры. Жесты, интонации и чувства не повторяются, они идут от образа героя, они не позволяют зрителю предугадать следующий шаг в душе героя и артиста, и потому театр всегда полон, когда на сцене Давыдов.
Давыдову всегда удавались как отрицательные, так и положительные характеры, как комические, так и трагические роли. Это хорошо показано и совмещено в образе Оброшенова в «Шутниках» Островского.
 А играть Островского и трудно, и легко. Легко, потому что он искренен, понятен и всегда современен. Трудно – так как трудно воплощать талантливые замыслы в жизнь. Они требуют большого мастерства, требуют мысли и способов ее передачи в зал, зрителю в такой форме, которая выражает дух времени, которая будоражит души людей, заставляет увидеть то, что без театра и таланта актера остается незамеченным. Поистине прав тот гений, который определил театр как большую кафедру, с которой можно сказать миру много добра.

И В ЖИЗНИ
Плачь, русская земля, но и гор-дись:
Когда б таких людей ты иногда
не посылала ми-ру,
Заглохла б нива жизни
Некрасов
Обычно ему дарили цветы, улыбки, восторженные взгляды, просили автографы. Но однажды на сцену подали из зрительного зала конверт. Там были несколько прекрасно выполненных фотографий цветов и адрес от одного из зрителей:

Уважаемый товарищ Давыдов!

Живые цветы вянут быстро, как и людская память во-обще-то. Мои цветы не завянут, как и моя память о Вашей прекрасной игре.
Примите их в знак моей благодарности.
                04.09.1949. Л.К.

Скромные инициалы. Поклонница таланта не желает назвать свое имя полностью.
Под ее словами мог бы подписаться весь зал, когда зрители будто застывают в оцепенении, как будто не верят, что это конец спектакля, что занавес закрылся. Еще мгновение тишины и - бурные, долго не смолкающие аплодисменты, переходящие в овации: «Браво! Браво!»
Давыдов кланяется публике, как-то застенчиво, даже виновато улыбается и уходит за сцену совсем сконфуженный силой собственного успеха. Его удивительная скромность во всем уповает на труд: послушать его, так талантов и вовсе не бывает, все – труд, работа над собой и над ролью.
Он не умел завидовать (редкое качество в актерской среде). Когда его товарищу давалась роль, которая заведомо должна была бы предоставлена Давыдову, он уверял, что у другого эта работа пойдет не хуже и не жалел времени и сил, помогая понять эту роль, осознать ее смысл и значение.
Зависти не было, очевидно, потому, что этому человеку была свойственна не только сила духа и талант, но и необыкновенная доброта. Это чувствовал каждый, кто видел актера в работе и в жизни. А талант его был необыкновенной силы: так, если в «Шутниках» Островского актер умел выразить душу добрейшего человека, то в спектакле «Дачники» мы наблюдаем полную противоположность. Давыдовский Суслов «собирает внимание зрителей, сидя спиной к собеседникам и молча слушая разговор дачников о жизни» - так вспоминает В.Рецептор. - «Только глаза его притягивают, как магнит – маленькие, злые, налитые кровью, пьяные… Нет слов, чтобы передать, как страшно противен, гадок становится Суслов в исполнении Давыдова».
Многогранность таланта актера Давыдова в том и проявляется, что его герои отличаются яркими характеристиками в неповторимых проявлениях сценического воплощения. «Могуч, горд и красив его Егор Булычев, нежен и мудр его Лоренцо из «Ромео и Джульетты». Его способность собирать и держать в напряжении целый зал зрителей была подобна массовому гипно-зу»,- продолжает Рецептор.
Более двадцати лет этот большой актер читал  для Средней Азии русскую и мировую классику и лучших советских драматургов. Более восьмидесяти ролей сыграл он на сцене русского драматического театра. Он был удивительно узбеком, точно передавая черты национального характера, чем восхищал национальных актеров. Театральная критика часто писала об удивительных глазах артиста Давыдова - то сверкающих гневом, то по-детски доверчивых и добрых, то наивных, то напряженных от боли, то сверкающих и сияющих чистой радостью от встречи с любимыми.
Глаза были удивительно прекрасными у Давыдова-человека, но особенно у Давыдова-актера. Они отличались не величиной и формой, они потрясали содержанием, демонстрируя глубокую ис-тинность изречения «Глаза – зеркало души человека». Мне всегда хотелось разгадать природу их удивительного блеска, и в первый год моего знакомства с замечательным актером я наивно полагала, что на время спектакля он что-то закапывает в глаза – ведь не могут же они сами по себе так гореть, так гипноти-зировать зрителя, так быть видимыми изо всех уголков зала.

Замечательна была скромность и простота этого человека: он мечтал сыграть Отелло, короля Лира, Федю Протасова; он мог бы великолепно, неповторимо это сделать, но если другие актеры могли ставить вопросы о специальном репертуаре в расчете на свои силы и способности, - Давыдов молча ждал. Но театр медлил, а годы шли, годы и роли уносили силы актера, и мечта оставалась несбыточной, роли оставались не сыгранными. Очень жаль! Ташкентские зрители были ограблены, хотя мало кто знал или догадывался об этом.
Один из первых в Средней Азии Давыдов играл Ленина. Его товарищи по работе, посвящая ему стихи, писали так: «Большевики растут сами и помогают расти другим:
Живи! Будь так же стоек, неизменен,
Будь так же тих, и не руби с плеча,
И помни, что тобою создан Ленин,
Тобою создан образ Ильича.
Давыдов играл Ленина в трех спектаклях: «Кремлевские куранты», «Человек с ружьем» и «Незабываемый 1919 год».
Никогда я не видела, чтобы Давыдов так волновался, как это было перед спектаклем, где он играл Ленина. Он не разговаривал, был сосредоточен, а после спектакля сказал: «В этом образе невозможно достигнуть совершенства, он живет в сердцах зрителей, каждый из нас носит частицу Ленина, и нужно отвечать ожиданию зрителей».
В 1960 году, в день шестидесятилетия актера и сорокалетия его творческой жизни Давыдов оказался в больнице. Товарищи по работе и друзья писали ему:

«Приветствуем Вас, большого русского артиста
и хорошего Советского человека!
Из сорока лет служения родной сцене более половины Вы отдали дорогому для всех нас ташкентскому театру им. Горького. На подмостках этого театра Вами были созданы наиболее яркие образы классической и современной советской драматургии.: Городничий, Прибытков, Зыков, Фирс… Здесь Сторожев из «Земли» Н.Вирты, Мичурин Довженко и много, много других. Все они отмечены печатью вашего яркого таланта и подлинной артистичности. Но в памяти старших ваших товарищей останутся навсегда два чудесных создания, которые, не боясь впасть в преувеличение, можно назвать фундаментальными. Это Мухаммедов из «Предателей» и, конечно, страшный в своей всеис-требляющей злобе Сиплый В.С. Вишневского. Немного найдется, даже при обилии талантов на русской сцене, образов, где бы с такой экспрессией и жизненной правдой были воплощены характеры, как это удалось сделать Вам в названных ролях.
Обнимаем Вас и желаем Вам полного выздоровления, наш дорогой Петр Семенович.
Ваши друзья и товарищи из театра им. Горького.

Петр Семенович Давыдов родился 4 (17) мая 1900 года в городе Самаре, в семье парикмахера. Он пришел в театр восьми лет отроду, выступая в роли поводыря в «Снегурочке» Островского. И если его стаж работы начать с этой роли, а не с получения трудовой книжки, то он будет более пятидесяти лет. По документам у него было только трехклассное образование. Но это был  человек, который самостоятельно, посредством самообразования, сумел обрести не формальное, а фактическое высшее образование и овладеть мудростью, шагая по жизни широким шагом  труда и творчества. Всего себя он отдал искусству. Природа наделила его большим и оригинальным умом, умением удивленно и любовно смотреть на мир, страстным характером и широкой волжской душой.
Не один раз он заставлял удивляться и теряться людей знаю-щих и высокообразованных своим подходом к решению сложных задач, своим видением проблемы и путей ее решения. Он хорошо знал жизнь, как сам говорил «и на глаз, и на ощупь», поражала его оригинальное отношение к людям в жизни и к ролям на сцене. Все, что он делал, было отмечено глубиной и щедростью его да-рования.
В 1937 году он навсегда остался в Ташкенте, и к этому времени в его послужном списке были такие города, как Самара, Сызрань, Челябинск, Хинган, Златоуст, Пермь, Сарапул, Вольск, Иркутск.
Большинство больших актеров не остаются просто актерами, они становятся режиссерами. - Так было и с П.С.Давыдовым. Он поставил в театре им. Горького спектакль по пьесе Н.Островского «Шутники» и по пьесе Афиногенова «Машенька», который был высоко оценен зрителями и шел не менее ста раз. Затем Давыдов совмещает свою актерскую деятельность в родном театре с работой по созданию замечательного студенческого театра в нашем Среднеазиатском (ныне Ташкентском) государственном университете. Наш студенческий драмтеатр неоднократно был участником и победителем смотров художественной самодеятельности и ездил на гастроли по городам Узбекистана. Ведущие актеры и критики театрального мира Ташкента были не-редкими гостями давыдовских спектаклей. И неудивительно: из нашего студенческого театра вышел в актеры талантливый ученик Давыдова – Владимир Рецептор – сначала артист Ташкентского театра им. Горького, а вскоре – актер Ленинградского театра Товстоногова.
Театр – удивительное явление культуры человечества, он приковывает к себе того, кто хоть раз рискнул окунуться в его атмосферу, прикоснуться к явлению сцены. Еще на первом курсе, попробовав свои силы в студенческом драммколлективе, я поняла, что абсолютно бездарна как актриса. Я, будучи живой и общительной в жизни, становилась напряженной, окаменевшей, как только выходила на сцену, не умея ни говорить, ни двигаться. Я поняла, что никогда не смогу быть участником театрального действа на сцене, но не могла уйти, продолжала наблюдать за всем процессом работы нашего студенческого театра. Я могла только удивляться актерскому и режиссерскому мастерству Давыдова, его знанию человеческой души, его умению войти в душу и тело героя, его актерской и человеческой ин-дивидуальности.
Так я стала исполнителем чисто технической и организационной работы, но одновременно и тайным собирателем крупиц мудрости и наглядных проявлений зако-номерностей человеческой психики в деловых отношениях как в обществе, так и в театральном творчестве. Это было захватывающе интересно!
На всем протяжении моей учебы в университете я оставалась верным помощником режиссера-постановщика – П.С.Давыдова. Я была исполнителем самой черной, тяжелой и неблагодарной работы, которую торжественно называли работой помощника режиссера, а проще - старосты студенческого драмтеатра. 
А на самом деле, я должна быть благодарна за то, что моя память и мой опыт общения, как в вузе, так и в большом драматическом театре Ташкента, постепенно определил судьбу моих научных поисков в выборе темы и написании дипломной ра-боты «Психология творчества актера». В том, что эта работа оказалась отличной и заняла на Всесоюзном конкурсе студенческих научных работ первое место, есть немалая заслуга школы обучения и воспитания народного артиста - Петра Семеновича Давыдова.
Но в период написания дипломной работы стало сложно со временем, и я стала пропускать репетиции в университетском театре. Днем и ночью я пропадала в театре им. Горького, то на спектаклях, то на репетициях, то на заседаниях художественного совета. А Давыдов был уже болен, и однажды сказал: «Оля, вы приходите, вы мне нужны. Это будет наш последний спектакль. Из университета мы уйдем вместе». - Так вышел наш последний университетский спектакль по пьесе А.П.Чехова - «Три сестры».

Очевидно, нужно сказать и об особенностях всего моего пре-бывания в нашем студенческом театре и о том, что удерживало меня рядом с Петром Семеновичем Давыдовым не только в период университетской жизни, но и по выходе из вузовских стен, и даже после отъезда из Ташкента.
Меня часто угнетало сознание, что, находясь постоянно в студенческом театре, я не играю в спектаклях, что моя помощь режиссеру ничтожна и, пожалуй, вовсе не нужна. Только на пятом курсе я поверила, что надпись на фотографии не была просто словами, когда Петр Семенович дарил «на долгую память о нашей чудесной работе». И я благодарна за собственную полезность, за то, что, наблюдая его, беря от него так много, я смогла быть нужной и полезной, а, как выяснилось позже, даже просто необ-ходимой.
Мы были друзьями, он относился ко мне по-отечески заботливо. Его интересовало все, многое он рассказывал сам, многое можно было наблюдать, видя его дома, на прогулке с собакой, на банкете после премьеры.
Он любил животных, был нежно привязан ко всему, что было жизнью. Он был гневным, когда видел, как мальчишка обижает кошку или взрослые плохо относятся к собаке. Мне кажется, он был прав, когда измерял человеческое достоинство людей через их отношение к миру животных.
Вероятно, не каждый равнодушный к животным, - не человек, но наверняка, всякий любящий животных, имеет добрую душу и человеческое сердце. Дурное отношение к собаке он считал важным изъяном в человеке.
У него была красавица и умница овчарка, с которой он проводил часы отдыха, давал уроки дрессировки. Туча без слов понимала своего хозяина, она многое умела и во время войны снималась в кино. «Собака – верный друг, - говорил он в грустные минуты, когда узнавал о слабостях друзей, - человек может изменить, предать, забыть, - собака – никогда!»
Взрослые, желающие видеть своих детей хорошими людьми, должны не забывать учить детей любить природу, наблюдать, как они относятся к деревьям, к животным. Здесь начинается человек, здесь начинаются его счеты с миром вещей и людей. Разум и сознание с его почти божественной силой затем и даны человеку, чтобы он, сильный властелин природы, мог бы защитить слабого. Сильные бывают добрыми, а зло родится от бессилия, слабости.
Этот замечательный человек никогда не пил и не курил. Он говорил; «что может быть лучше и выше опьяняющей силы любви к жизни, чистого высокого неба и моря воздуха». Все, что он делал, было естественно, неповторимо, красиво.
Удивительным было его отношение к женщине. Уважение к женщине, к девушке, к девочке было частью его самого; казалось оно вошло в него вместе с молоком матери, и было также безгра-нично, как сама Волга, где он родился, вырос, где он впервые полюбил. Он говорил, а я видела его – огромного, молодого, щедрого, не идущего, а почти бегущего, пьяного от счастья любви. Ему улица казалась узкой, а все деревья родными и близкими. Какое наслаждение - жить!
Я не помню случая, чтобы он позволил себе сесть в присут-ствии стоящей дамы, даже если она была еще  почти девочкой. Уже будучи больным, он не мог себе позволить сесть в трамвае или троллейбусе: его моральная сила была выше его физической слабости. Он мог много говорить о любви, о красоте, даже о человеческих слабостях. Но удивительно, сами эти слабости в его натуре приобретали какую-то силу, не делая его мельче, но, будучи его принадлежностью, поднимались до него самого как свидетельство его силы, могущей преодолеть все невзгоды. Его талант большого актера приводил к его ногам много поклонников и поклонниц. Они любили его, они приносили ему цветы, улыбки, вдохновение! «Они мой алкоголь, мой коньяк, - говорил он. – Без них я не был бы актером». – «А Валя?» - как-то спросили мы. Ей, наверное, трудно с Вами?» - Он стал сразу серьезным и сосредоточенным, и сказал коротко, но твердо и окончательно как давно известное и не вызывающее никаких вопросов и возражений: «Валя – святая! И она любит и любима!»
О, как он был прав и как глубоко он это понимал и чувствовал: еще ни один талант не рос и не жил сам по себе, рядом с ним всегда была женщина-мать - заботливая и строгая, разумная и расчетливая, создающая условия для жизни таланта, любящая его, восторгающаяся им!
Валя была верной подругой жизни, помощницей. Она, Валентина Андреевна Ляхова, до последней минуты была у скованного болезнью неподвижного тела большого актера. Она делала все и работала в театре. Поистине – любовь всесильна.
Болезнь безжалостно и преждевременно отняла Давыдова у сцены. Он еще жил, он видел по телевиденью свой театр и своих товарищей, он слышал аплодисменты, его глаза горели, а тело со-всем не слушалось, не подчинялось его воле. Он уходил. Но традиции Щепкина и Станиславского были традициями Давыдова, и они оставались жить в его учениках, в его последователях.
В эти дни на страницах газет Узбекистана появились стихи В.Рецептора с посвящением Петру Семеновичу Давыдову:
Старый актер уходил,
уходил со сцены.
Старый актер отдавал нам
свой опыт ценный.
Был знаменит он в Саратове
и в Самаре.
Годы и роли сломали его,
сломали…
На бесконечном, на тайном пути
к роли
Сколько он тратил горячей, живой
крови!
Старый актер не читал наставлений
нудно,
Он понимал, что нам нужно
и что не нужно.
Он приказал не бояться,
Не мелко плавать,
Чисто смеяться
И горько и честно плакать.
Так закончились мои первые юношеские уроки жизни. Жизнь продолжалась, и нужно было вступать в самостоятельный этап ее продвижения, когда не мне нужна опека, а я должна буду работать с людьми и помогать советом, примером, действием.
Театр и Ташкентский ГИТИС, кажется, все сделали, чтобы моя научная и педагогическая жизнь сложилась благополучно, не покидая Ташкента, но я, вопреки всем советам и пожеланиям, решила, что мне пора подумать о рождении детей: прежде я считала, что рано, но скоро может быть поздно. И уйдя от времени, когда «есть возможность, но нет желания» я должна была избежать прихода времени, когда «есть желание, но нет возможности».

Итак, я начинаю новый и совсем самостоятельный период бытия.
Мой муж увез меня из Ташкента – из города, где прошли мои первые четверть века жизни, где, казалось невозможным никакое другое пространство времени пребывания в этом мире.
Нашим местом жизни и работы стало родное Оренбуржье, мы прибыли в места, где заканчивал свой трудовой путь мой дед и начинали самостоятельную жизнь отец и мать.

ОРЕНБУРЖЬЕ. СОЛЬ-ИЛЕЦК.
Родина-мать! По просторам тво-им
Я не езжал еще с чувством та-ким…
Н. Некрасов

Все возвращается на «круги своя». Муж привез меня в те края, где мой дед работал в должности, кажется, бригадира железнодорожного состава, где мои родители полюбили друг друга и откуда они приехали в Ташкент на работу в управление Ташкентской железной дороги. И это был мой первый выезд за пределы Ташкента, а точнее – за пределы Узбекистана. Маме было очень тревожно: у нее тоже был первый случай, когда ее ребенок уезжал сам, а не по призыву военного времени. Помню, как на вокзале я сказала, что мама напрасно тревожится: я еду с Юркой – самым надежным другом и человеком. Об этом знают все.
Новым местом работы Юрия стала станция Илецк города Соль-Илецка. Но и сюда мы прибыли не сразу, а с периодами дружеских транзитов в ожидании назначения.
Сначала мы приехали в поселок Семиглавый Мар, где Юрий работал дорожным мастером, куда его направили для ликвидации аварийного состояния участка дороги и откуда, после назначения, он писал, что будет «либо «грудь в крестах», – либо «голова в кустах». И его предвидения сбылись: когда путь был доведен до отличного состояния, и по нему стали водить эшелоны с зерном богатейшего целинного хлеба, Юрий был представлен к двум видам поощрений – значком «Отличный путеец», а позднее – знаком отличия «Почетный железнодорожник» и медалью «За освоение целины».
 
Вот такими мы были к 1960-ому году. С нами мои любимые племянницы и помощницы – Лариса и Людмила и наши две мамы – Екатерина Георгиевна с Галинкой и Таисия Тимофеевна с Наталкой на руках.
После недолгого пребывания на станции «Семиглавый Мар» мы освободили квартиру семье нового дорожного мастера, и на неделю или чуть больше, остановились у Юриного товарища по работе в городе Уральске. И только потом было получено назначение, и мы прибыли на станцию Илецк, где жили и рабо-тали более десяти лет, куда к нам приезжали каждый год мои род-ные из Ташкента.
Соль-Илецк в момент нашего прибытия был небольшим уютным городком сельского типа во главе с сельским Райкомом партии и Исполкомом Городского Совета. Нас поселили в маленькой квартирке старого деревянного дома с печкой-плитой, которая разделяла комнату и кухню, и с удобствами во дворе. Двери между комнатой и кухней не было, она изначально не была предусмотрена.
Напротив нас, через маленькую прихожую была квартира до-рожного мастера - Закира Шарафутдинова с женой Мариам и ма-леньким сынишкой, который мне запомнился очень интересной особенностью формирования его психики. Он не разговаривал ни по-татарски, ни по-русски, хотя ему уже было четыре годика. Это был удивительно смышленый малыш с живыми и яркими карими глазками: он все понимал, был игривым и хитрющим, но упорно молчал, пугая родителей. Мне был интересен тот факт, что он понимал и  по-русски, и по-татарски, но отвечал только делом. (Это вообще была очень трудолюбивая и деловая семья).  Еще  интереснее   было   наблюдать ребенка, когда  он  заговорил  сразу  на  двух  языках – на татарском и на русском - и с доста-точно грамотным  произношением  и  мышлением.
Мы жили дружно. У Мариам было маленькое хозяйство – две пуховые козочки. - Она научила меня вязать пуховый платок, правда, кайму она вязала отдельно, и потом пришивала. (А классическому вязанию цельности платка я научилась позднее – уже в Актюбинске).
Начальником Юрия в должности ПЧ (начальник дистанции пути) был удивительно интересный человек, обладающий широким всесторонним образованием, очень бойким и не менее общительным характером и красавицей женой. Его манера общения была очень не простой. Так, например, он, имея фамилию Лапшанский, однажды в присутствии третьих лиц, решил «подзавести» одного из своих сотрудников по фамилии Нудельман: Обратившись к нему с заведомо хитрыми на-мерениями, он вдруг спросил: «А ты знаешь, что означает твоя фамилия? И ты ей вполне соответствуешь! Твое имя - «Человек-лапша!»
Этим человеком был достаточно пожилой еврей – юркий, рассеянный и небрежный, однако, не менее остроумный, к тому же, награжденный за выслугу лет на одном рабочем месте, в одном трудовом коллективе - не как-нибудь, а орденом Ленина. (Тогда были такие странные условия награждения).
- «Ну и что? – ответил Нудельман, - Чем же лучше Ваша фамилия? - Ведь Вы-то - ЛАПШАНСКИЙ!».
Наши отношения с семьей Лапшанских сложились достаточно оригинально. Его жена стала осторожно осуществлять шефство надо мной, будто считала, что я могу не выдержать столь резкого изменения в смене городского, столичного образа жизни – на сельский – в столь маленьком и неблагоустроенном городке сельского типа. (По крайней мере, она помогала освоиться в не очень благоустроенном быте в ожидании однокомнатной квартиры в строящемся деревянном доме на два хозяина). Но в ее опасениях не было оснований – мне было все интересно. Это была моя Россия, а я приехала в нее впервые и впервые ощутила ее неповторимость - ее людей, ее природу, ее русский дух.

Лапшанскому явно понравилась жена его нового заместителя, и, следуя своим привычкам и, узнав, что она – филолог с университетским образованием, - он решил проэкзаменовать Юрия, видимо, на предмет «равного или неравного брака». Им была избрана тема «Легенды и мифы Древней Греции». О! Как он промахнулся! Этот раздел культуры Юрий освоил лучше меня. Это я у него, при случае, консультируюсь. И этот бой был, конечно, выигран Юрием. – А экзамен на этом не кончился. Но проиграл Юрий только в вопросах моды и моделей одежды, когда «экзаменовался» на предмет, какие силуэты одежды были бы к лицу и фигуре его жены. Правда, Юрий не растерялся и с достоинством ответил, что в этом вопросе он полностью доверяет вкусам своей жены.
Но Георгий Осипович Лапшпнский на этом не успокоился, и начались звонки с загадочными заданиями, теперь уже на предмет профессионализма и общей эрудиции его нового зама: « Юрий Георгиевич! (отчество постоянно упрощали) Помоги, у меня что-то не получается решение задачи». - И Юрий опять не проиграл. - Так установились хорошие, добротные отношения. Остается только сожалеть, что под его началом и с ним Юрию пришлось поработать очень недолго. Лапшпнский был переведен в Управление Оренбургской железной дороги. А к нам был прислан тоже молодой специалист, о котором, с первого взгляда, я сказала мужу: «Будь, пожалуйста, с ним осторожней и аккуратней. Он сделает тебе немало пакостей». - Юрка удивился и не поверил. А жизнь подтвердила мое предвидение. Но об этом вспоминать не хочется. Как это в песне:
                Я светлые дни забираю себе,
                Я темные дни оставляю судьбе.

В новом, при нас строящемся доме, который был рассчитан на двух хозяев, нам случилось некоторое время жить соседями, - с семьей нового начальника ПЧ. Он и его жена были достойны друг друга. Смыслом жизни у них был девиз «Иметь!». И тем они были счастливы.
Тесного общения с нашими новыми соседями не случилось, тем более, что они вдвоем быстро переселились в освободившуюся просторную квартиру Лапшанского, а нам – троим, и уже в ожидании четвертого, оставалось еще долго ждать очереди на квартиру, которая бы позволила взять к себе родителей мужа.
Я была погружена в работу в школе, в библиотеке, в клубе…  Но особенно памятны мои восторги и мое любование природой с первого дня пребывания в Соль-Илецке. Даже дом наш стоял на окраине, и перед нами простиралась степь широкая. Я иногда выезжала с мужем на рыбалку или с учениками своего класса ходила в ближайший лесок, когда стояла летне-осенняя погода. А любить осень меня, вероятно, научил Пушкин. Но Пушкин не менее умел любоваться и зимой, которую я полюбила неожиданно сильно, если учесть, что тому предшествовали двадцать пять лет невыносимо жаркого, но сладкого и ароматного климата Узбекистана.
Из знойного узбекского лета со звучанием бубнов и зурны я попала в настоящую русскую зиму, какую рисовала еще в школе тяжелым снежным покровом на мощных еловых и сосновых лапах. Нет! Здесь, в Соль-Илецке, не было могучих елей и сосен, были лиственные леса и рощи,  были Оренбургские степи. Но были казачьи песни и напевы. И еще была ЗИМА! О, какую зиму мне показали мои первые годы жизни в российской, русской природе! Я и не знала, что так могу полюбить зиму, да еще такую снежную, такую суровую, что мне и сегодня не верят мои  близкие.


Это случилось в Соль-Илецке.

На первом же году нашей совместной жизни у нас родилась дочка Наташа. Это было испытание, но я не помню, чтобы я его переживала таковым. Вероятно, тяжелее было Юрию: он сидел в приемном покое и ждал…  А надо мной «колдовали» врачи. Так случилось, что была большая потеря крови, нужен был донор, а его не было. Меня все уговаривали только не закрывать глаза, а я отвечала: «Работайте спокойно. – Я не умру!»
Донора все-таки нашли. Это была добротно сложенная русская немка, работавшая главным поваром в ресторане. Она дала мне 200 граммов крови и ушла на работу. - Я же не зря просила не вливать в меня чужую кровь, ибо я сама и скоро наберу свою. - Меня никто и слушать не хотел. А потом, когда организм стал гневно сопротивляться, меня держали четверо: чужая кровь встретила сопротивление со стороны своей - меня подбрасывало под потолок.
Потом, когда все закончилось благополучно, ко мне заходили медработники, удивленные моей выживаемостью, и спрашивали, почему я была так уверена, что не умру. Ответить было нечем, я не ведала истоков такой уверенности. Но ведь не умерла?!
Домой из роддома я возвращалась, наблюдая удивительные сюрпризы  невероятной оренбургской зимы: автобусы шли по дороге, прорубленной в снежном покрове высотой выше крыши. По обочинам с двух сторон прорубленные жильцами отверстия для прохода к домам. Самих домов не было видно, только трубы торчали из-под снега, по которым и можно было судить о наличии под снегом жилья. К тому же нужно сказать, что это было время второй половины апреля, и сегодня мне никто не верит, что в апреле может быть снег такой невероятной высоты покрова.
После родов было много радостных и смешных моментов жизни. Мама и сестра Женя поочередно приезжали помочь с ребенком. Мама была в отчаянии, увидев мое послеродовое изображение или преображение, и выразила свое изумление фразой «Ой! Юрка же ее бросит!» А потом, когда мы подъехали к дому, и Юрка на руках занес меня домой, мама опять отличилась: «Это же надо! - Он еще несет ее на руках!» Да! Видимо, вид у меня был совсем неважнецкий, если после того, как я стала сама выходить в магазин, случилась еще одна забавная сценка: завуч школы, в которой я работала, никак не отреагировав на встречу, обернулся только на знакомый ему голос. И я вдруг услышала из его уст фразу, которой он сам себе потом не мог простить. Он удивленно воскликнул: «И это вы? Кто же это сказал, что беременность и роды делают человека прекрасней?»
Но все проходит. Прошли и эти времена, преодолелись и эти трудности.
Школа, в которой мне предстояло работать, не имела свободных вакансий ко времени нашего приезда. А мне не хотелось делать перерыв трудового стажа. Мне пошли на встречу и дали один пятый класс и один урок в неделю в десятом классе по предмету «Психология», хоть в программе такого курса не значилось. Мне казалось, что именно психология будет моей основной профессией, но я ошибалась: психология, как и театр, навсегда остались пунктами «транзитного пассажира», позволившими обрести внутренний ключик к разгадке человеческих тайн, к манере видеть жизнь и чуточку приот-крывать завесу непонятного в глубинах человеческой психики. А вот работы по такой специальности, какую мы получили в университете (учитель русского языка, логики и психологии), страна еще не придумала, да и надобности особой в помощи психолога тогда не было. Такая надобность возникла теперь, в начале третьего тысячелетия, когда человечество столкнулось с глобальными проблемами выживаемости, а Россия окунулась в первобытный бандитский капитализм с большими человеческими трагедиями.
Но и сегодня, в 2013-ом году, работу психолога в значительной степени выполняют не ученые и не педагоги, а церковь, религия, - выполняют талантливо, но злоупотребляя моментом слабости светской власти и государства. И в этом таится новая угроза. – Церковь упорно настаивает на введении в школу предмета «Основы православной культуры» и чуть ли ни «закона Божия», а наше многоконфессиональное и многонациональное государство этого вынести не сможет. О! Бедная Россия, – вся состоящая из крайностей: от атеизма и разрушения храмов – к поголовному верованию и восстановлению церквей, да еще и строительству новых. Совсем по Есенину:
Стыдно мне, что я в бога верил, -
Больно мне, что не верю теперь.
Новый этап жизни требовал новых осмыслений, и я опять завела тетрадь своих размышлений, тем более, что работа мужа – сначала в должности заместителя ПЧ, а потом и ПЧ, - его заботы о безопасности движения поездов, - чаще ставила его вне дома, вне семьи, требовала пребывания на линии. А мне хотелось говорить, иметь собеседника или хотя бы слушателя, по реакции которого я могла бы судить о своих промахах и ошибках. Юрий был в этом плане великолепным слушателем, но именно в этом качестве его физически не хватало.
Мои новые приятели и подруги для этого не годились. С ними были только очень откровенные, иногда сложные переговоры по вопросам работы в школе и вне школы. Были и трудные педсоветы, разногласия в методах работы. Все ложилось на страницы новой тетради, которую Юрий не читал, чем я была довольна. Вспоминалась мамина реплика и мой быстрый и легкий ответ: «Как же вы будете жить? Ведь он – такой молчун, а ты - такая говорунья». - «Не волнуйся, мама. Я выскажусь за двоих!» Так опять появился Дневник и новый к нему эпиграф:
Здесь будет все:
Уверенность, сомненья.
Здесь все мое – и все навек твое:
Любовь и верность, боль и утешенье, -
Не будет лжи, я не терплю ее.
Эта тетрадь сохранилась. Я не помню, чтобы Юрий когда-либо проявил к ней нездоровое внимание. Его тактичность, какая-то рафинированная интеллигентность поразительна. Видимо, поэтому и тетрадь миновала сожжения. Но, вероятно, эта участь ее ждет после окончания работы над этой «исповедью» жизни и судьбы.
С переселением в новую – тоже однокомнатную квартиру, но с достаточно большой площадью и комнатой на два больших окна, мы стали готовиться к тому, чтобы принять родителей. Они давно об этом мечтали, и я не могла об этом забыть. У нашей малышки была великолепная приходящая няня, и я наивно считала, что это позволит моей свекрови спокойно заниматься мужем и заботами о его здоровье. Мы сделали деревянную перегородку, разделив комнату на две. Юрий взял отпуск и выехал за родителями.

Работа в школе была интересной, но сложной. Мои крохи успехов стали причиной моих непонятных неприятностей. Это теперь, перечитывая страницы впечатлений, я понимаю, что мои подруги были неприятно озадачены тем, что и в семье у меня какая-то видимая гармония, и в работе все хорошо. Это теперь я понимаю, почему у меня не было никогда слишком задушевных подруг. Я, видимо, интуитивно чувствовала, что от врагов и недругов не бывает предательства, они бывают от друзей и подруг. (Тайна неизбежных сложностей в отношениях с родителями для всех оставалась тайной и видимостью отсутствия таковой, а вот в отношения с мужем подруги мне порой вставляли «шпильки»).
Это сейчас мне понятно и то, как сложно красивым и талантливым женщинам быть одинокими и разведенными и не понимать, почему у них не сложилось так, как у того, кто не знает их мучительных проблем. Тогда мое счастье было жестоким укором их не сложившимся судьбам, но тогда я этого и не понимала.
Отдельно от всех родных мы прожили только два года, а по-том, - это я, несмотря на многочисленные советы и предостереже-ния, - не выдержала молчания в ответ на пожелание родителей мужа жить с нами вместе. Правда, не только наше обоюдное решение – жить самостоятельно и отдельно от всех родных и близких - было причиной невозможности взять родителей к себе. Не было еще и квартирных условий. Надо сказать, что все мои товарищи, все знакомые говорили, что я делаю ошибку, что милее будут отношения с родителями, если жить врозь. А муж молчал: ведь он еще до свадьбы обещал жить отдельно от всех родных. - Так считала я, и, наверное, была бы права, если бы не особые причины изменить свои решения: Юрка был единственным сыном, а отец уже много лет был прикован к постели параличом, и рядом была только матушка, и только ее уход и героические усилия были средством существования. Мне бы не было прощения, если бы мы забыли все это и еще то, что мать шила и продавала мужские кепи, чтобы выучить сына, дать ему образование.
И все-таки, трудностей действительно было много. Начать хотя бы с того, что, по прошествии нескольких дней, после приезда наших родителей, наша няня нам отказала, и мы лишились возможности располагать временем согласно необходимости. Причина отказа была банально смешной: няня была у нас как член семьи и вдруг почувствовала, что за ней наблюдает недоверчивое око и какая-то ревность новой хозяйки. Ни нам, ни ей жаловаться было некому, мы должны были справляться сами, а я уже ждала второго ребенка. Но мы вы-держали и пережили все возникшие трудности, хотя процесс формирования устойчивых нормальных отношений длился еще долго, продолжаясь, и даже более сложно, после похорон отца.
Совсем не сразу мы обнаружили, что мои сложные отношения с больным отцом определялись тем, что он смотрел на нас и наши отношения ревнивыми глазами жены и матери единственного сына. Пришлось долго и сложно убеждать мать в нашем нормальном и добром к ней отношении. Решать эти проблемы нам помогали родные с той и другой стороны. Все трудности были преодолены, жизнь стала входить в нормальное русло. И большая заслуга в этих испытаниях принадлежит не столько мне, сколько мужу Юрке, его терпению и такту.
Больше восьми лет работы в школе остались памятными событиями. Наша школа занимала очень маленькое одноэтажное здание. Было тесно, мы занимались в две, а иногда в три смены, но все было в нем и тепло, и уютно. В просторном вестибюле мы проводили вечера и торжественные встречи с интересными людьми. Здесь, в этом маленьком одноэтажном корпусе я получила работу в моем первом и единственном пятом классе, который довела благополучно до выпуска, и дети которого платили мне ответными чувствами, не без ревнивых иногда претензий за якобы наличие любимчиков. - Такими «любимчиками» на самом деле были два ученика – Валя Манохина и Ваня Панкрац. Они были не просто исполнителями любых поручений, не просто всегда отлично подготовленными к урокам русского языка и литературы, - они были творческими ребятами, безмерно влюбленными в литературу, и в процесс работы по становлению себя как личности будущего педагога. Они были влюблены друг в друга и в своего преподавателя. А когда, после окончания школы, Иван ушел служить в армию, а с Валей у них случилась размолвка, Ваня писал мне письма в стихах, где явно объяснялся в любви Вале. А Валя приходила ко мне, чтобы их читать и спрашивала совета, как ей быть: ведь Иван постоянно пишет стихи о любви, и она не знает, кому они посвящаются. А Ваня писал удивительные строки:
Я не сулю тебе рая –
Ни небесного, ни земного.
Счастья тоже не обещаю,
Чтоб с уютом и тишиною.
Обещаю сотни мгновений
Жизнь способных переиначить,
Обещаю тебе сомненья,
И тревоги, и неудачи.
Обещаю тебе разлуки,
Обещаю разлук тревоги,
Обещаю верную руку,
Если вдруг собьешься с дороги.–
Это все у меня во власти.
Если хочешь, - бери, не прячу.-
Только это трудное счастье,
Только я не могу иначе.
И когда однажды, уже после окончания школы, Валя пришла ко мне с вопросом, нужно ли выходить замуж за Ивана, я была очень озадачена: можно ли давать советы по таким вопросам. Помню, я тогда предложила Вале внимательно перечитать «Вешние воды» И.Тургенева и примерить на себя судьбу жены главного героя. Тогда и сделать вывод, как поступить. Валя прочла роман и поехала в Прибалтику на свидание к служивому солдату - Ивану.
А нашу маленькую школу мы вскоре значительно расширили, получив право и средства на строительство новой большой школы. Но обнаружилось, что нужно начинать строительство быстро, чтобы    успеть хотя бы заложить фундамент в срок до окончания календарного года. Если не успеем, то деньги, данные на строительство, могут быть «переброшены» на другую статью. Этого допустить было нельзя, и мы всем коллективом учеников старших классов и учителей стали вручную копать траншею для фундамента. Там, в этом фунда-менте оказались заложенными и мои часы, я их потеряла во время работы. Товарищи шутили, что я «увековечила свое время».
В следующем календарном году выросло здание нашей новой школы. Вместе с вселением в новое большое здание школы увеличивалось и количество учащихся и учителей. В старом здании был открыт интернат для детей отдаленных селений. Про-изошла и смена руководства: наш завуч – преподаватель математики уступил место приехавшему на работу молодому, но не лучшему специалисту – преподавателю химии. (Эта фигура станет причиной многих моих неприятностей по банальной причине – несогласие с его методами работы и отсутствие ответной симпатии с моей стороны).
По случаю вселения в новое здание мы объявили конкурс на песню о школе. Но текста долго не поступало. Однажды ночью я вдруг проснулась и на одном дыхании записала текст, который и был принят «на ура» нашим учителем музыки. Мелодию песни я тоже сочинила сама, а учитель музыки Н.И.Трофимов записал ноты и разучил с ребятами. Ноты, к сожалению, потеряны, а текст сохранился:
Мы сегодня открыли двери
В новый школьный просторный дом.
Голосов зазвучали трели,
Сотни глаз загорелись огнем
Новоселье! Новоселье!
Пусть звенит, поет веселье,
Будем петь и веселиться
Мы на празднике своем.
Если будет кому-то трудно, -
Мы поможем семьею дружной.
Мы сегодня даем обещанье
Пионерами быть во всем.
Школа, школа! Родная школа!
Ты для нас как родимый дом.
Принимай же нас новоселов,
Мы учиться слово даем.
Новоселье! Новоселье! –
Пусть сегодня только веселье, -
Завтра в путь дорогой науки
Мы отправимся снова, друзья.
Будем радостно мы учиться,
Будем весело, дружно трудится,
Обещаем, совсем не лениться –
И друзья, и, конечно, я.

Новоселье! Новоселье!
Мы запомним это веселье!
Обещаем школьную дружбу
По дорогам жизни нести.
И когда бы, где б мы ни жили,
Где бы Родине ни служили, -
Нашей юности обещанья
Будут вечно светить в пути.
Вечер, посвященный открытию нового здания школы, был подготовлен и проведен по сценарию, который всем понравился. Наш учитель музыки обеспечил замечательный оркестр силами наших ребят, (инструменты приносили из дома, взяли частично из клуба), чем немало удивили наших шефов, и они после концерта подарили школе оркестр народных инструментов. Наш музыкальный коллектив вышел в своих занятиях на новый уровень. Появился постоянно действующий кружок музыки для подготовки кадров школьного оркестра под руководством учителя музыки – Н.И.Трофимова. Мой очерк об этом талантливом самородке был помещен в районной газете и привлек внимание оренбургских литераторов.
Наша школьная администрация сделала хороший почин: каж-дому первокласснику мы дарили конверты с поздравлениями и с фотографией школы. Такие поздравления получили и наши с Юрием девочки, поступившие друг за другом погодками в первые классы школы.
Жизнь и работа продолжались, у меня уже была полная ставка и полная перегрузка всевозможными видами так называемой «общественной работы» – прямо как в известном всем сатирическом стихотворении –
Драмкружок, кружок по фото,
А мне еще и петь охота,
А за кружок по рисованью
Тоже все голосовали…
Были участия в педагогических чтениях железнодорожных школ Казахской железной дороги, (школа, где мне дали часы работы, была железнодорожной). Стали приезжать преподаватели на мои уроки для обмена опытом. Я тоже выезжала на станцию Казахстан, чтобы познакомиться с Юрием Фокиным, с его методами работы в преподавании литературы и ведением работы с молодыми поэтами. Эти посещения вылились в большой очерк об этом талантливом учителе. (Очерк был напечатан сначала в нашей районной газете, а потом опубликован и в областной газете «Южный Урал»). Появилась мысль о том, что мне, видимо, нужно переключаться с проблем психологии актера на вопросы психологии и методологии педа-гогической деятельности. Но жизнь диктовала свои резоны, а я привыкла прислушиваться к своему проведению и с наукой о педагогической деятельности не спешила.
Правда, осталась памятная грамота за отосланный доклад на всесоюзные педагогические чтения в город Свердловск (ныне Екатеринбург), куда я выехать не смогла - (школа не отпустила, а, может быть, и маленькие дети). Доклад назывался «Об эстетическом воспитании на уроках литературы и во внеурочное время». А в 2011году я получила письмо по Интернету от Ирека Бекбулатова. Этот  мальчик (ныне мужчина солидного возраста) нашел меня – свою как оказалось любимую учительницу и рассказал о деталях моей педагогической методики, которых я совсем не помнила. Но еще больший интерес к этому имени будет ясен моему читателю, когда я скажу, что в моем докладе, отосланном на Всесоюзную педагогическую конференцию, я поместила выдержки из сочинения по картине, кажется Шишкина, талантливые впечатления именно этого мальчика. (А доклад был отмечен грамотой этой конференции) Жизнь полна неожи-данностей, и приятных!
Были школьные вечера и капустники коллектива преподавателей. Были планы выезда с ребятами на экскурсию в Москву и для этого мы классом выходили на «снегоборьбу» с последующим получением зарплаты от железной дороги. А выехать с моим классом пришлось согласиться моей хорошей приятельнице – Галине Калюжной – (тоже литератору), т.к. меня не отпустил уже райком партии (но об этом ниже). А ребята на меня обиделись, посчитали меня «предателем», и, наверное, - справедливо. (Я оставила работу в школе, не справившись со своими амбициями, не уступив напору хамоватого завуча). Страдали и другие начатые и не завершенные дела.
Был у нас лекторий в клубе железнодорожников, где меня возвели в ранг «Ректора народного университета». Это было организовано железнодорожной библиотекой, ее очень активным и знающим свое дело библиотекарем – Галиной Васильевной Саяпиной. С этого лектория начались заявки и в системе работы в коллективах города и района - от общества «Знание». Лекции эти доставляли удовольствие общения с людьми. Народный университет был хорошей «школой» дальнейшего формирования моих личных особенностей в отношении к делу и к людям.
В общем и целом, - жизнь била ключом. Моя неуемная энергия искала и находила выходы в самых разных направлениях. Однажды даже случилось так, что народная мудрость о том, что «Язык до Киева доведет» возымела практическое подтверждение не в переносном, а в прямом смысле. Соль-Илецкий райком партии и общество «Знание» наградили меня туристической путевкой на десять дней в город Киев за активную работу лектора и пропагандиста. Эта поездка породила десять каждодневных открыток домой, где был своеобразный отчет о каждом дне путешествия, составленный в рифму, обращенную к детям. Это выглядело примерно так:
«Сообщаю крохи-дети,
Мама едет на ракете.
Этот «чудо пароход» –
Пролетает – не плывет».
Или:
«А теперь глядит на нас
Добрый дедушка Тарас.
Этот очень мудрый дед
Гале с Натой шлет привет.
Стишки понравились редактору местной газеты, и были напечатаны как творческий отчет об интересной поездке в древний город Киев и его окрестности. Жаль, что Киево-Печерская лавра была закрыта на ремонт.
Завершить повествование о моей экскурсии я должна рассказом о «творчестве» моих малышей. Дело в том, что осуществлению этой поездки способствовала моя сестра Неля (Надежда). Она приехала, чтобы остаться с детьми. А мне, по возвращении, был уготовлен хороший сюрприз: когда я вернулась домой, то обнаружила, что мои малышки называют мамой мою дорогую сестру. Сестре это очень нравилось. Смешная, но поучительная, история завершилась всеобщими улыбками, и все пошло своим чередом.

Памятуя о замечательных «Четвергах» в Ташкентском дворце пионеров, я стала инициатором создания «Клуба старшеклассников», в котором, опять же по аналогии с моей памятью о Ташкенте и моих друзьях, мы сделали много интересных встреч с хорошими и добрыми, с талантливыми и известными людьми. Многие из гостей нашего «Клуба» оставались нашими семейными друзьями, с которыми связь сохранялась долго. Но, увы, не навсегда. Жизнь молодых продолжалась, а друзья уходили, оставляя добрую память и, вероятно, я надеюсь, не только в сердцах и душах нас с Юрием. Таковыми были - писатель Борис Бурлак, собственный корреспондент газеты «Комсомольская правда», а потом «Известия» – Виктор Пролеткин, многие оренбургские художники, композиторы и поэты. Позднее состоялась неожиданно приятная встреча с секретарем Союза писателей РСФСР – Антониной Коптяевой.
С этими людьми связаны некоторые творческие встречи в Оренбургском отделении Союза писателей, куда меня иногда при-глашали на заседания, т.к. мои печатные стихи, рассказики и очерки об интересных людях и событиях нравились оренбургским литераторам. Было предложение собрать все мои очерки, статьи и стихи в единый сборник и оформить вступление в союз писателей. Но это как-то прошло для меня приятным комплиментом, не более. А вот дружба с Антониной Коптяевой стала крепнуть и перерастать в потребность более частого общения.  Отношения же с добрыми товарищами  часто стали превращаться в легкую литературную игру.
На одном из заседаний Оренбургского отделения Союза писателей сидевший рядом Пролеткин (седой и белый, как лунь, хотя и молодой) взял мою записную книжку и написал:
«Ольга Тихомирова,
Найдите парня милого –
Красивого, счастливого,
И, может, даже - сивого»
Мой ответ не задержался ни на минуту, я написала:
«Уже нашла красивого,
Счастливого и милого
И, к счастию, не сивого -
Юрку Тихомирова». -
Он:
«А мы? –
А-минь?»
- Я молчу.
- (Обиделся):
«…Кому-то – счастье,
Кому-то – боль,
А для кого-то -
Просто – ноль?»
- Я опять (и в шутку, и всерьез):
Могу быть счастьем, -
Могу быть болью, -
В одном поспорить
Хочу с тобою:
Кто ведал счастье и знает боль, -
За единицу не примет ноль.
Такие и им подобные шутки часто позднее повторялись в об-щении с людьми, иногда они были и более трудными, необычными и даже дерзкими. Но многие такие минутные встречи и формы общения, вероятно, могут быть иллюстрацией моих юношеских, и даже детских намерений, а позднее взглядов, на возможные отношения с мужской половиной человека.
А с Пролеткиным установились достаточно прочные приятельские отношения. Помнится, что однажды, возвращаясь с курорта, он заехал к нам на побывку, чтобы познакомить нас со своей женой. А позднее, когда, поселившись в Саратове, Пролеткин праздновал свое пятидесятилетие, он пригласил нас с Юрием на торжество. Поехать мы не смогли и отправили фототелеграмму, которая, судя по ответному письму, имела бурный успех в системе застолья. Мы писали:
Пусть будет все, как быть должно:
Друзья и книги и вино,
Но пусть всегда, как в этот час,
Желанья не оставят Вас.
Здоровья, счастья, мира Вам.
С приветом,
Тихомировы
Серьезная работа и добрые дружеские отношения чередова-лись иногда с неожиданными серьезными событиями. Памятуя о беседе в ташкентском КГБ, где было сказано, что решительная борьба с недостатками нужна внутри партии, мы с мужем все-таки решили оформить свои коммунистические взгляды и образ жизни вступлением в партию. Видимо, мое заявление о вступлении в партию выглядело дерзко. Я писала: «Прошу принять меня в ряды КПСС. Хочу бороться за ленинские нормы партийной жизни в рядах партии». Так я попала на беседу к первому секретарю райкома.
Петр Федорович Макухин был известным, глубоко  уважаемым    в районе и в области партийным работником. Он посчитал, что это не совсем скромно – давать такое заявление. Я не соглашалась и даже сказала, что коммунисты вправе отказать мне в моем желании стать членом партии. В конечном счете, в знак уважения личности моего собеседника, я уступила, добавив в текст заявления одно слово, считая, что принципиального различия в тексте не возникает: «Хочу бороться за ленинские нормы партийной жизни, будучи в рядах партии». В отличие от моего, - заявление Юрия возражений не вызвало.
Так в 1961 году мы с мужем стали членами КПСС, но для уже больной партии и тем более для укрепления Союза ССР наше вступление уже ничего не значило. Жизнь и борьба продолжались, осложняя только наши личные отношения со случайными и разрушающими партию элементами, которые уже существовали в достаточно большом количестве, демонстрируя переход случайного в кому-то нужное     «необходимое», разрушающее систему.
Важной и значительной оставалась работа с детьми и родителями – в школе, в библиотеке, в клубе железнодорожников и на предприятиях в системе лекториев общества «Знание». Но и в этой работе возникали трудности, когда идеалы и установки лектора или педагога явно не совпадали с теми фактами жизни в обществе, которых бы не должно быть, которые не входили в понятие чести, совести и справедливости. Однако, людей, посещающих занятия клуба старшеклассников и так называемого «Университета культуры» было много, свободных мест в зале клуба железнодорожников, как правило, не оставалось. Это давало уверенность в необходимости нашей работы и рождало чувство удовлетворения. Часто на такие лекции приходила дворовая и уличная «шпана», они давали сомнительные реплики, и я вступала с ними в диалог.
Работники клуба предлагали вывести из зала столь нежела-тельных слушателей, - я не разрешала. И, как выяснилось позднее, я была права: это благотворно влияло не только на мои отношения с такими ребятами, но имело место их участия в отношении к нашим школьным трудностям в воспитательной работе. Они уважали мои просьбы не отвлекать трудных ребят от учебы и школьных дел. И в моменты уличных разборок становились моими помощниками. Я даже испытывала чувство гордости за такое уважительное отношение к моей персоне со стороны улицы и ее сомнительных хозяев. (Вероятно, опыт моего детского школьного общения с ВРП - уличным хозяином нашего района в Ташкенте - не прошел для меня бесследно).

Хороших и добрых встреч и расставаний было много, но самым необычным и значительным гостем клуба, нашей семьи и моей дальнейшей судьбы стала незабвенная и очень оригинальная, строптивая, волевая, талантливая и обаятельная – Антонина Дмитриевна Коптяева. Дружба с ней и ее необычайно светлая привязанность и наши ответные чувства закончились только с ее уходом из жизни. Памятью об этих встречах и отношениях остались пачка писем и альбом с памятными фотографиями ее посещений сначала Соль-Илецка, а затем и Актюбинска. Сохранился целый альбом фотографий о нашей экскурсии в Соль-Илецкий соляной рудник и на соленое озеро, а также поездки в село Изобильное для встречи с казаками-ветеранами – участниками гражданской войны в Оренбуржье. (Коптяева работала над книгой «На Урале-реке»). А в нашей семейной библиотеке осталось несколько книг, подаренных Антониной Дмитриевной.
 
В селе «Изобильное». Встреча с ветеранами гражданской войны в Оренбуржье.
Само появление Коптяевой у нас в Соль-Илецке было не со-всем обычным. Я уже работала в райкоме партии, но продолжала опекать свое детище – клуб старшеклассников и «Народный университет», которые уже объединились в лекторий при клубе железнодорожников. Я часто приглашала для встреч с молодежью интересных людей: художников, писателей, композиторов. Но с появлением такой гостьи как Антонина Коптяева все обстояло не совсем обычно.
В Оренбурге отмечали какую-то дату замечательного мастера слова – поэта - Мусы Джалиля. Я позвонила в писательскую организацию Оренбурга с некоторым опозданием, и мне ответили, что, все писатели, к сожалению, уже разобраны организациями для творческих встреч и отчетов.
Было обидно, что я так промахнулась со своей инициативой. Но вдруг, совсем неожиданно, вызывает первый секретарь райкома и предлагает выехать на вокзал для встречи секретаря Союза писателей Российской Федерации. Я никак не соотносила это событие с моим звонком и просьбой дать кого-то из писателей для встречи со слушателями нашего лектория в клубе железнодорожников и пыталась сказать, что женщине было бы приятнее, если бы ее встретил достойный мужчина, но мои попытки были тщетны.
 Я стояла на перроне, размышляя о том, как сложно говорить с женщиной такого уровня и положения в обществе. Казалось, что она, наверняка неприступна и горда, как вдруг ко мне подошла очень милая особа со словами: «А вы, видимо, встречаете меня!»
Она села на заднее сиденье в машине, посадив меня рядом, и завела очень непринужденную беседу. Так состоялось наше первое знакомство и первые встречи с читателями и слушателями лектория. Мы посетили библиотеку железнодорожного клуба, где ей подали совсем изношенный экземпляр ее книги «Иван Ивано-вич», на котором она с восторгом написала: «Ах, милый мой Иван Иваныч! Если бы ты знал, как я рада встретить тебя в таком растрепанном виде».
Уходя на пенсию, библиотекарь
Галина Васильевна Саяпина передала этот экземпляр книги мне, со словами: «Возьмите, все равно выкинут как негодный для употребления».
 
Мы побывали на Соль-руднике, спустились в шахту – хрустальный дворец, где дышится легко; взяли образцы соленых камней, состоящих из крупных цельных и крепко между собой спаянных хрусталиков соли.
 
Прошло много лет, даже десятилетий, а этот экземпляр соли лежит в квартире на книжной полке, как память, как реликвия. Он только стал поменьше весом и объемом: соль выветривается, оздоровляя атмосферу.
По инициативе Антонины Дмитриевны завязалась переписка и очень теплые дружеские отношения, о которых еще придется рассказать позднее – уже в периоде нашего пребывания в Казахстане. А пока еще нужно вернуться к работе в школе и, вероятно, сказать о том, как я оказалась на работе в райкоме партии.
В железнодорожной школе № 514, где я работала учителем русского языка и литературы, было для меня чрезвычайно памят-ное событие. Меня, еще «зеленого» молодого специалиста, пригласили на Оренбургское областное радио в качестве «интересного человека», - пригласили для встречи с радиослушателями в передаче «Говорит комсомолия». Это было что-то вроде интервью. Но я как-то плохо припоминаю содержание этой встречи: она меня очень удивила – я была уверена, что еще не созрела для таких встреч, которые назывались «Встречи с интересными людьми».
Все началось со звонка директору школы, а он наговорил массу комплиментов в мой адрес и в адрес моей неуемной активности. Мне прислали перечень вопросов, на которые желательно получить ответы. Я отослала ответы на радио, и встреча состоялась. Черновик ответов сохранился в моем дневнике, и я могу привести его содержание.
1963 год, мне только тридцать лет, но ведь это возраст Христа! Это теперь я понимаю, что это возраст зрелости, которой я тогда не ощущала.
Итак, - черновик ответов на присланные мне вопросы из Оренбургского радио - передачи «Говорит комсомолия»:
; В чем счастье жизни?
; Наверное, в самом слове «Жизнь», которую я люблю со всеми ее радостями и невзгодами. Если бы мне запретили действовать, «драться» за свои идеалы, - я была бы очень несчастной.
; Что Вам недостает для полного счастья?
; Ложь, лицемерие, ханжество, лень еще, к сожалению, частенько встречаются в нашей действительности. Мне кажется, эти явления отравляют многие минуты нашей жизни. Не могу определить, насколько они мешают пол-ному счастью. - Хотелось бы прожить так, чтобы иметь полное право называться человеком. А значит, нужно бороться за нашу общую цель, поставленную перед нами Лениным, партией. Бороться против всего, что мешает нашему счастью, что уже, фактически, отжило свой век, но цепляется за жизнь, хочет удержаться в ней, меряет ее на свой гнилой аршин. Бороться и против равнодушных. Воспитать человека-борца, достойного нашего времени.
; Как Вы его добиваетесь?
; Работаю. Не могу сказать, насколько успешно. Пожа-луй, лучше всего это могут сделать мои ученики, когда они уйдут из школы, получат проверку на прочность самой жизнью. По-моему, люди должны стараться сохранить в себе как можно дольше свои юношеские и детские мечты, стараться проверять их чистотой все, что совершают в зрелые годы, все, что советуют молодежи. Так легче найти ключи к сердцам юных наших товарищей по жизни – наших комсомольцев. Быть уверенным, что нужно так по жизни идти,
Что когда бы, где б мы ни жили,
Где бы Родине ни служили,
Нашей юности обещанья
Будут вечно светить в пути.
(Это строки взяты из песни, написанной по случаю  вступления в новое здание школы)
; Расскажите о самом счастливом дне Вашей жизни.
; Это было вскоре после окончания университета. Я за-щитила диплом по теме «Психология творчества актера». Меня пригласили в Ташкентский театральный институт прочитать несколько лекций (спецкурс) по этой теме для студентов пятого курса (режиссеров). На последней лекции разгорелся диспут. Он был проверкой моих сил, знаний, полезности проделанной работы - Помню, я была очень счастлива. Но вскоре мы с мужем уехали в Илецк по месту его работы, где нет театра и нет возможности продолжать мной начатую работу. (А мне предлагали аспирантуру)
; Я тосковала, долго не хотела привыкать к школе. Но психология школьника тоже имеет много секретов, их нужно разгадывать (ребятам тоже хочется много знать, они тоже спорят на диспутах).  И каждый раз, -  когда идет спор о воспитании человека, когда идет урок, где возникает много вопросов, когда нужно что-то доказать, - вспоминается юность – своя и своих друзей, загорается тот же счастливый огонек задора, и я забываю, сколько мне лет, спорю, доказываю, горя-чусь».
Такими были предварительные ответы, а окончательных я не слышала: то ли был прямой эфир, то ли еще какие причины, но знаю только, как мне сказали, что эта передача была «прямо сказкой». Я не поняла, и до сих пор не знаю, что было в этой оценке - одобрение и похвала или сомнение и насмешка. А была я действительно еще не совсем зрелой, если судить о дате моего тридцатилетия, которое сопровождалось такой памяткой:
Снова весна, снова скворцы, снова звенит капель, -
И, кажется, - нет еще тридцати, – в сердце живет апрель.
И надо сказать, что моя внешность, видимостью на 25 лет, сохранялась еще долго – почти до сорока-сорока пяти лет, (а душа и теперь не хочет стареть)
Но память сохранила и печальные истории последних лет моего пребывания и моей работы в школе. Добро и зло всегда шагают рядом, и разница лишь в том, чего больше в каждом из дел и событий. Помню, что мне предстояла командировка в Барнаул в составе группы учителей, проверяющих работу школы и обменивающихся опытом. А в это время в детском садике обнаружились случаи заболевания болезнью Боткина. Мне показалось, что инфекция проявилась и у моего ребенка, но врач убедила, что таковой нет, и я могу спокойно ехать. По возвращении болезнь проявилась ярко, но отдать ребенка в больницу, да еще с выездом в Уральск я не согласилась (тогда еще не было никаких особых средств лечения, кроме диеты) Обеспечить диету дома мне было легко, учитывая, что рядом еще и младшая дочечка и ей тоже нужно внимание мамы. И я была отстранена от работы по причине карантина: тесные контакты двух детей могли породить инфекцию у обеих – и тоже скрытую до времени. А я не могла быть одновременно с двумя дочками, одна из которых в Уральске, а другая – в Илецке. Отстранение на карантин было неизбежно.
Карантином грозили и мужу, но не смогли догнать его в поездах по борьбе со снежными заносами на путях.

В период моего отсутствия на работе в моем седьмом классе, который отказался от классного руководителя на период моего карантина и, тем не менее, показал исключительную организованность в учебе и дисциплине – все-таки случилось ЧП. Отличник учебы и очень скромный парнишка - Саша Брыкалов - вдруг в конце учебного года обнаруживает четверку по ботанике или биологии, не помню. Попытки выявить причину наталкиваются на неожиданное предложение преподавателя: «Снизьте ему оценку по дисциплине, и я поставлю «пятерку по своему предмету».
О нарушении дисциплины со стороны Саши Брыкалова никогда не было речи, даже такая мысль была чуждой. - Выясняется, что этот мальчик постоянно задает вопросы по темам урока, - вопросы, на которые учитель не может ответить. Уладить такое недоразумение с пожилым преподавателем я не сумела.
Как-то случилось, что вопрос «о понижении дисциплины» был вынесен на педсовет, где, как ни странно, поддержали учителя ботаники. Я оказалась бестактной, сказав в ответ, что такое решение может принять не педсовет, а сборище невежд, в котором я принимать участие не намерена. Самовольно покинув совет, и оскорбив     таким образом товарищей, я была справедливо «награждена» выговором в личное дело (который так и не был внесен в документы, но прозвучал на педсовете достаточно громко).
А нужно сказать, что это уже был не первый, а второй, тоже не засвидетельствованный в документах выговор. (На наказания я была удачливой). - Свой первый выговор я получила, когда наш завуч высказал мнение о том, что за большое количество «двоек» в четверти нужно бы объявлять наказание преподавателю. А я ответила, что тогда я явлюсь первым претендентом на такое «поощрение», ибо в полученном мной пятом классе нужно было бы выставить за первую четверть, как минимум, 50% двоек. (Двоек в первой учебной четверти было только пять, но выговор не задержался, а я удивила всех тем, что никак на него не отреагировала: я просто подписалась под приказом «на ходу и бегом», не читая). И надо сказать, что я воспринимала наказание не как просто выговор, но как легкое удовлетворение самолюбия мужчины (завуча) за отсутствие взаимности на его более чем доброе ко мне расположение. (У отвергнутых мужчин так бывает). Но, вероятно, это было еще и мистическое предупреждение о возможных моментах возмездия за мое самоуверенное решение - быть наказанием за попытки расчета с поклонниками за всех обманутых и обиженных женщин.
После второго выговора я подала заявление об уходе, мотивируя свое решение несогласием с методами работы администрации школы. - Скандал требовалось замять. Начались уговоры и сомнительные комплименты типа «школа без Вас осиротеет, да и Вы не сможете без ребят». Я ответила, что смогу остаться только при условии, что завуч Т. принесет публично извинения за бесчисленные, тоже публичные, оскорбительные реплики в мой адрес на собраниях и педсоветах (Я же принесла извинения своим товарищам по работе?). Я знала, что с моим оппонентом этого не случиться.
Остаться без ответного извинения я не захотела, и тут же была приглашена на должность инспектора в ГорОНО (городской отдел народного образования). Дальше события завертелись на удивление всем, в том числе и мне. Меня, молодого члена КПСС, пригласили на беседу к секретарю Райкома партии, куда я отправилась, как мне представлялось, за новыми сомнительными сюрпризами, новыми неприятностями. - Оказалось, меня приглашают на работу в качестве инструктора райкома партии по школьным вопросам.

Секретарь райкома - Петр Федорович Макухин был и остался в моей памяти как истинный коммунист по убеждению, образу жизни и по работе в качестве первого секретаря Соль-Илецкого райкома партии. Он сказал, что ребята (так он назвал своих инструкторов) давно подходили к нему с моей кандидатурой, но он считал, что я не смогу расстаться со школой, с ребятами. «И, кстати, - продолжил он, - а почему Вы ушли из школы?» - Я ответила, что не хотела бы говорить об этом, - тем более что прошел месяц как я работаю вне школы, а трудовую книжку мне все еще не дали. - П.Ф.Макухин согласился не проявлять интереса к причине моего ухода из школы и сказал, что трудовую книжку они получат сами.
Так я стала неожиданно и согласно партийной дисциплине – партийным работником. К тому же меня избрали секретарем пер-вичной парторганизации РК КПСС и предложили вести семинар партийной учебы с коллективом работников райкома партии.
Не могу не сказать, что Петр Федорович Макухин был не просто человеком, которого уважали все и в районе и в области. Мы его любили. И однажды наш профорг подошел с предложением поздравить от имени коллектива нашего Петра Федоровича с днем рождения. - Я написала такие строки для письменного поздравления:

Мы честно желаем от имени всех,
Чтоб в жизни сопутствовал только успех,
Чтоб вверенный Вам Соль-Илецкий район
Был в области лучшим, чтоб славился он.
Еще признаемся, что любим мы Вас
И видеть взаимность дерзаем подчас.
Эти две последние строки были определены тем положением, что наш секретарь был чрезвычайно строг в обращении, и зайти к нему по любому вопросу было не просто. Необходимы были важные основания и достаточная подготовленность к беседе. И все-таки мы всегда входили в кабинет с какой-то дрожью в коленках. – Каково же было наше удивление, когда вскоре мы получили ответ, написанный неформально – рукой самого Петра Федоровича, однако с полной формой адресата. ( Открытка сохранилась)

Соль-Илецк
РК КПСС
Тихомировой Ольге Михайловне
Уважаемые  Ольга Михайловна!
Анатолий Валерьевич!
Искренне поздравляю Вас и всех моих товарищей по работе с большим международным праздником трудящихся - днем  Первого Мая.
Чистосердечно, от души желаю всем самого дорогого в жизни человека. Хорошего Здоровья, Счастья, Радостного труда и беззаветного служения Партии и Советскому народу. С глубоким уважением к Вам.
Макухин.

Поздравительные открытки стали традицией: мы отмечали дни рождения всех сотрудников райкома партии, что значительно смягчило повышенную строгость бюрократического отношения с людьми вообще. Я писала рифмованные поздравления каждому из сотрудников нашего коллектива, но приведу лишь еще одно, названное с усмешкой и помещенное в дневнике:
«Себе самому – любимому»
Само спокойствие бывает беспокойным
Как признак старости, небытия.
Не шли мне жизнь покладистых, покорных,
Не покажи усталости, нытья,
Дай мужества, чтоб встретив жизни зрелость,
Не позабыть про детские мечты,
Чтобы понять могла любую дерзость
Дочерней юности жестокой чистоты.

В день своего рождения
Я не хочу подарков. –
В день своего рождения
Быть я хочу «подаренной» –
«Подаренной» тем, кто люди,
Кто в горе, в беде, кто любит,
Кто может за счастье бороться
И с кем нелегко придется.
И судьба сполна наделила период моей райкомовской жизни желанными и нежеланными событиями, желанными и нежеланны-ми встречами.  Приходилось выезжать в районы, чтобы мирить супругов или соединять чуть было не распавшиеся семьи, когда школьные конфликты требовали максимум усилий для сохранения морально-этических норм в отношении учителя и ученика, учителя и учителя, учителя и родителей.
Сожалею, что под руководством П.Ф.Макухина мне пришлось поработать слишком недолго. Он был уже очень болен. Вскоре нас ожидала смена партийного руководства района. Макухин уходил на пенсию, а в райком партии прибыл и был избран на пленуме новый, молодой секретарь райкома - Владимир Николаевич Большаков. Макухин уходил тяжело, и нам было тяжело видеть эту смену руководства. В моем дневнике это событие было отмечено выписанным из одного журнала стихотворением Александра Яшина - содержанием прямо «на злобу дня»:
Орел
Из-за пригорка, как из-за угла
Почти в упор ударили в орла.
А он спокойно свой покинул камень,
Почти не оглянувшись на стрелка,
И, как всегда, широкими кругами,
Не торопясь, ушел за облака.
Быть может, дробь совсем мелка была –
Для перепелок, а не для орла?
Иль задрожала у стрелка рука
И покачнулся ствол дробовика?
                Нет, ни дробинки не скользнуло мимо,
А сердце и орлиное ранимо…
Орел упал,
Но средь далеких скал,
Чтоб враг не видел,
Не торжествовал.
Этот период моей работы и жизни был самым неожиданно сложным, ибо именно здесь, в партийном аппарате случилось мне, образно выражаясь, «скрестить шпаги» со второй половинкой «Человека», так негармонично проявляющего себя в сложных неформальных отношениях, находясь в рабочем коллективе. Эти сложности оказались проверкой на прочность человеческих, нравственных норм в моем отношении к людям, и, прежде всего, к моим товарищам – мужскому коллективу. Трудно было не только мне – труднее было мужу.
С приходом нового, молодого и не очень требовательного секретаря райкома, трудовым отношениям стали мешать отношения иного качества. Некоторые «мужи» стали более свободными в обращении, досадно навязчивыми. И мой лирический дневник отметил этот факт такими строками:

Чем, скажи, я тебе понравилась? –
Разве мало рядом других –
К двадцати немного добавилось –
Ярких, свежих и молодых? -
 Видно тем я тебе понравилась,
Что любима, и муж любим,
Что до времени не состарилась,
Что морщин не много добавилось,
Да и тем, что нравлюсь другим.
Новый руководитель района смог сменить, но не заменить Макухина. К тому же начинался период активного разложения партийной дисциплины в самой партии, - видимые простым глазом элементы коррумпированности и легкомысленной уве-ренности в своей силе и справедливости своего положения. Это ярко проявилось в акте всеобщего празднования пятидесятилетия Советской власти, когда были потрачены на подарки и застолья большие партийные деньги, что изменяло партийной этике и традиции - отмечать памятные даты новыми достижениями народной жизни и благосостояния. Впрочем, это уже было свойственно партийному руководству сверху донизу. И наша парторганизация ничем не отличалась от других.
На этот раз были накрыты богатые столы с размеченными визитками местами для гостей. На каждой визитке стоял и подарок. Все происходящее порождало какое-то смутное состояние неприятия и душевного смятения. Помню, как помощник секретаря райкома, всегда умеющий быть красиво внимательным, меня постоянно подбадривал, считая мое смущение моей скромностью – совсем не нужной, совсем не к месту. - Так и у меня остался на память о праздновании Пятидесятилетия Советской власти фарфоровый слепок гого-левского героя - «Вакула  верхом на черте» в полете за волшебными черевичками. – Этот подарок я выбрала сама, еще не осознавая, что он останется хлесткой меткой, поставленной на этой памятной дате - на этом, с позволения сказать, «празднике» партийно-советских работников. - Гоголя на нас не хватало. А верхом на черте – за черевичками мы, уже точно, - летели.
Другой подарок, врученный мне помощником секретаря райкома, – мельхиоровые чайные ложечки, – я попыталась вычеркнуть из памяти. Как видите, не получилось. Но я их ликвидировала, отдавая детям в качестве подарка, когда они шли к подружкам на дни рождения.
Моя работа неожиданно стала обнаруживать какие-то моменты развлечения прямо на совещаниях и даже на заседаниях бюро райкома. Так, например, сидящий рядом внимательный и тонкий в обращении помощник секретаря Николай Дуля, продолжая прерванный диалог, вдруг может подать вопрос: «Цветок любви для Вас опасен?» – Я быстро отвечаю:
Цветок любви цветет один лишь раз
И избегает посторонних глаз.
Его сорвать не трудно, но сберечь
Его нельзя для всех иль многих встреч.
Весной, в день моего рождения я получаю не открытку, а скромный букетик красных полевых тюльпанов и большую шоколадную медаль с аккуратной надписью по кругу - оригинальным поздравлением. Это было преподнесено красиво, элегантно и на глазах всех присутствующих товарищей. Этот букетик и медаль я отнесла домой.
Тюльпаны долго стояли в зале на столе. И однажды утром я вышла из спальной комнаты и увидела, как рассыпались по белой скатерти красные лепестки увядающих цветов. Экспромт был записан быстро:
Тюльпаны алые увяли,
Но отчего?
Какие руки их срывали?
И для кого?
Их лепестки - зачем опали?
Зачем цвели?
Их подарили в знак печали?
Или любви?
Дальше – я допустила непростительную для психолога ошибку, показав эти стихи тому, кто был объектом вопросов. - Он, можно сказать, побледнел, и после короткой паузы – спросил: «А Вы сами как думаете?» - И тут я оказалась совсем не на высоте, превратив ситуацию в легкую игру. Я ответила, что я не думаю, - я знаю. – «Как?», - недоумевая, спросил он. А ответ был совершенно облегченным:  просто и ясно, - что  «ПЕРВОЕ – очевидно, а ВТОРОЕ – невозможно».
Когда я рассказала об этом мужу, он серьезно корил меня за непонимание всей серьезности положения. Мой собеседник и воз-можный поклонник мог еще и не осознать своего подлинного отношения ко мне, а я во всем расставила точки. - Мне же казалось, что этот тонкого обращения человек так давно известен как «дамский угодник» и почитатель многих дам, что ничего серьезного, кроме забавной игры здесь быть не может. Здесь, вероятно, нужно сказать, что наши отношения с мужем были таковы, что он должен был знать все, что со мной и около меня происходит непосредственно из моих уст и моих соображений, чтобы не слушать сплетен, на которые так «добры» бывают друзья и приятели, соседи и знакомые, недруги и доброжелатели. – Таким был уговор в самом начале нашей совместной жизни.
А события действительно стали разворачиваться не просто. Изменилось поведение и внутреннее состояние этого приятного мне человека. Мои ответные симпатии оказались достаточно сложными, и с ними необходимо было справиться. А помочь мне могли только мои уже проверенные жизнью методы – стихи, в которых можно выплеснуть себя и получить разрядку. И вот этой разрядки уже никто не должен был видеть и читать. Я не хотела и не могла сделать больно мужу. Вероятно, эти стихи сами все расскажут лучше, чем сможет проза повествования. Первые мысли были о том, что
Не имею права, не могу
Делать больно дорогим и близким –
Без того их мало берегу,
Обмануть их было б слишком низко.
И снова подтверждается абсолютная истина о том, что мы можем себе приказать не свершить поступка, но приказать себе не чувствовать не можем. Ум с сердцем не в ладу. И чувства неподвластны разуму.
Сердце отчего-то растревожилось:
Ты, волнуясь, смотришь на меня…
Может, это умирает молодость
На закате солнечного дня?
Может, это только на прощание
Жизнь пошлет от юности привет –
И не сбыться нашим пожеланиям,
И не ждать волнующих побед? –

Только взгляд – и новое волнение.
Стой! Не нужно, - ты не подходи,
Не буди неясные сомнения
Новые надежды не буди.
Конечным этапом этой линии жизни стали стихи-откровения, стихи парадокса, стихи о том, что выхода нет, стихи, которых никто не читал:
Я не могу без Вас – и с Вами не могу.
Чего хочу и отчего страдаю?
Я эти муки ада берегу. –
Я эту слабость воли проклинаю.

И проклиная, слышать Вас хочу
И говорить, и просто видеть рядом,
И верить: эти муки по плечу,
А эти испытания – награда.
Эти восемь строк были последними в моих раздумьях о слу-чившемся, породившем относительную ясность в вопросах дружбы и любви в моем понимании. Я оказалась психологически незрелой.
А он?
Он мог считать себя и на самом деле - быть достойным чести и совести, но и красоты человеческих отношений. Дружба с Юрием, как он однажды сказал, вызывает в нем состояние «Табу» и требует не изменить чувству чести. Это иногда выражалось в неожиданных сюрпризах. Так, однажды, когда я выехала в сельскую школу по вопросам подготовки к новому учебному году или с проверкой, то, ко времени моего возвращения, – вдруг появилась райкомовская машина с Н.Н. за рулем, и он доставил меня к порогу дома: «Юра! Встречай командировочного. – В целости и сохранности!»
И все-таки радости моему мужу это, мягко говоря, не доставляло.
Было ясно, что выход найти нужно.
Дело в том, что еще со времени руководства Макухина у нас с семьей Николая Дуля и его жены Лены были дружеские отношения. Все праздники мы встречали вместе. Лена – очень милая и привлекательная во всех отношениях женщина, - не то чтобы была рада моему влиянию на ее мужа, но была гарантирована, что на праздники он не уедет в командировку или на рыбалку, и что мы сможем встретиться вчетвером за праздничным столом. Она мне верила. И ее тоже я не могла обмануть, хотя все это было совсем не просто. Примером наших доверительно-дружеских отношений может послужить наша поездка в отпуск на озеро Селигер. Эта поездка была подсказана Леной. Дело в том, что, имея уже достаточно взрослую дочь- школьницу, Лена никак не могла познакомить своего мужа с родными, он под разными предлогами отказывался ехать в Ленинград или в Осташков, где жили родные люди его жены.
Мне удалось организовать нашу двухсемейную поездку вместе с детьми. Родственники Лены были очень гостеприимны, нас встретили домашними пирогами с лесной ягодой – малиной и черникой. Пообедав и пообщавшись, мы оставили Лену с семьей у родных и разместились недалеко от Осташкова – в деревне.
Озеро Селигер оставило неизгладимый след в нашей семейной памяти. Походы в лес за грибами и ягодами, животный мир леса - зайчики, белочки, хорьки и очаровательные домашние животные – корова с телочкой и куры, которые умели «разгова-ривать» с детьми и которых можно было кормить с руки. - Все эти впечатления были записаны Галинкой в дневничке путешествий. В написании дневника мы, как говорят в таких случаях, «убивали двух зайцев»- сохраняли события для памяти и одновременно работали над совершенствованием владения русским языком, русской речью. Озеро Селигер, рыбалка и лес с грибами и ягодами остались богатой памятью и нашим первым отдыхом не в домашних условиях.
(Мы с мужем не были охочи до отдыха на курортах и выезжали только на побывку к маме и сестрам в Ташкент, но озеро Селигер мы все-таки сами с детьми посетили еще раз – в отпуск следующего года).

Наши семейно-дружеские отношения вскоре пополнились семейной парой нового секретаря райкома. (Сдружились и наши дети, которых было теперь шестеро). Ситуация наших застолий стала значительно более духовно и душевно насыщенной. Наши новые друзья обладали голосами, и мы тихо пели на два голоса. Байки, анекдоты, деловые и политические диспуты стали постоянными спутниками наших встреч. Были и минуты иных диалогов. – Так, например, во время танца я получила теплое дружеское замечание: «А у Вас под глазами морщинки: Вам нужно купить темные очки – и морщинки не будут заметны».
О! Мой новый собеседник еще не знал моих повадок, и полу-чил смутивший его ответ: «Темные очки мешают видеть мир. И потом, если эти морщинки не помешали мне понравиться Вам, то почему Вы думаете, что они помешают мне понравиться другому?»

Собирались мы чаще в квартире Лены и Николая, т.к. комната для гостей у них была просторней и, к тому же, это был дом райкома партии, что облегчало наше застолье: семья Лены и Николая и семья Владимира Николаевича и Шуры находились на одной площадке друг против друга. Но это и осложняло положение наличием посторонних глаз – еще двух семей нашего трудового коллектива, которых пригласить мы не могли и не хотели по многим причинам идейного и психологического толка.
Вскоре  я  обнаружила  негласное  существование  каких-то кривотолков, касающихся жизни и судьбы. С одной стороны, стали ходить слухи о возможности моего продвижения по службе, а, с другой стороны, - тоже слухи, но о наших личных отношениях. Информация первого толка, вероятно, доходила до окружающих и порождала беспокойство в душе и в семье второго секретаря райкома. А это был человек недостаточно сильный и слабо инициативный, кому было спокойно работать только под руководством и за широкой спиной такого секретаря райкома, как Макухин, и кто очень непрочно почувствовал себя после его ухода. А информация второго толка коснулась меня не без участия инициативы второго секретаря: приобретя хорошего друга в лице помощника первого секретаря, я уже давно обрела и тайного недруга в лице второго секретаря, в команде которого я работала. Его неприязнь к Н.Н. автоматически перекинулась на меня. А теперь еще непонятная дружба с «Первым» стала полным душевным смятением «Второго». Появилось ощущение скорых неприятностей и такая безличная запись в дневнике, не имеющая никаких пояснений:

13. ХI. 1965 г. Суббота.
«События, люди, время - все летит, все оставляет след.
В дни трудностей, отчаяния, бед – проверь того, кто тебя ласкал, проверь того, кто бил, того, кто всегда любил…  Пусть друг останется только один, пусть удвоится число врагов, но если уверен, что прав – иди намеченным путем».

Дальше три короткие записи о том, что Антонина Коптяева пишет роман «На Урале реке», что она трижды посетила нас в Соль-Илецке - в феврале, в марте и в ноябре 1966 года Мы накрывали стол, провожая ее в Москву. В хорошей дружеской беседе она говорила о любви, о семье и о часто возникающих сложностях трудовых, дружеских и семейных отношений. Почему-то записаны стихи без указания автора:
«Когда сомненья вводят нас в обман,
Мы виноваты в этом только сами,
Мы замечаем вдалеке бурьян,
А вот цветов не видим под ногами.
Уж видно так у нас настроен глаз,
Желаем мы того иль не желаем,
Мы ценим то, что далеко от нас,
А то, что рядом, мы не замечаем».
Годы -1965-ый и 1966-ой - не были урожайными в смысле об-щения с Дневником: видимо, своеобразные трудности в перестройке работы под руководством нового «хозяина» не давали особых впечатлений и не имели четких формулировок. Формулировки зрели в молчании.
Но сохранилась запись сложной беседы с Юрием о том, что вот уже год, как все мы живем в состоянии какой-то постоянной ноющей боли. Замечу, что это был год, когда нас за столом собиралось по праздникам уже не две, а три семьи. Случайность ли это?
Юрий говорил со мной, как взрослый мудрый мужчина говорит с маленькой девочкой. Мы уяснили только одно – наша семья не может дрогнуть перед испытаниями, но состояние боли нужно прервать, выехав на работу по предлагаемому Юрию назначению.
И дальше несколько парадоксов без дат и без адресных диалогов. Были ли эти вопросы заданы мне или я их задавала себе сама, - утверждать не берусь, а муж пока еще не заглядывал в эту рукопись. Диалог с Юрием:
-Скажи, а могла бы ты мне изменить?
Вероятно, для ответа было необходимо сделать паузу для душевного анализа. Но ответ тоже оказался подстать вопросу. После длительной паузы молчаливого раздумья я не сказала, я изрекла:
- А знаешь, пожалуй, я могла бы изменить тебе. Но я не могу изменить себе – это уже буду не я. (Запись в тетради говорит о ре-альной беседе, а Юрий говорит, что не помнит такого диалога).
А в дневнике еще и такая запись: «Глупо! Вчера мне в голову пришла мысль, которая меня удивила своей правдой – непонятной правдой!?
« Мне кажется, я могу быть другом и товарищем, женой и матерью, сестрой и даже «хорошим парнем», но я не могу быть женщиной… -  Парадокс! Ведь, между тем, я привлекаю внимание многих как раз тем, что кто-то считает меня «женщиной с изюминкой».
Все это было бы смешно,  когда  бы  ни  было  так  грустно.
Лирический дневник тоже пополнился размышлениями, про-должающимися после беседы с мужем:
От жизни запереть меня нельзя,
Да ты и не пытался сделать это.
Друзья – так наши общие друзья,
И жизнь лучами радуги согрета.
С тобой делю я все в моей судьбе,
Сомненья разделить лишь ты поможешь,
Мои мерила ценностей в тебе,
И ты не отразиться в них не можешь.
И счастье наше ты всегда берег.
Я знаю, что в семье, в любви
Ты - Бог!
…………………………………………………………………………………………………………………………………………………………
Мне кажется порой, что я
Свечусь твоим лучистым светом.
Уверена, вся жизнь моя
Теплом твоей души согрета.
И если людям нравлюсь я, -
Заслуга в том опять - твоя.
Эти строки были, очевидно, навеяны восторженным мнением о моем муже со стороны кого-то из наших райкомовских работников. «Представляете,- сказали мне,- таких мужчин я еще не встречал и даже представить не мог, что они существуют. - Не-вероятно! У него спросили, как он относится к тому, что его жена так многим нравится и так много имеет поклонников? И он ответил, что, если бы его жена никому не нравилась, то он посчитал бы, что у него дурной вкус». - Все эти и другие пустые разговоры были не беспочвенны.

События разворачивались в неожиданном направлении. Мне потихоньку шепнули, что в областной комитет партии поступила какая-то жалоба на меня. Реакция была мгновенной: прибыл товарищ из обкома партии. Он беседовал со всеми работниками райкома, в том числе и со мной. - Все сводилось к разговору о работе по письмам трудящихся, а в моей практике уже было несколько семейных драм, которые мне удавалось благополучно разрешить, выезжая по жалобам.
Все завершилось тем, что работник Обкома партии провел коллективное совещание, где остановился на вопросе о работе по жалобам трудящихся и о том, что нужно быть внимательными и достаточно грамотными, чтобы не осложнять, а разрешать проблемы. Особенно чуткими и внимательными должны быть партийные работники, выезжая по жалобам, касающимся семейных отношений: здесь помочь трудно, а помешать и все разрушить – легко.
Мы так и не поняли, о чем и по какому поводу была жалоба, поступившая в Обком. Но вскоре все прояснилось, и самым неожиданным образом – закрытой беседой с «Первым» вскоре после отъезда проверяющего и после того, как «Второй» поставил вопрос о невозможности моего пребывания в его отделе: «Либо она – либо я!»
Печально, но «Первый» уже успел согласиться с такой поста-новкой вопроса. А возможно, он уже знал о предполагаемой печальной участи своего «Второго». Но мне никак не хотелось быть участницей этих новшеств, и только родилась мысль о том, что народ прав: «Не бойся друга! – В худшем случае, он может тебя предать».

И вот запись беседы, как она записана в дневнике.
«Первый», с кем мы встречали и провожали праздники, начал с того, что наши отношения обрастают какими-то никому ненужными слухами и сложностями. (Была какая-то толика грусти и сомнения в тоне его голоса). Но я тут же отреагировала:
- Если обрастают, - значит, это все-таки кому-то нужно. Остается только выяснить, – кому!?
         - Я думаю, продолжил он, что имею право общаться с теми, с кем считаю нужным и быть с теми людьми, с которыми мне интересно. И никому до этого не должно быть дела. У меня есть, например, в Саракташе друг, простой шофер, но очень хороший, интересный человек. И я не стыжусь этой дружбы. (Это  звучало,  как  оправдание за факты приятельского общения с нами – его подчиненными.        Видимо,  это  не соответствовало  его  представлениям  о  субординации в системе партийной этики) - И я опять вставила:
      - Этого мало, В.Н.! Мало права иметь таких друзей, - нужно еще иметь мужество отстоять право на такую дружбу, - в конце концов, мужество для защиты таких отношений.
     - А у Вас самой есть оно – такое мужество?
     - Вы задаете вопрос, на который не сразу и не вдруг ответишь. Сказать «Да» - будет не совсем скромно; сказать «Нет» – будет не совсем верно. Стараюсь, чтобы оно было.
     - Тогда садитесь прочнее и наберитесь такого мужества.
       Последовала длинная пауза. - Видимо, трудно было подобрать слова. Выяснилось, что мой собеседник нужных слов так и не нашел, сказав только, что все, о чем пойдет речь, я должна ни с кем не обсуждать, – даже с мужем. – (Тесно общаясь с нами, он так и не увидел сути наших с мужем отношений.)
       Я прочла письмо. Улыбнувшись, очевидно, больной улыбкой, сказала, что такой жалобы я ждала давно и даже могу, не ошибаясь, назвать ее автора. Это – «Второй». -  Бумага была написана каким-то корявым почерком. А мои подозрения подтвердились. Как было доказано позднее, письмо было написано, левой рукой жены «Второго». А причиной, как видно, было беспокойство супругов за место работы. Но жалоба сыграла как раз не ту роль, какую преследовали авторы. «Второй» был освобожден от должности и переведен на работу по месту его первоначального жительства – в поселок Ак-Булак. (Зла я ему не желала, и произошло это после нашего с Юрием отъезда по месту его нового назначения).
А в лирическом дневнике появились такие строки:
Плачет ивушка над речкой,
руки опустив.
Потеряла я колечко, -
Ты меня прости:
Я колечко потеряла, -
Слышишь, - не любовь.
Не тужи о том ни мало,
Ну, засмейся вновь. –
Ничего не слышит милый,
Тихо над рекой.
Только рядом плачет ива,
Потеряв покой.
Эта миниатюра имела прообраз в действительности. Я дей-ствительно потеряла массивное обручальное кольцо, подаренное мне сестрой Соней. Оно было мне чуть великовато, и я выплесну-ла его из тазика после того, как помыла ножки деткам перед сном. Выплеснула воду в палисадник. И кольца уже не нашла.

Помню, что стали появляться странные мысли о том, как несовершенны и непрочны, как бывают скандально не привлека-тельны человеческие отношения. Появилась мысль о том, что - чем больше я узнаю людей, - тем больше люблю животных:
Смеются люди над животными:
Над их природной чистотой,
Над их повадками природными
И над инстинктами, порой.


Когда подумаем, посмотрим мы,
Природа искренна, - но вот,
Смеются люди над животными,
А надо бы - наоборот.
Интересно, что самые бурные испытания личных отношений с мужской половиной человека выпали у меня именно на период моего пребывания на партийной работе. Это был первый урок пребывания на работе в мужском коллективе, - первый, но не последний. С переходом в вуз на кафедру философии, да еще в Казахстане, мне неоднократно напоминали, что я взяла не женскую работу. О чем бы это говорило? Оставим вопрос риторическим?! А, может быть, здесь имеет место не риторика? В этом есть какая-то логика моего развития как личности, если вспомнить крохи незначительных, на первый взгляд, моментов, которые могли оставить значительный след в моей биографии, в поисках смысла жизни. Я, кажется, опять забегу вперед, но все повествование опирается постоянно на эти пунктики биографии. Вот эти крохи, эти вехи, как я вижу их теперь:
1. - Сначала мой невидимый диалог с Господом Богом, о том, почему же человечеству Он грозит Армагеддоном? И моя решимость в преодолении страха позволяет выбрать «предложенное мне» время рождения не в пользу «начала Света», а период «конца Света», потому что все, что было до меня, я смогу узнать, а потом все равно ничего не будет, все нужно будет начинать с начала, с сотворения. Такой выбор успокоил мое детское воображение, но я и не подозревала, что доживу до двухтысячного года, когда Земля (или сам господин Космос) взбунтуется против невежества и жадности человека и разразится суровыми наказаниями катаклизмов.
2. - В ранние школьные годы какой-то психолог имел неосто-рожность определить меня как тип «художественный». И, будучи   несведущей в особенностях такого подхода к определению лично-сти, я возмутилась: не уж-то  у  меня  не  достает  ума  для  интеллектуального освоения мира? И вероятно, это было началом в борьбе чувства и разума, эстетического и научного во всем, что входило в поле зрения, что стало источником формирования способа бытия личного духа - становления самосознания.
3. - Еще позднее: я успешно защитила диплом, где два начала - художественное и научное достаточно убедительно то оспаривали, то дополняли элементы гармонии. Эта  моя  студенческая  научная работа  заняла  первое  место  на  Всесоюзном  конкурсе научных студенческих работ и была отмечена в журнале  «Вестник Академии наук СССР» № 12. 1957 г.). Но тогда я не осмыслила связи такого события с моими будущими проблемами и не поняла важности проявления повышенного внимания к моей первой научной работе. Я даже не поняла, что это была высокая оценка проделанной работы, и что предложение прочесть спецкурс лекций для студентов выпускного курса режиссеров Ташкентского Гиттиса было толчком для подго-товки возможного скорого выхода на защиту диссертации. Выходя замуж, я отбрасывала все достижения.
4. - Значительной вехой в диалектике сознания и подсознания стала, как я думаю теперь, моя беседа с профессором Антонием Ивановичем Израэлем – учеником И.П.Павлова (Он заведовал кафедрой физиологии в нашем университете). – В доверительной беседе мне задан был вопрос, - кто, по моему мнению, от природы умней, - мужчины или женщины? – Помню, что у меня хватило ума увидеть в этом вопросе природой заложенную диалектику противоположностей в предназначении этих двух половинок рода людей. И я ответила, что, вероятно, возможности у нас равные, но функции, определенные самой природой принципиально различны, что и является главным в рассмотрении применения ума мужского и женского. У женщин много забот и внимания отведено деторождению и воспитанию детей, – в том числе и своей мужской половины на всем протяжении жизни семьи. А, в отличие от женщины, мужчина свободен в выборе и профессии, и увлечений типа «хобби», и во времени, отведенном делу – работе вне семьи. Кроме того, мужчина ревностно относится к вопросу определения, кто является главой семьи. И женщина легко уступает такое первенство, утешаясь легендой о том, что «муж – голова, а жена – шея: куда хочу, - туда и ворочу».
- «Но почему же нет женщин с мировым именем ни в науке, ни в философии?», - продолжил свой вопрос профессор.
- Как же нет? – продолжала я. - Есть Софья Ковалевская и Мария Кюри; есть Анна Антоновская и Жорж Санд; есть, наконец, женщины, чье величие известно в истории как авторов всего одной книги, как это у Этель Лилиан Войнич!   Есть даже женщины-воины - как Жанна д-Арк и знаменитые русские партизанки. Есть женщина – египетский фараон. Есть, наконец, основатель первого русского университета – Екатерина Дашкова. Есть Екатерина вторая – мудрая государыня российская, достойная преемница и продолжатель дела Петра Великого. И эти исключения только подтверждают правило, данное нам природой, - у нас разные и равнозначно важные предназначения. А у каждой из отмеченных мной фигур нет личной жизни, нет семьи и гармонии. Наверное, это закономерно.
Так закончилась эта тема беседы с профессором.
Это сегодня, в начале третьего тысячелетия я такая уверенная в том, что «он и она» - диалектическое единство противоположностей «первокирпичика» категории «Человек» - первоосновы бытия родового человека. И там, где ослабевает одна из противоположностей, - там ее нагрузку берет на себя другая: Берет! – И справляется!
5. - И, наконец, – последняя веха – заботливое предупреждение моей приятельницы по работе в школе Соль-Илецка – Нины Филатовой, которая не «без сочувствия» заметила, что в науке после перерыва в более чем десять лет, мне уже делать нечего, что упущенного уже не догнать. А я не поверила подруге, и, кажется, была права. Но, увы! Догнать то я смогла, а вот завершить работу по оформлению достигнутого, кажется, не хватит времени и сил, и средств. Да капитализм и не очень нуждается в критических работах относительно его кризисного бытия. В нем деньги решают все, и ума, порой, без надобности, была бы сила и изворотливость.

Сегодня я думаю, что эти вехи моего самосознания могли стать каким-то подсознательным двигателем моего личностного развития. Вероятно, подсознательное желание проверить свои силы и творческие возможности со временем превратились в потребность познания, самопознания, самосознания и творчества. Правду сказать, меня не раз посещала печальная мысль о том, что мне не создать ничего существенного ни в искусстве, ни в науке. - Тогда вспоминалась одна великая книга Э.Л.Войнич и возникала мысль о личном авторстве хотя бы одной, но важной и нужной людям книги. - Мысль-то посещала, а обстоятельства давали «сбой», чинили препятствия: как жена и мать я многого не могла себе позволить. И все, что позволила, - было в ущерб семье, детям и внукам, беспокоило мою совесть. Загружало дополнительными заботами мужа, отрывая от его сложной работы на транспорте. Свекровь тоже выражала недовольство.
Но жизнь вела, как судьба, все расставляя по своим местам. Я подчинялась ее законам, я не сопротивлялась, если это были весомые и значимые для семьи события, но и пассивной в поиске смысла бытия - не была. Я считала, что мое творчество и мои увлечения не могут и не должны стать помехой для семьи. Мои художественные опусы газеты брали и печатали. Читателями оказывались и представители уже состоявшиеся как члены Союза писательской организации. Я получала приглашения на творческие заседания оренбургской организации писателей. Мне предлагали собрать в единый сборник все, что написано и напечатано, издать и вступить в союз писателей. А меня интересовала наука, ее проблемы, ее безумное вмешательство в дела человеческие.
Сейчас я думаю, что беседа с Антонием Ивановичем не была случайной. Или – была той случайностью, что ведет к проявлению необходимости. Вероятно, отпуская меня из своего влияния как воспитателя людей науки, он хотел возбудить во мне протест мысли о неравенстве возможностей женского ума в сравнении с мужским,    чтобы толкнуть к сопротивлению. И тогда я должна сказать ему еще раз - Большое спасибо!
А ведь я была права в утверждении о том, что женщина добровольно и во имя семьи и детей жертвует своими интересами и способностями. В лучшем случае, она вкладывает в детей все, чего не может свершить сама, покорно и добровольно следуя за мужем. - Ведь и я каждый раз ехала на новое место работы мужа, а на предложение переезда в Таганрог для чтения курса Эстетики я отказалась. Я не могла предложить мужу поехать за мной – там не было для него должной работы, да и квартирный вопрос не мог сравниться в решении, какое нам предоставляла железная дорога. А мои попутно создаваемые научные статьи не имели веса и не были востребованы обществом. Они тем более не востребованы и теперь – в период варварского капитализма в России. На книгу «Культурология как теория культуры», изданную «Академическим проектом», не появилось ни одного отзыва, если не считать, что книга появилась в продаже в магазинах Израиля. А так как она – продолжение и разработка идей Маркса-Энгельса-Ленина, а их забыли, их, очевидно, не читали и не понимали в массе людей марксистского толка – лишь формально причисляемых к марксистскому мировоззрению в период со-циализма, то, вероятно, это можно принять как факт. Люди в своей массе еще не были готовы к глубокому философскому пониманию сложных вопросов бытия. И Маркса с удовольствием отбросили как вредное учение. Вероятно, работал принцип: «Если я его не понял, значит, он - дурак!» А возможно, и время для понимания еще не пришло. – Не опоздать бы!!!
Меня, мои научные пробы, (в отличие от художественных) не печатали. И как я понимаю сейчас, в этом было и свое положительное значение: мое проведение давало мне возможность преодолеть слабые и несовершенные творения, - само стечение обстоятельств не давало мне заразиться графоманией посредственности, требовало совершенствования. И, вероятно, хорошо, что мои архивы остались только МОИМИ вехами развития чувства и разума на пути движения к Правде-Истине. Это хорошо, что мои первые пробы пера не стали загружать мир издательством макулатурных вещей, за которые сейчас было бы стыдно.

И вот сейчас, когда я пишу эти строки, вдруг прошлое возникает неожиданными явлениями в настоящем: муж положил мне на стол газету со статьей о Юрии Антониевиче Израэле - сыне нашего профессора, ныне академике РАН, получившем Но-белевскую премию мира за 2007 год за работу по изучению изменений климата на планете Земля. Юрий Израэль – сын Антония Ивановича Израэля – замечательного человека, умеющего так искренне радоваться за научные достижения своих учеников. (Он был руководителем студенческого научного общества нашего университета) И как досадно, что он не дожил до такой награды сына и не может порадоваться вместе с ним этому событию.
Юра Израэль окончил университет года на три раньше меня, наши пути не пересекались, но я ощущаю гордость за выпускников нашего доблестного САГУ. В составе из 30 экспертов межправительственной группы, созданной при ООН для изучения изменений климата планеты Земля, он один был представлен к Нобелевской премии. (Вспоминаю, что, когда-то, во встрече двух команд – САГУ и САПИ - наша команда КВН бросила оригинальный лозунг: «САПИ - ни САПИ, а САГУ не перетянешь!». САПИ означает Среднеазиатский Политехнический Институт).
Не странно ли, что именно тогда, когда я писала об Антонии Ивановиче, пришла газета, а в ней – весть об его сыне. Весть пришла как память из времени ташкентских дней нашего общего пространства-времени, когда «так молоды мы были» и имели общих наставников, когда мои наставники так искренне сожалели о моем отъезде не только из Ташкента, но и из судьбы ученого.

Двенадцать лет жизни в уютном и добром во всех отношениях городке сельского типа – Соль-Илецке - пролетели как миг. Мое положение определялось новым назначением мужа на новое место работы. Мы расставались с городом, а дружба с его людьми не прерывалась, и добрые отношения оставались навсегда.
Нет! – Писем мы по-прежнему не любили, но были уже телефоны и живой голос друзей. И Соль-Илецк на всю жизнь остался самым светлым периодом жизни моей и жизни нашей семьи. Мы уезжали из Илецка, когда наши девочки уже учились в школе, а я работала в партийном аппарате и, очевидно, все-таки выглядела совсем не солидным человеком, а чуточку легкомысленной молодой женщиной. Так я пишу потому, что на прощанье случилась интересная встреча и короткая беседа с одной талантливой и достаточно скованной неверием в себя и очень необщительной учительницей – Валентиной Захаровой. Она была поэтической натурой, о чем мне поведали ее чудесные стихи, о которых не знали даже ее близкие. Не помню, как и при каких обстоятельствах, она доверилась мне, и я с удовольствием прочитала все, что она мне показала. Одно стихотворение сохранилось в памяти, оно как-то вошло в меня и осталось:
Недаром какая-то птица
Всю ночь у окошка билась:
Не спится мужу, не спится,
А женщине тайна приснилась.
С глазами, как сон, голубыми,
И знать эта тайна не знала,
Что так безнадежно любимым
Кому-то нечаянно стала.

Что было – давно позабылось,
Женой она стала другому,
Но женщине тайна приснилась…
И рухнули стены у дома.
Припоминаю, что встреча наша была смешной. Валя подошла ко мне с вопросом: «Ольга Михайловна, можно я вас обниму за талию?» - Я удивилась, но сказала «Пожалуйста, но это странное желание».
И тогда выяснилось, что люди поспорили по двум моментам во мнениях обо мне:  1) - Она носит корсет!
2) - У нее нет детей. Откуда они – от сырости?
Так Валентина Захарова решилась на отчаянный, с ее точки зрения, поступок, чтобы удовлетворить свое и еще чье-то любопытство.
Вспоминаю незначительную деталь, очевидно, имеющую отношение к необычному поступку Валентины. У меня было любимое и очень легкое шелковое трикотажное платье в мелкую частую продольную полоску. Оно свободно и легко облегало фигуру, оно легко носилось и стиралось. Оно давало прохладу в жаркое лето. - Так разрешились и причина нашего близкого знакомства, и кого-то мучащая тайна моей внешности. А, надо сказать, что я никогда не была богато обеспечена нарядами и не ощущала необходимости ни в прическах, ни в косметических наборах. Единственной моей страстью были духи «Белая сирень», но с отъездом из Ташкента и они стали лишней роскошью.

Теперь мы уезжали из Соль-Илецка.
И впереди был новый этап испытаний на прочность, новые поиски смысла жизни и новые события и свершения. Впереди был Казахстан, где мы жили, работали и были счастливы более тридцати лет и где нас застал трудный этап в судьбе нашей ро-дины - распад СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧСКИХ РЕСПУБЛИК, свершившийся вопреки воли народов, высказанной на Всесоюзном референдуме. - Трагическое время, когда ты вдруг почувствовал себя за границей, не выезжая из страны, и должен был делать выбор между двумя родинами – большой и малой, о чем прежде не имел представления. Мучило чувство стыда за бессилие когда-то могучей партии, за собственное бессилие. Но все это еще впереди. А пока мы живем и трудимся на просторах нашей огромной Родины - СССР.
КАЗАХСТАН. АКТЮБИНСК.
Актюбинские степи,
Плывущие в века,
Где память зацепилась
За стебель типчака.
Н.Семикозова

Актюбинск  встретил нас жутким ветром, несущим ворох мусора, бумаги, пакетов и песка. Район вокзала был «засажен» маленькими покосившимися глинобитными домиками. Только вдоль железнодорожного полотна стояли многоэтажные дома железнодорожников. В одном из таких домов уже жил в однокомнатной маленькой квартирке («хрущевке») мой муж. Туда же вселились и мы с девочками, которым необходимо было своевременно определиться в школу – во второй и третий классы. Наша бабушка еще оставалась в Соль-Илецке в ожидании квартиры на новом месте работы сына.
 
Такими  мы  приехали  в  Актюбинск
Актюбинск производил удручающее впечатление, но порождал надежду на возможность работы в вузе. Нас встретили приятные люди: один из них был товарищем мужа по учебе в ташкентском институте железнодорожного транспорта. Это был Байсунхар Терликбаев, оказавшийся здесь уже на партийно-советской работе. Повышенное внимание оказала работник отделения дороги Майя Иванова (ее муж в это время был заведующим финансово-хозяйственным отделом Обкома партии, и, она, похоже, не прочь была взять «шефство» над своим новым начальником).  Эти два товарища  познакомили нас с Актюбинском, чтобы снять удручающее впечатление от района вокзала: мы увидели, что рядом, на пустыре строится новый район города. (С этими двумя товарищами, пришедшими в нашу жизнь из прошлого и из настоящего, было достаточно тесное сотрудничество на протяжении нашего длительного проживания и работы в Казахстане)
Пришла весна. Но отсутствие травы и цветов актюбинского ландшафта не радовало глаз. Не хватало леса и зеленых оренбургских степей.
Это было время, когда начинался дачный сезон, и, по примеру российских дачников, Актюбинские власти предложили людям брать дачные участки на пустыре в районе русла реки Каргалы. Для казахов (исконных животноводов) такой досуг и работа на земле с овощами и фруктами была непонятной, и наш Байсунхар хотел отказаться от предложенных ему стандартных «шести соток» земли на берегу реки Каргалы. Но у Сурхана, как мы его называли, была русская жена Татьяна, только что родившая дочку. (Дочку назвали Ариной, а старшего сына звали Булатом). Семейное положение не позволяло Сурхану, никогда не знавшему, как работать на земле, согласиться взять участок для дачи, и мы предложили ему помочь с решением проблемы сада и огорода. Шесть соток стали отличным местом отдыха, и сад был выращен на славу, а овощи стали любимым блюдом нашего товарища и хорошей добавкой к привычным     мясным казахским блюдам.
Свой первый сад мы оставили в Соль-Илецке, свой второй, а позднее и третий сад мы вырастили и оставили в окрестностях города Актюбинска.

Завершали свой ход шестидесятые годы ХХ-го века. Жизнь на новом месте готовила нам много событий, сюрпризов и новых испытаний на прочность.
Муж был переведен в Казахстан на должность начальника от- дела пути Актюбинского отделения дороги. Это назначение сопровождалось долгими уговорами со стороны не только начальника отделения дороги, но и товарища, который уходил на пенсию и очень торопился, считая, что не успеет уйти благополучно: при наличии аварийности многих участков железнодорожного полотна, да еще учитывая, что его хозяин страдал и любовью к рюмочке. Это был очень симпатичный человек, он часто бывал у нас в Илецке в гостях, и муж, наконец, согласился выручить товарища, которому, в случае беды на транспорте, грозила, как он сам считал, верная тюрьма.
Памятуя, что у молодого и энергичного Тихомирова уже был опыт работы по ремонту аварийного пути на участке дорожного мастера станции Семиглавый Мар, мужа убедили согласиться на новое назначение, несущее риск железнодорожных аварий. И беда не заставила себя долго ждать. Нас ожидало еще одно испытание судьбы, и его нужно было выдержать достойно.
Беды мы не ждали. Ждали тяжелой работы мужа по ремонту пути. Дети пошли в школу, где старшая училась отлично и была активисткой всех форм кипучей школьной жизни. А младшая, имея элемент какой-то цыганской любви и ласки, умела уговорить родителей не отдавать ее в музыкальную школу, не хотела заниматься спортом, не посещала никаких кружков, а только поступила вместе со старшей сестрой в танцевальный коллектив «Тополек» при клубе железнодорожников. Радовало, что обе наши девочки любили школу и, к счастью, пользовались взаимностью.
Решение Юрия - принять почти аварийный путь уже второй раз в его рабочей биографии - было не простым, достаточно рискованным. И беда поспешила. Случилось крушение пассажирского поезда «Москва-Ташкент».
Картина была страшной: вагоны валялись по обеим сторонам железнодорожного полотна. Все было брошено на спасение людей и ликвидацию аварии. Несколько дней Юрий не подавал никаких вестей, а когда вернулся, - его трудно было узнать. И, тем не менее, он принес радостную весть: человеческих жертв не было (Мистика!). (К сожалению, как выяснилось позднее, в больнице не смогли спасти трех пострадавших).
На месте аварии работала государственная комиссия, и вскоре состоялось ее заседание по вопросу о крушении пассажирского поезда. Трудно было ждать хоть какого-то утешительного результата для молодого начальника отдела пути, и Юрий был готов к жесткому наказанию. Было предложено снять его с должности и отправить на прежнюю должность начальника дистанции пути на станцию Кандагач. Начальник отделения, хорошо осведомленный о том, что семья Тихомирова фактически еще не перевезена в Актюбинск, а его прежнее место работы в городе Соль-Илецке еще не занято, - спокойно промолчал. А, возможно, так и было задумано: новый начальник отделения и прежде не питал симпатий к Тихомирову, а обещанную нам квартиру берег для друга.
И тут произошло неожиданное: Тихомиров, всегда дисциплинированный и никогда не ставивший вопросов о личных интересах, вдруг твердо и громко сказал «НЕ ПОЕДУ!» Это прозвучало, очевидно, как гром среди ясного неба. И тогда скороговоркой негодования было высказано другое и очень суровое решение: «СНЯТЬ С РАБОТЫ И ОТДАТЬ ПОД СУД!» На этом заседание комиссии было закончено. Все вышли из зала.
А к Юрию быстро и решительно подошел товарищ Жданов – начальник службы пути Управления Казахской железной дороги – и сказал, что Тихомиров должен немедленно вернуться, извиниться перед комиссией, пока она еще на месте, и дать согласие на переезд в Кандагач. Его поступок в высшей степени неразумный! Никто не будет заниматься его судьбой после решения столь авторитетной комиссии с представителем из Москвы – из ЦК КПСС. - В ответ прозвучало упрямое «НЕТ!» и объяснение причины такого несогласия: «У меня еще семья не перевезена из Илецка, так как здесь, в Актюбинске, еще нет квартиры. И место моей прежней работы все еще свободно!»
- «Прекрасно! - воскликнул Жданов. – Вот все это ты и скажи после того, как принесешь извинения». Начальник службы пути Управления Казахской железной дороги почти втолкнул Тихомирова в зал заседания.
Объяснение состоялось, и в ответ председатель комиссии, стукнув по столу, возмущенно спросил у начальника отделения, как такое могло случиться, что почти полгода человек работает на столь ответственном участке, не имея квартиры и семьи.
В ответ прозвучало объяснение со ссылкой на правила предоставления жилья. - Квартира, которую должны были нам предоставить, оказывается, велика для семьи Тихомирова, т.к. у него недавно умер отец, и не хватает теперь одного человека. – В ответ было возмущенно и громко предложено немедленно выписать ордер на эту квартиру. И все свободны.
Растерянным остался стоять только Тихомиров: «А как со мной, - спросил он нерешительно – с моим наказанием?» - «Свободен! - прозвучало в ответ, - Выговор с занесением в личное дело».

А мы с дочками ждали возвращения нашего папки, ждали, ка-кое же наказание будет ему и всем нам после всего, что случилось с родным нам поездом «Москва-Ташкент», который каждое лето возил нас на свидание с бабушкой-мамой и сестрами-тетушками в душистый и сладкий Ташкент.
А папка пришел, совершенно растерянный, держа в руках ка-кую-то бумажку, и долго молча стоял у порога нашей маленькой квартирки. А потом вяло, устало сказал: «Собирай чемоданы!» За-тем – длинная пауза с моим молчаливым вопросом о том, в какую сторону поедут чемоданы.

- Так, в парадоксальной ситуации, мы получили ордер на большую четырехкомнатную квартиру в доме, который в народе называли «Сталинкой», где у матери и у детей теперь были свои комнаты, где была спальная комната для родителей и зал для приема гостей. (Сколько живу после этого, и сколько еще буду жить, - не устану думать о том, что это опять – МИСТИКА, так не бывает).

Теперь нужно было определиться с моей работой на новом месте. Я попыталась подать заявление в педагогический институт на кафедру педагогики и психологии, где был объявлен конкурс на должность преподавателя психологии и где, как мне сказали, не было ни одного дипломированного психолога. Там был объявлен конкурс, но для меня – по специальности психолога – места не оказалось. Осторожный и предупредительный ректор не мог себе позволить взять неизвестного – «кота в мешке», - да еще и партийного работника. (Позднее, когда наша старшая дочка Наташа закончила учебу в этом институте и получила совершенное знание английского языка, ректор, в общем, неплохой человек, ставший добрым товарищем и мне, и моей семье, к сожалению, был освобожден от должности по какому-то скандальному делу).
А когда я пришла в горком партии для постановки на партийный учет, меня пригласили на беседу к секретарю горкома, где предложили поработать инструктором идеологического отдела. Я ответила, что хотела бы работать в вузе, по специальности, но мне возразили: «Вы же попробовали и не прошли по конкурсу», на что я ответила, что это был не конкурс, а обыкновенная пародия на него, что это было решение какого-то перестраховщика, очевидно, ректора, ибо конкурентов у меня не было. Позднее я решила, что, видимо, специальность психолога не была для меня судьбой, а была лишь ступенькой восхождения к личности, и мое проведение распорядилось иначе, чем я полагала. Я же привыкла подчиняться обстоятельствам и той мудрости, что гласит: «Судьба ведет того, кто к ней прислушивается, и тащит того, кто сопротивляется». Поистине, как говорит народная мудрость, «Человек предполагает, а Бог располагает».
Время ожидания места работы в Горкоме партии оказалось длительным. Как выяснилось, мне предлагали еще не освободившееся место человека, которого решили отправить на пенсию. Сам факт, что мне предлагается «живое» место, да еще и при условии, что его нужно срочно освобождать, меня, мягко сказать, не радовал. К тому же, мне опять не хотелось прерывать стаж работы пустым ожиданием, и моя приятельница – директор железнодорожной школы - предложила мне место заместителя директора по воспитательной работе. Выбора не было, и я согласилась, тем более что директор школы была очень интересной женщиной и творческой личностью.
Это была Галина Михайловна Искакова (по мужу Шарипова), сумевшая из маленькой глинобитной школки построить большое трехэтажное здание в то время, когда разрешалось сделать только пристройку. Она действовала точно по инструкции, но с чисто татарской смекалкой и деловой хваткой: сначала пристроила к маленькой глинобитной школке - половину трехэтажного здания, а потом к ней опять же ПРИСТРОИЛА вторую половину. Это прекрасное строение и сегодня гордо стоит на своем месте. Школе дали имя космонавта Пацаева, когда-то учившегося здесь – в маленьком глиняном помещении.
А сегодня в этой школе обучаются только дети казахской национальности и только на казахском языке. После времени нашего советского интернационала это выглядит неестественно. Но Казахстан хочет вернуть казахам их родной язык, хочет возродить национальную культуру. А после того, как казахи активно осваивали мировую культуру через посредство русского языка, - это сделать, конечно, сложно. Русский язык в Казахстане интеллигенция знает хорошо, а вот свой родной, - подзабыла. Таков результат, с одной стороны, достижения всеобщей грамотности и культуры в период социализма, а с другой стороны – потеря родного языка казахской интеллигенцией. Но, надо знать, что казахи сами избрали столь трудный и важный путь в мировую культуру. Они открывали русские школы и отдавали своих детей для обучения на русском языке. За годы Советской власти Казахстан вырос до европейского уровня культуры как государ-ство – равное среди равных в мировых политических вопросах.
А теперь, после государственного переворота 90-ых годов, после трагедии распада СССР, - потери еще сложнее. Мы имеем факты нового обретения массы безграмотных в результате «ПЕРЕСТРОЙКИ» под руководством популярного на Западе М.Горбачева и КОНТРРЕВОЛЮЦИИ под началом, не тем будь помянутого, покойного Ельцина. Появилось опять много беспризорных и детей, не посещающих школу по разным причинам. (Так обстоят дела народного образования в бывших национальных республиках, да сегодня, в начале третьего тысячелетия, и в самой России). Капитализму это удобно. Ведь безграмотными людьми управлять легче, и не нужно тратить лишних денег на народное образование.
Забегая вперед во времени, не могу не сказать о том, как сложно переживали люди сам факт распада нашей великой державы – распада, подписанного в документах тремя президентами - Украины, Белоруссии и России. После проведенного референдума, где все республики – народ  Союза  ССР - высказались против распада Великой державы, - появление такого документа было преступным, было предательством.
С этого момента Московское радио стало начинать утренние передачи не гимном Советского Союза, а бравирующим, на повы-шенной громкости исполнения, - «Андреевским флагом». Это был мощный, ликующий голос великолепной Вики Цыгановой. В ее ис-полнении «Андреевский флаг» звучал как новый гимн России. По-явилось и новое обращение к радиослушателям: «Господа!», - обращение, пришедшее на смену привычного и уважительного «Товарищи».
     Реакция слушателей была напряженно-задумчивой, напол-ненной ожиданием новых неясных событий. Эту реакцию можно было бы передать знаменитым пушкинским определением - «НАРОД БЕЗМОЛСТВУЕТ».
    Свои впечатления и размышления, спустя несколько дней, я выразила в фототелеграмме так называемому новому РУССКОМУ РАДИО:
125124. Москва. «Радио России».
(Копия в редакцию газеты «Правда»)

Не первый раз слушаю «Андреевский флаг»: звучит как гимн вашего радио. - Кто вы – «Радио России»?
Если вы «господа», то кто ваши слуги? Если вы – слуги, то кто ваш господин? Кому вы служите? Но только пусть не говорят,
Что вы - слуга народа: слуги
Всегда с хозяином хитрят.

Казахская ССР,  г. Актюбинск,
Семья Тихомировых.
Я опять забежала вперед  аж  на двадцать лет. Необходимо вернуться.

Работать в школе мне не пришлось.
Вскоре меня отозвали на должность инструктора идеологического отдела Актюбинского горкома партии. (Об этом директор школы была предупреждена заранее, – когда принимала меня на работу). Я дала согласие на временную работу в партийном аппарате при условии, что меня не станут задерживать, если я пройду по конкурсу в один из актюбинских вузов. Секретарь горкома партии – Гизатулин - со мной согласился, и слово свое сдержал. Это был волевой и энергичный коммунист. (Хорошие товарищеские отношения сохранились у нас и после моего ухода из аппарата горкома). Но пока я должна была поработать в аппарате Актюбинского горкома партии, подчиняясь партийной дисциплине.
Мне опять, и, наверное, уже по традиции, случилось быть из-бранной секретарем парторганизации.  И я, в качестве парторга, продолжила обещанную при вступлении в партию линию борьбы за ленинские нормы партийной жизни. Чуть войдя в курс текущих дел, я предложила провести партийное собрание с повесткой дня «О перестройке работы коммунистов Актюбинского ГК КП Казахстана с партийными организациями, коммунистами и населением» (Дело в том, что тогда уже было достаточно много дискуссий и статей в партийных журналах на эту тему). Предложение было принято, но был задан вопрос: «А кто будет докладчиком по такому вопросу?». Я посчитала, что это должен быть секретарь горкома по вопросам идеологии или первый секретарь. Но так как мнение первого секретаря воспринимается как указание, то и доклад нужно поручать не ему. Кончили на том, что, как всегда, всякая инициатива наказуема, и мне пришлось такой доклад подготовить и сделать самой. Я построила доклад на выборочных материалах из имеющейся партийной печати  на эту тему, и помню, что получила вопрос – каково же мое собствен-ное мнение по этому вопросу. Ответ был точный: мое мнение и мои взгляды должны быть поняты из того материала, который я подобрала и представила Вашему вниманию. Есть, конечно, и спорные моменты, но для этого и предстоит обсуждение доклада и обмен мнениями по теме, чтобы сделать соответствующие выводы и принять решения.
Не помню подробностей этого собрания, но свою перестройку, как видно, я начала раньше Горбачева, а ни к чему хорошему наша общая перестройка не привела. Идти к восстановлению добрых традиций России приходится заново и, как всегда, через большие трудности, через беды народные, через потери людские.
Возможно, это кому-то покажется преувеличенным. Но я и по сей день чувствую стыд и какую-то глухую тяжесть вины за все, что случилось с развалом Советского Союза. И за то, как выглядит Российская компартия сегодня, под руководством товарища Зюганова, имеющего все материальные признаки современной «элиты», которых прежде не было у представителей его должности ни в период революции, ни в СССР позднее.
 Иногда, правда, приходит мысль, что пословица права: «с волками жить – по-волчьи выть», что без наличия «капитала» никак не вырваться даже для того, чтобы высказать мысли через телевиденье.  Но вот недавно это самое телевиденье и показало в процессе интервью с Зюгановым все прелести и преимущества его личного бытия – такого явно элитного в сравнении с рядовыми гражданами России.

Вскоре Актюбинск удивил нас с мужем приглашением на партийную работу в областной комитет партии и Юрия Тихомирова. Так в нашей семье стало два партийных работника, а этого многовато даже для города, а не только для семьи. Случались даже смешные курьезы такого типа: Юрий приглашал кого-то на беседу в промышленный отдел Обкома партии, а приглашенный приходил в Горком – в идеологический отдел, ко мне. Такое положение требовалось менять, и это случилось естественно.
В 1969-ом году я была избрана по конкурсу преподавателем философии Актюбинского государственного медицинского института. Этому, вероятно, содействовал тот факт, что в период моего пребывания на партийной работе мне поручили читать философию в вечернем университете марксизма-ленинизма при Актюбинском горкоме партии, и я замечала, что в зале присутствуют какие-то посторонние лица. (Как выяснилось позднее, это и были работники кафедры философии Актюбинского медицинского института, присматривающиеся к возможному будущему сотруднику).
Работа на кафедре философии требовала подготовки курса лекционных и семинарских занятий, составления моих личных планов семинаров и текстов лекций согласно существующей вузовской программы. Мне, рядовому преподавателю, было доверено читать курс лекций. А параллельно возникли достаточно большие нагрузки в общественной работе вуза. Я была избрана в бюро парткома Актюбинского государственного медицинского института, и на мою ответственность была возложена идеологическая работа. Видимо, мое партийное прошлое диктовало моему будущему свои условия в работе теперь уже вуза.
     Специфика медицинского института требовала подключения сознания не только к проблемам философии как учебной дисциплины, но и к достижениям естествознания, к проблеме человека, каким он предстает перед врачом в единстве его материального и духовного мира. Отношения «врач-больной» требовали иного подхода, чем в организации производства и потребления. Это уже не просто отношения «Субъект-Объект», здесь встречаются два субъекта. И врач, в глазах больного, тоже является объектом рассмотрения с точки зрения доверия или недоверия к его персоне. А сама проблема субъект-субъектных, как и субъект-объектнвх отношений в философии еще не была разработанной, находилась в начале пути. В этих вопросах мне очень помогало мое университетское образование, знания пси-хологии. В этот период и появились первые мысли о том, что, если природные тела имеют меру, состоящую из единства количественных и качественных параметров, то есть ли у человека какие-то количественные и качественные измерения его собственной меры, – отличной от мер природных. И какая мера может претендовать на определение ее как собственно человеческой? В человеке измерений ужасно много, он – существо многомерное, и трудно подсчитать, есть ли у него какая-то своя собственно человеческая мера, какие-то свои количественные и качественные измерения, которые бы могли стать его собственно человеческой характеристикой. Правда, моя первая слабенькая статья в сборнике научных трудов Актюбинского мединститута уже дала слабый намек на наличие двух характерных составляющих человека – природной и собственно человеческой, материальной и духовной. Поиск был, догадки возникали, а до находок было еще далеко. Это теперь, с высоты уже выпущенной книги - учебного пособия «Культурология как теория культуры», я могу говорить о субъект-субъектных и субъект-объектных отношениях и собственной мере родового человека как стержне и законе собственно человеческого бытия, а в то время у меня была опора только на интуицию. Но она меня не подвела: я частенько проводила беседы и диспуты на морально-этические темы, рекомендовала соответствующие вопросы для повестки дня партийных собраний факультетов, были и семинары для кураторов студенческих групп на тему о «простых нормах нравственности» и их роли не только в повседневной жизни, но и в профессии врача.
Работать было интересно. Студенты готовили доклады и сообщения по проблемам отношения философии и медицины, о роли психологии в искусстве врачевания, о месте и назначении искусства в системе работы врача. По этим проблемам мы выходили с докладами на студенческие научные конференции. Времени, отведенного расписанием занятий по выполнению государственной программы по философии, нам с ребятами не хватало. А ведь в Советское время на изучение философии в вузе отводилось два года. - Сегодня наш  военный институт - ныне Академия ракетных войск стратегического назначения имени Петра Великого (филиал города Серпухова), где я сейчас работаю, укладывал преподавание курса философии в один семестр - 90 часов учебного времени, (уже, пока я пишу, курс философии составляет 72 часа).

Очевидно, нельзя не сказать, что работа в медицинском вузе дала мне большой объем знаний и впечатлений в процессе поисков необходимых материалов для ведения партийно-политической учебы с профессорско-преподавательским составом, а затем и в семинаре «Философия и медицина», проводимом с заведующими кафедрами нашего вуза. Но все-таки самым интересным аспектом работы были студенты, молодые и жаждущие знаний умы, мечтатели больших достижений.
Студенты-медики вообще отличаются талантами, они поют и танцуют, пишут стихи и музицируют, обладают юмором и каким-то особенным тактом в обращении.
Вспоминаю, как однажды я вышла на беседу с одним способ-ным бездельником. Я пыталась объяснить ему, что при его достижениях в учебе он никогда не сможет стать врачом, лекарем, целителем - в самом достойном смысле этих слов. - Ответ его, можно сказать, «сбил меня с ног», когда я услышала: «Ольга Михайловна, Вы зря так волнуетесь! Я действительно не буду врачом, - я буду главврачом». – Ответить было нечем, ведь он действительно был отличным организатором. И мне только оставалось много думать о том, что происходит в обществе, где люди делятся на знающих и умеющих, а единство того и другого, очевидно, встречается не так часто, как необходимо.
Был и еще один совершенно уникальный случай. Зимой, в хо-лодный поздний вечер, в мороз под 40 градусов, мы с мужем воз-вращались из гостей. Автобуса долго не было, и когда он подошел, то надежды в него войти тоже не было. И вдруг, в этой толчее, где люди силой инерции вталкивают друг друга в салон автобуса, я чувствую, как кто-то поднимает меня на руки и почти вносит в автобус (чудеса!). А дальше – вопрос: «Ольга Михайловна! Вы меня не узнали? - Это же я – кого вы исключили из института за неуспеваемость. И я Вам очень благодарен! Подумайте, - сколько зарабатывает врач? А я теперь способный предприниматель. Уже имею квартиру. Скоро буду иметь и машину».
Были и другие удивительные истории.

А для выхода энергии молодых и страждущих умов студентов-медиков требовалась дополнительная – кружковая работа.
Вскоре, на базе моего опыта работы в системе школьных и студенческих клубов и лекториев, какие я посещала в Ташкенте в школьные и студенческие годы, мы открыли студенческий клуб выходного дня под названием «Кругозор». Его активистами и организаторами были очень талантливые и очень интересные люди: Алла Лаптева, Роза Темиркулова, Саша Бондаренко и многие-многие другие. Многие из них стали кандидатами и докторами медицинских наук, руководителями кафедр и клиник.
Помню, как на первое заседание нашего клуба, несмотря на рекламу и яркое объявление, пришли первые тринадцать человек. Мы провели нашу первую встречу, которая очень понравилась участникам, и договорились, что каждый из присутствующих в сле-дующее воскресенье придет со своим лучшим другом. Так очень скоро наш студенческий клуб стал столь популярен, что актовый зал не вмещал всех желающих присутствовать и участвовать в этой работе. Часто мы приглашали на наши встречи интересных людей: писателей, композиторов, известных медиков. Одна из памятных встреч выпала на прибывшего из какой-то зарубежной командировки первого секретаря Обкома комсомола, который был наслышан о популярности нашего клуба и решил удостовериться, все ли действительно так: неужели студенты действительно добровольно приходят в таком большом количестве на эти воскресные встречи.
Секретарь Обкома комсомола пришел чуть раньше и был явно озадачен: в зале присутствовало студентов в количестве не более двух десятков. Мы его успокоили, сказав, что студенты у нас дисциплинированы и будут своевременно, что аудиторию порядка ста человек мы точно гарантируем. А пока мы предложили нашему гостю познакомиться с дневником воскресного клуба, где и ему предстоит оставить свои впечатления. Наш гость увлекся чтением, а когда поднял глаза в зал, то обнаружил, что там нет свободных мест, и был крайне удивлен не только количеством присутствующих, но и той тишиной, которая не была нарушена теми, кто заходил в зал, не привлекая внимания гостя.
Однажды нашим гостем был и наш ректор – профессор и очень уважаемый нами человек – Турегельды Шарманович Шарманов. Он прибыл из поездки по странам Востока и, обладая обширными знаниями и свежими впечатлениями об Арабском Востоке, он провел великолепную беседу. Его рассказ сопровождался показом памятных сувениров и фотографий, живой и яркой речью с элементами юмора и художественного чтения.
Знаменательной была встреча с посетившим наш город удивительным человеком-феноменом. Это был Юрий Горный. Я побывала на его сеансе, как это принято называть, «психологических опытов», сначала в клубе железнодорожников. Он поразил меня не только силой гипноза, демонстрируя сомнамбулу и все, что в таких случаях показывают на примерах людей, взятых из зала. Он продемонстрировал такую высокую тактильную чувствительность пальцев его руки, которая позволяла ему читать имена великих представителей культуры человечества, мысленно произносимых испытуемым. Эти имена можно было брать из любой эпохи периода до новой эры или нашего времени. Механизм прочтения мысленно произносимого имени, по мнению автора психологических опытов, был вроде бы и несложным. Как выяснилось из беседы, состоявшейся после сеанса, Юрий Горный осторожно прикладывал палец к месту на шее испытуемого в той точке, где находятся голосовые связки. Далее он интересовался профессией испытуемого, мог задать несколько дополнительных вопросов о том, к какому веку или к какому виду искусства или науки принадлежит имя, мысленно произносимое человеком, вышедшим на эксперимент, а затем безошибочно произносил это имя вслух.
Как объяснил сам Юрий Горный, он обладал способностью фотографического копирования любой видимой информации. Это для меня было невероятным открытием, это была память, сравнимая с памятью разве что компьютера. В его мозгу была закодирована вся история культуры человечества, а имена он читал, подсчитывая количество сокращений голосовых связок, определяя одновременно количество гласных и согласных в слове, чтобы отыскать нужное имя. По его мнению, механизм чте-ния был достаточно прост: нужно было только выяснить и уточнить, к какому времени до нашей или нашей эры и к какому виду культуры принадлежит мысленно произносимое имя.
Все это я узнала из беседы с Юрием Горным после сеанса в клубе железнодорожников, и, как выяснилось, сама наша беседа была явлением уникальным. Я подошла к нему, чтобы пригласить его, если это возможно, для встречи со студентами и преподавателями Актюбинского медицинского института. Он был достаточно молод, и я считала, что такая встреча будет ему интересна. Он действительно охотно согласился, и мы вместе вышли из клуба в ночной город. Случилось так, что мы долго ходили и беседовали. Он ответил на все интересующие меня вопросы относительно техники его удивительных опытов. А когда беседа подходила к концу, он вдруг остановился, помолчал и затем удивил меня вопросом, почему это он рассказал мне все то, о чем никогда и никому не рассказывал. Отвечая сам себе на этот вопрос, он пришел к выводу, что все это (то есть все, что он демонстрировал в своих опытах с людьми) я могу делать сама. – И мои способности – причина возникшей в нем откровенности.
Вот тут уж точно настало время моего невероятного удивления. Я рассмеялась, но он был уверен в истинности своего заключения.
Бесплатный сеанс Юрия Горного в медицинском институте состоялся, и наш удивительный гость оставил свой памятный отзыв об этой встрече.
 Надо сказать, что дневник студенческого клуба «Кругозор», к сожалению, был мной утерян, а точнее, этот дневник был украден кем-то из моих товарищей, уверенных в том, что я не смогу добровольно расстаться с этой тетрадью, называемой «Дневник заседаний клуба «Кругозор». Это случилось в период создания музея вуза, когда институту был присвоен статус «Актюбинская медицинская академия». А у меня осталась только надежда, что дневник был  взят в качестве экспоната для музея. (Я в это время оформляла документы об увольнении и уходу на пенсию)

Время шло, и было очень неспокойным: какие-то странные перемены начались в деловых отношениях студентов и преподавателей. Появились  какие-то непонятные коммерческие нотки в отношениях преподавателей и студентов  и, наконец, грянул государственный переворот 90-ых годов.

Забегая вперед, нужно сказать, что вскоре я оставила свой институт, уходя на пенсию после тридцати лет работы в этом вузе. Но работа в актюбинских вузах не прекратилась. Меня пригласили на ставку в Актюбинский филиал казахской юридической академии. Затем, когда, в связи с изменением программы обучения, у меня временно осталось только половина ставки, я получила право работать по совместительству в казахско-русском международном университете. Мне поручили так называемый «мастер-класс», где и продолжилась работа вплоть до времени нашего с мужем отъезда в Россию в 2002-ом году.
Короткая, но яркая жизнь нашего клуба «Кругозор» заверши-лась раньше - с моим отъездом в институт повышения квалификации в город Ростов-на-Дону. Случилось так, что оставить кому-то в наследство на пять месяцев моего отсутствия наш клуб не удалось. Правда, одна неудачная попытка найти временного руководителя нашего клуба была сделана.
Однажды, одна, очень заносчивая особа, (гордая своим происхождением из какого-то байского рода, относящаяся ко мне свысока и небрежно в сочетании с плохо скрываемой завистью), подошла, тем не менее, с просьбой дать ей рекомендацию для вступления в партию. Было такое впечатление, что она делает мне честь, принимая именно мою рекомендацию. – Я ответила, что сделаю это с удовольствием после возвращения из ИПК, если она сумеет возглавить работу клуба «Кругозор» в течение пяти месяцев моего отсутствия. Это и будет рассматриваться как положенный по уставу испытательный срок.
С этого момента неприязнь моей собеседницы превратилась в отчаянную и нескрываемую ненависть. Меня это ни мало не огорчало, т.к. эта особа желала водить дружбу только с «сильными мира сего», и я подозревала, что причиной обращения ко мне за рекомендацией было положение моего  мужа, который заведовал финансово-хозяйственным отделом Обкома партии. К тому же эта особа умела изощренно «втираться» в доверие. Возможно, именно отсутствие такого доверия с моей стороны и было причиной столь явной неприязни в отношении ко мне. И я понимаю, как сложно ей было обратиться за рекомендацией для вступления в партию. Постоянная зависть к каким-то, с ее точки зрения, незаслуженным успехам одних и притворная похвала в адрес других, были постоянными отличительными чертами состояния души моей недоброжелательницы. Она неоднократно посылала мне открыто нескрываемые проклятия, а я неоднократно предупреждала, что этого делать не следует, так как эти пожелания и проклятия по принципу «Бумеранга» вернуться обратно. – Печальным был тот факт, что ее злоба, очевидно, не только в мой адрес, обернулась для нее операцией раковой опухоли. Остается только надеяться, что к таким формам последствий я не могу иметь отношение, ибо никаких недобрых пожеланий в адрес моих недоброжелателей я никогда не посылала.

Работать в коллективе медицинского вуза было нелегко, но интересно. Во-первых, здесь была возможность постоянного научного роста через необыкновенно большую информацию о человеке и обществе. Во-вторых, даже из недостатков можно было извлекать положительные стороны: в обществе, где основная масса стремится к карьерному росту, меня спасало видимое всем отсутствие подобных претензий. Это давало возможность свободы деятельных отношений с товарищами по работе, как в личном плане, так и в вопросах выезда на научные конференции, семинары и прочие мероприятия. МетОда была проста: когда из национальных кадров послать на научную конференцию было некого, а я, русская, вроде бы не могла сде-лать погоды для науки в Казахстане, а если провалюсь как «недоучка», то и русской науке не будет урона. Видимо, действовали по принципу, однажды высказанному в сердцах нашим ректором: «Если не нашли умного казаха, - пошлите дурака русского, он не сделает погоды российской науке!».
Я соглашалась на любые предложения поездок на научные конференции, где можно было получать ценную информацию из первых уст, где личные встречи и контакты с людьми были выше всяких определений. Они давали пищу духовному миру, они обогащали душу. Правда, были случаи, когда в новых контактах с миром ученых у присутствующих возникало недоумение, почему у товарища, выступающего с докладом на международной конференции нет не только научных званий и статусов, но нет и публикаций по высказываемым взглядам и концепциям. А высказываемые мной взгляды и концепции, видимо, привлекали внимание слушателей: люди подходили в перерывах, желая познакомиться поближе и что-то почитать из высказанных тезисов. А читать было нечего: меня не печатали. Так уж складывалась моя научная жизнь в Казахстане. В центральных журналах иногда выходили статейки, но в основном по вопросам научно-практической деятельности автора, его деятельности в системе «общественной работы»: в частности по клубу «Кру-гозор», по Школе молодого лектора, по работе Факультета общественных профессий в качестве обмена опытом. Даже после защиты диссертации мне печататься не удавалось. Мешал один и тот же вопрос: где я беру материалы моих мыслей, если об этом нет данных у современной философии.
Правда, однажды книга «Истина, Добро и Красота в системе культуры» уже была принята к изданию в республиканском изда-тельстве «Казахстан». Но свершившаяся контрреволюция 90-ых годов ХХ века рассыпала семью народов Советского Союза на самостоятельные страны, и вопрос об издании книги был закрыт. Мне предложили дать материал в переводе на казахский язык, но это было невозможно, так как и на русском - материал понимался сложно. Было неясно, то ли я не умею высказать мысли четко, то ли марксистское направление переполнено невеждами, не имеющими возможности идти дальше в развитии теории, остановившись на догматическом уровне представителей так называемого «ортодоксального марксизма». (Возможно, было место и тому и другому). Мне предложили дать фрагмент моей работы в готовящийся сборник трудов в серии издательства «Казахстан». – Так вышла моя первая достойная внимания статья под названием «Мера человека – нравственность». (Человек в мире и мир человека. Алма-Ата. Изд. «Казахстан». 1992. С. 69-92.)  А издание книги мне обещали, если она будет переведена на казахский язык. Это можно было бы ожидать как настоящего чуда, на что я не рассчитывала.

Но чудеса все-таки случались, сопровождая меня неожидан-ными встречами и событиями. Я продолжала надеяться и действо-вать, искать путей к людям, их душам.
Вероятно, нужно сказать, что в период между тридцатью и сорока годами моего возраста я стала обнаруживать, что у меня действительно проявляются некоторые варианты возможностей, предсказанных Юрием Горным. А может быть, они проявлялись и раньше, но не так ярко, или я не знала о них, считая, что это свойственно всем людям, а чаще полагая, что реакции людей на мои мысленные или чувственные состояния духа – просто результат их собственного доброго отношения. Или, наоборот, мое доброе отношение помогает людям избавиться от страданий больного духа – негативного состояния чувств. Я считала, что снятие всяких напряжений - это результат силы слова, которое способно и лечить, и ранить, может и убить, и воскресить от обморока, от испуга, может снять боль силой сочувствия, иногда прикосновения. Но явно это проявилось однажды и вдруг, когда я провожала приятельницу, и вышла во двор нашего дома.
Во дворе гулял молодой папаша (муж моей бывшей студентки) с младенцем на руках. Ребенок кричал безостановочно, но ни отец и никто другой не принимали никаких мер, чтобы успокоить младенца. Это состояние крика, оказывается, было привычным, и родители вроде бы смирились с тем, что врачи не могут помочь. Как выяснилось позже, ребенок уже накричал грыжу.
Когда я возвращалась домой, ребенок все еще кричал. Я по-просила отца дать мне кроху, чтобы попытаться его успокоить. Отец, (муж моей бывшей студентки – уже практикующего врача), согласился. Я сказала, что уйду с ребенком за дом, где глухой переулок, и попрошу, чтобы ко мне никто не подходил. – Очень скоро ребенок у меня замолчал, и сразу из дома выбежали его мать, бабушка, прабабушка и больной дед со страхом в глазах и с вопросами: «Что случилось? – Уронил? Убил?…»
Молодой отец слово сдержал: нас никто не побеспокоил. А мне еще долго пришлось гулять с младенцем, успокаивая его рукой и голосом, так как он судорожно вздрагивал, как бы икая. Дело было осенью, и я помню, что устала и замерзла, так как была легко одета и в домашних тапочках.
Через некоторое время я вернула родителям спящего Алешу Башмакова. Время было вечернее, и я попросила его не беспокоить: возможно, ребенок поспит до утра и потом будет спокойней.
А ребенок и вовсе перестал плакать, а потом и грыжа рассосалась.
Все вошло в свою колею событий, и я бы, возможно, не вспомнила об этом случае, но вокруг него началась «суета сует». Прабабушка младенца – женщина верующая (к тому же, староверка - человек необщительный) стала постоянно подниматься на третий этаж нашего соседнего подъезда, чтобы и нас с мужем подвезти на дачу, когда они ехали работать на земле. А через некоторое время моя бывшая студентка, а ныне врач, одарила меня странным визитом: прошел достаточный срок со дня нашего сеанса (три четверти учебы в школе). Была весна. И моя гостья принесла дорогой подарок – путевку в пионерский лагерь Артек для моей младшей дочки.
Галинка выехать в Артек не могла по многим причинам, а я долго не могла понять, почему мне упорно хотят вручить путевку как подарок. А когда, наконец, ситуация прояснилась, я сказала, что за такое, с позволения сказать, «лечение» ее сынишки нельзя платить материальными ценностями, а нужно ей самой (врачу) передать доброе тому, кто действительно нуждается в отдыхе и лечении и достоин за отличную учебу получить путевку и оздоровиться на всесоюзной здравнице Артек. (Таковы были официально оговоренные условия для выдачи таких путевок.) В противном случае, как я неосторожно выразилась, может вернуться к ребенку моей доброжелательницы то состояние, от которого с таким трудом удалось избавиться. - Я, видимо, напугала мою гостью. И моя бывшая студентка бежала в панике.
Но с этого случая и всегда в дальнейшем, я была убеждена, что субъект так называемого «лечения» - это не я и не моя сила: это какая-то могучая природная сила, какая-то сила Мирового духа, способная действовать через меня. - Более того, эта сила не всегда во мне присутствует, но, когда бывает необходимость моего вмешательства в экстремальную ситуацию, во мне просыпается сигнал: кончики пальцев рук начинают как-то покалывать что ли или требовать их помассировать. И в этот момент внешние обстоятельства начинают мне подчиняться, я не испытываю сопротивления. Но всякий раз, когда я ощущаю возможность или необходимость помочь людям, я понимаю, что во мне работает какая-то более могучая сила, чем я сама. Она через меня помогает одолеть трудности. Такие моменты неоднократно сопровождали меня в период моей работы в медицинском институте, в период учебы на курсах повышения квалификации в Ростове-на-Дону и в Алма-Ате. Некоторые фрагменты о том, как это происходило, я попытаюсь изложить, касаясь событий, происходящих в период нашей жизни и работы в Казахстане.

Довольно скоро – уже на втором году моей работы на кафедре философии в качестве преподавателя – в ректорат, а потом и выше, стала поступать информация о том, что я не специалист и не имею права вести занятия по философии. (В то время с преподаванием философии, как дисциплины идеологической, было очень строго, и кафедра пережила не одну неприятную проверку комиссий, прибывающих в ответ на поступающую информацию).
Новый ректор – профессор Турегельды Шарманович Шарманов, - человек широкой эрудиции, оригинального ума и таланта, сочетающего в манерах поведения и во взглядах на жизнь и культуру какое-то изящное единство элементов Востока и Запада, принимал решения сам. – И вдруг, без всяких предупреждений, он посетил мои занятия, а затем в товарищеской беседе сказал, что мне нужно выехать в институт повышения квалификации, сдать экзамены кандидатского минимума, чтобы прекратить всякие разговоры о профес-сионализме. Случилось так, что после такого личного знакомства он пару раз при встрече деликатно брал меня под руку, чтобы, беседуя, прогуляться, по территории института. Этого оказалось достаточно, чтобы все сослуживцы начали вежливо со мной здороваться и мило улыбаться. Это было забавно.
В ожидании путевки для выезда в ИПК я сдала экзамен по английскому языку в комиссии нашего института. А Турегельды Шарманович до моего выезда в Институт повышения квалификации преподнес мне еще один приятный, но и неожиданный сюрприз.
Однажды во время занятий ко мне постучала преподаватель одной из кафедр, чтобы вручить приглашение на вечер в студенческом общежитии. Я поинтересовалась, что ожидают от меня на этом вечере и не будет ли неприятности, если я, по при-чине нездоровья, не приду. Преподавательница как-то неестественно засмущалась, сказав, что ей только поручили передать приглашение. Так я осталась в легком недоумении, и, выйдя на перерыв, поделилась с заведующей нашим методическим кабинетом таким необычным вручением приглашения на студенческий вечер. (Вроде бы, на студенческий вечер обычно приглашают студенты и говорят о том, чего ожидают от приглашенного) – Заведующая методическим кабинетом взяла открытку с приглашением, и все прояснилось: «Ольга Михай-ловна! А Вы могли бы обратить внимание на то, какая кафедра проводит вечер?» Как выяснилось, это была кафедра фармакологии, заведовал которой наш ректор – и, следовательно, явиться на студенческий вечер нужно было непременно.
В общежитие я пришла чуть раньше работников кафедры. Студенты оживленно расставляли по столикам легкое угощение из печенья и бутылок лимонада и минеральной воды. Мне радостно сообщили, что сегодня вечер необычный, что отмечают день рождения именинников. «А Вы, случайно, не именинник?», - спросили меня, и я с легкостью ответила, что нет.
Прошло несколько минут, а, может быть, всего минута, как я сообразила, что идет месяц март, что сегодня суббота и что совсем не важно, что она не выпала на 18-ое число – день моего рождения. Легкое смятение, и я, было, двинулась к входной двери для выхода и «побега». - Прямо в дверях я столкнулась с ректором. Он взял меня под руку и провел за свой столик, сопровождая общение приятно уважительной беседой.
Выяснилось, что в зале есть еще один «новорожденный» – кажется, лаборант кафедры, (мне плохо вспоминается в силу столь неожиданного оборота событий). На вечере был концерт силами студентов и преподавателей, где что-то поздравительное звучало в репертуаре. А затем начались вопросы в мой адрес (что-то вроде интервью). Их содержания я не помню, но центральным был вопрос о самом счастливом дне моей жизни. Я ответила, что счастье каждый понимает по-своему, ибо как сказал поэт Эдуард Асадов,
Счастье бывает просто
Очень разного роста –
От кочки и до Казбека,
Зависит от человека.
А мое представление о счастье складывается из сотен мгновений счастливых минут общения с миром природы, животных и приятных людей, о чем очень точно сказала поэтесса Вероника Тушнова:
Ты когда-нибудь плыл по широкой воде,
Обнимающей плотно и бережно тело.
И чтоб чайка в то время над морем летела,
Чтобы облако таяло в высоте?
Ты когда-нибудь в зной добредал до ручья,
Что коряги и камни обжигает, журча,
Что огромные камни толкает и лижет
И на мох серебристые шарики нижет?
Ты когда-нибудь после очень долгой разлуки
Согревал свое сердце о милые руки?
Ты когда-нибудь слышал в полутьме, в полусне
Дребезжащий по крышам первый дождь по весне?
И ребячья ручонка тебя обнимала?
И большая удача в работе бывала? –
Если да? - Я почти согласиться готова –
Счастлив ты! Но ответь на последний вопрос –
Ты когда-нибудь сделал счастливым - другого?
Ты молчишь? – Так прости мне жестокое слово –
Счастья в жизни узнать тебе не привелось!
Интервью ректору так понравилось, что он высказал сожале-ние, что не пригласил телевиденье. Я же принимала все происходящее не столько как внимание к своей персоне, сколько как желание утвердить добрые отношения с моим мужем – заведующим финансово-хозяйственным отделом Актюбинского ОК КПСС.
Далее было приглашение на тур вальса, где поступил вопрос, нравится ли мне, как справляется день моего рождения? И я честно ответила, что такое тонкое внимание не может кому-либо не нравиться, но оно требует ответственности. И чтобы теперь не породить нежелательных толков, Вам придется ежемесячно давать в институте подобные вечера. Ведь новорожденных каждый месяц достаточно, есть и кафедры (их более сорока), и каждая может позволить себе роскошь подобных поздравлений.
Все закончилось тем, что меня отправили домой на персональной машине ректора, а тема продолжения не имела, хотя и было сказано, что двери кабинета ректора всегда для меня открыты.

Работа в медицинском институте осложнялась огромным числом общественно-политических нагрузок. Видимо, причиной загруженности было мое партийное прошлое – работа в горкоме партии. С приходом в вуз меня сразу же избрали в партком на должность заместителя секретаря по идеологическим вопросам. Кроме того, я несла ношу руководителя школы молодого лектора, декана факультета общественных профессий, была лектором общества «Знание», а чуть позднее и внештатным лектором Областного комитета партии. Еще мне была поручена работа председателя научно-методического совета областной системы комсомольского политпросвещения. Частыми были и многие другие разовые поручения, как, например, подготовка и про-ведение одного из занятий школы вузовских кураторов сту-денческих групп по вопросу «О простых нормах нравственности в системе воспитания молодежи».
Простые нормы нравственности часто сталкивались с очень непростой диалектикой в системе отношений мужской и женской половины человека через простоту и сложность отношений души и тела, культуры и натуры. Эти вопросы, вероятно, приходится решать каждой женщине, и они достаточно сложны, чтобы мне удалось бы их обойти и в жизни, и в воспоминаниях, и в практике, и в теории. Но, не все сразу. Еще есть, о чем нельзя не сказать на этих страницах, чего нельзя утаить, если быть честным, а может быть и мужественным.
Работа в системе партийного и комсомольского политпросвещения, а тем более – внештатного лектора Обкома партии, требовала дополнительной подготовки с выездом на семинары в центр. И тут, на этом уровне мне случилось встретиться с вариантом в отношении с мужской половинкой человека в таком своеобразном стиле, который, как мне казалось, невозможен в общении на столь высоком уровне. А, как выяснилось позднее, на этом уровне оказалось все значительно проще и не подлежит контролю со сторны.
Пропагандистам и лекторам, работающим в системе политического просвещения, иногда предстояло выезжать в ЦК партии Казахстана или даже на соответствующие курсы в Москву для получения свежей информации по внутренним и междуна-родным вопросам и проблемам. Такие командировки были нормой партийно-политической и пропагандистской работы партии с населением.
На одном из таких семинаров рядом со мной в аудитории сидел очень серьезный, положительный, внешне достаточно привлекательный, молодой мужчина, с которым изредка мы перекидывались репликами на темы дня и материалов, даваемых лектором. И вдруг, совсем неожиданно, передо мной - и на листке в моей тетради, (эти листки я вырвала, и они сохранились вне конспектов лекций семинара) появились стихи, написанные рукой соседа, карандашом:
Хочу!
Хочу быть сильным,
Хочу быть смелым, -
Из пышных гроздьев
Венки сплетать!
Хочу упиться
Роскошным телом,
Хочу одежды с тебя сорвать!
Хочу я зноя атласной груди –
Мы два желанья в одно сольем.
Уйдите боги! Уйдите люди!
Мне сладко с нею побыть вдвоем.
Пусть завтра будет
И мрак и холод,
Сегодня сердце
Отдам лучу!
Я буду счастлив, я буду молод,
Я  буду  дерзок, - я так хочу!
Что это? Скольких женщин и девушек уже «сшибали с ног» такими стихами?! Какие чувства хотел мой сосед у меня вызвать? Какое смятение породить? Я ведь выглядела достаточно юно и не вызывала, очевидно, сомнений в ожидаемой реакции хотя бы смущения, – ведь мой собеседник не мог знать, какую школу воспитания чувств я получила в лице театра и народного артиста Давыдова. Вероятно, и профессия психолога тоже имела значение.
Моя реакция позволяет сегодня оценить всю весомость вло-женных в меня качеств усилиями моих воспитателей и моего любимого наставника и «второго отца» – Петра Семеновича Давыдова. Видимо, и театр, и университет с его программой чте-ния Боккачо и Мопоссана тоже играли роль воспитателей. - Нет! Мое сердце не дрогнуло. Только легкое недоумение было ответом. И первой реакцией было желание узнать, чьи это стихи? Мелькали имена Северянина, Надсона, Апухтина ИЛИ… Ответом было «ИЛИ», он просто подписался под стихами. - Скажу честно, моя традиция отвечать своими рифмами – не сработала.- Видимо, все-таки смятение чувств имело место быть. - И еще было бы не честно не сказать, что в этих стихах я почувствовала что-то тайно приятное. И можно было бы сказать «Спасибо. Но я не хочу» Увы! Моя ответная реплика была только из четырех последних слов - «А я не хочу!». Она способствовала появлению еще двух реплик – моего собеседника и моей:
«Среди твоих бровей давно
Мне заблудиться суждено.
Глаза виновны, а не сердце,
Так почему ж наказано оно?
(Казахский фольклор)
А мне помог М.Ю.Лермонтов. Я ответила:
Что страсти?
Ведь рано иль поздно
Их сладкий недуг
Исчезнет при слове рассудка!
И жизнь, как посмотришь
С холодным вниманьем вокруг, –
Такая пустая и глупая шутка.
Таким диалогом закончился разговор с моим случайным собеседником. А память сохранила не только содержательную сторону беседы. Нужно признаться, мне было приятно сознавать, что я могла вызывать столь яркие и сложные чувства в столь дерзком, но и талантливом изложении их содержания. (Слабость женская!) – А ведь нет  оснований считать, что это не был шаг опытного любовника. А неопытный не рискнул бы так откровенно объясниться. В этом человеке, видимо, крепко спаяны культура и натура, дух и материя, и он умеет их содержать в рамках собственной меры человека – в рамках на грани моральной нормы.
Могу только добавить: я была удовлетворена, что диалог на этом завершился. Мой собеседник был достаточно воспитан, чтобы не быть навязчивым или пошлым. Он был на высоте! А для меня эта встреча была своеобразным «экзаменом» в филологии, который я завалила. Смешно и стыдно: вскоре я выяснила, что автор этого «Хочу!» - Константин Бальмонт, а я – филолог – оказалась не на уровне. И теперь – не догнать, не вернуть, не оправдаться. – Живи и помни!

Ныне, когда я, надеюсь, располагаю большей зрелостью, когда более поздние раздумья посещают мою седую голову, я благодарна своей юности за то, что она оставила память и об интересных встречах и более сложных ситуациях, из которых две половинки «человека» могут находить и находят трудный, но прекрасный выход из создавшихся положений. Жизнь послала мне и другие испытания в отношении со второй половиной «человека» - другие и по сложности, и по содержанию, и по длительности времени испытания чувств и морального духа.

Речь пойдет о том, что, однажды, вопреки моей воли и моего отказа в поступившей просьбе от еще маленьких дочек, в нашей семье поселился человек неожиданного характера, труда и творчества. Это был молодой парень потрясающе прекрасной внешности, нестандартного поведения и удивительной изобретательности в достижении поставленных целей. Это был красавец почти двухметрового роста, вероятно, не имевший отказа со стороны женщин, не сомневающийся в своих возможно-стях очаровывать и завоевывать тела и души, чтобы потом их без жалости бросать, перекидываясь на новые объекты увлечений. Это был человек с высоким образованием и достаточно высоким эстетически развитым чувством жизни, прекрасного атлетического сложения и многих других внешних и внутренних достоинств. Ситуация вокруг него на улицах города складывалась так, как можно выразить словами дедушки Крылова: «По улицам слона водили». Но наш «слон» горделиво ходил сам. Он прибыл в Актюбинск с московским цирком «Шапито» в качестве борца на арене цирка, но с отчаянной мечтой стать дрессировщиком груп-пы хищников. – Смешная ирония судьбы: его форма была лишь способом добывания средств  для безбедного существования, а его содержание было, очевидно, его глубокой тайной, которую он мог, когда захочет, чуть приоткрыть для избранных. Была у него и какая-то таинственная сила власти над людьми.

Случилось так, что в дождливый и слякотный день я вернулась после лекции из университета марксизма-ленинизма в достаточно позднее время – в двенадцатом часу ночи. В семье никто не спал. В прихожей стояли два невообразимо больших чемодана, принесенных, как выяснилось, не хозяином, а его друзьями-борцами. А в зале сидели мои доченьки-школьницы, уговорившие доброго папку принять человека, которому негде жить. А папка наш стоял у окна, несколько смущенно улыбаясь, и встретил мой вопрошающий взгляд словами, отдающими право окончательного решения – мне.
- Ну да, конечно, Вы все добрые и хорошие, «белые и пуши-стые», а я сейчас возьму эти чемоданы и вашего двухметрового гостя за шиворот и выгоню ночью под дождь и в слякоть.

Так в нашей семье на удивление соседям и знакомым поселился на достаточно длительный срок неожиданный гость с далеко идущими планами. – Можно не говорить обо всех сложностях его пребывания. Достаточно сказать, что он очаровал мою свекровь, что он починил в доме все неисправности, что он не уставал хвалить все блюда, которыми наша матушка его угощала, что он мог, по какой-то необходимости, поднять ее, как пушинку, чтобы поставить на стул и снять обратно. В целом, его пребывание было причиной достаточно сложного беспокойства мужа, постоянно задерживающегося на работе и часто пребы-вающего в командировках.
Мои отношения к гостю были достаточно простыми и сложными одновременно. А для гостя его пребывание в нашем доме было ярким примером того, что одиночество, испытываемое телом, которому не дано привычное «благо», может обернуться торжеством духа, получившего в данном случае необычную, но неожиданно прекрасную форму выражения.
В один из последних дней перед отъездом, наш гость – Анд-рей Винник подарил мне маленький сборник стихов Александра Сазонова с дарственной надписью и недвусмысленным содержанием одного из стихотворений:


Взрослым нельзя без ласки,
Как детям нельзя без ласки.
Ты неожиданной лаской
В. жизни моей была.
Это, как в старой сказке,
В доброй хорошей сказке,
Фея явилась в сказку
И навсегда ушла
Я на тебя в обиде,
В такой жестокой обиде,
Что за нее обидеть
Часто готов тебя.
Я не хотел тебя видеть,
Я не хочу тебя видеть.
И вот не могу не видеть
Сильней и сильней любя.
Не мною ты нынче дышишь,
Но рядом живешь и дышишь.
За то, что живешь и дышишь
Я благодарен судьбе.
А жаль, что меня не слышишь,…
А может быть, сердцем слышишь!
Ты, несомненно, слышишь…
Эти стихи - тебе!
Необходимо было ответить на столь тонкий вариант расставания с несбывшимися надеждами. Я «утешила» моего гостя, сказав, что он не скоро меня забудет, ибо я не останусь в его коллекции очередной фотографией победы. Но это не помешает, а, может быть, поможет не только памяти. - Я постараюсь дать Вам равноценный сувенир – либо тоже сборником стихов со стихотворением «ответа», либо моей записной книжкой, на которую Вы давно «положили глаз», в которую я давно выписываю необходимые мне для лекционной работы стихи.
- Он выбрал записную книжку. Там на первой странице были стихи Андрея Дементьева, которыми я и хотела ответить на оригинальный оборот событий:
Есть праздники, что навсегда с тобой:
Красивый человек, любимый город,
Иль где-нибудь на севере – собор,
Иль где-то далеко на юге – горы.
К ним прикипела намертво душа,
К ним рвешься из житейской суматохи…
И пусть твои дела сегодня плохи, -
Жизнь все равно, я знаю, хороша.

Не говорите «Далеко до гор»,
Они со мною на одной планете.
И где-то смотрит в озеро собор,
И есть красивый человек на свете.
Сознанье этого сильней, чем боль, -
Спасибо праздникам, что навсегда с тобой!
В таких или похожих ситуациях, казалось, меня сопровождало и хранило мое проведение, постоянно опекала чья-то добрая рука - невидимая и загадочная, часто мистически тайная. Под такой невидимой опекой я достаточно поиграла с мужской половиной «человека» в нематериальную игру под названием «кошки-мышки». Эта игра проявлялась как-то невзначай, между делами и увлечениями, библиотеками и музеями, театром и лекциями в университете марксизма-ленинизма, работой и отдыхом. При всех неожиданных поворотах чувства я старалась не совершить поступка, о котором могу сожа-леть, или который может быть предательством себя самой, своим установкам жизни, своим принципам, идеалам. Но и такой вариант отношений, с точки зрения религии, очевидно, является грешным.

Вернемся с небес на почву текущих дел, в которых проблема «он и она» постоянно имеет место и далеко не всегда привлекательное эстетически. На этом – казахстанском этапе моей жизни и судьбы мне неоднократно случалось испытать моменты сложных отношений двух половинок человека в повседневной жизни и работе. Мне не раз случалось проверить, смогу ли я забыть свою детскую клятву - мстить за оскорбленных и покинутых, обманутых женщин. (А наблюдать неуважительное или даже легкое похотливое отношение к женщине, к сожалению, приходилось видеть не редко.)
Я каждый раз убеждалась, что не зря давала себе зарок «от-мщения» и училась этому из книг и назиданий старших и мудрых мира сего. Но я не помнила про «аз воздам». Это приходит в голову теперь.
Отношения с мужественной половиной человека мне нравилось превращать в литературную игру, но деловые отношения не всегда позволяли такой вариант. Иногда это были достаточно серьезные ситуации и не только моей жизни и судьбы.

Таковыми были обстоятельства в период работы на кафедре философии Актюбинского медицинского института, где проявились отношения не только личностные, но производственно-профессиональные.
После проверки очередной комиссии, прибывшей по очередной жалобе с представителем товарища из ЦК КПСС и очередного положительного отзыва в мой адрес, у меня поинтересовались, куда бы я хотела выехать для учебы в институте повышения квалификации, чтобы одновременно сдать экзамены кандидатского минимума. И будучи абсолютно несведущей в наличии школ и направлений современного философского общества, я выбрала родной Ташкент, пытаясь соединить полезное  с  приятным.
Я ошибалась в главном – в необходимости наиболее серьезного испытания своих интеллектуальных сил. Но мое проведение было мудрым и предоставило мне возможность окунуться в самую сложную структуру философского знания – в школу высоких гносеологических поисков и систем. - Таковой была философская школа Ростова-на-Дону, стоящая как-то особняком от «сотоварищей» Москвы и Ленинграда, но имеющая чувство собственного достоинства и высокого уровня порядочности в системе отношений как просто субъектов, так и субъектов философского Олимпа. Москва и Ленинград смотрели на Ростов-на-Дону несколько высокомерно как на провинцию, которая  отваживается  спорить с центром.
Вызов пришел в ИПК Ростова-на-Дону. И этот город с его университетом и философским факультетом стал для меня эпохой биографии и жизни души. Шла вторая половина 1971 года.
РОСТОВ-НА-ДОНУ – I
Институт повышения квалификации
где по-новому были поняты слова Сократа:

«Я знаю, что ничего не знаю»

Мой выезд в ИПК Ростова-на-Дону добавлял сложностей, требуя помнить о внимании к семье, которую я должна была оставить на целых пять месяцев обучения в институте повышения квалификации (ИПК). Заботы о доме и о детях, которые учились в пятом и шестом классах, ложились дополнительным грузом на плечи свекрови. Благо, что учебную работу дети умели выполнять самостоятельно.
Свекровь не возражала против моей командировки: думаю, в какой-то степени ей хотелось пожить с сыном и любимыми внука-ми, ощущая себя полной хозяйкой большого дома. Жизненных сил у нее еще было достаточно, к тому же эти заботы должны были несколько снизить душевную боль и тяжелые мысли о потере любимого и очень    тяжело  больного  мужа. Ведь она много лет жила одной заботой о нем, и времени свободного, можно сказать, не было. А с его уходом образовалась глубокая пропасть: вакуум забот и тяжелая, во всех отношениях сложная жизнь своеобразного одиночества в семье формально близких, но фактически всегда занятых работой и своей еще молодой и энергичной жизнью детей и внуков, до которых прежде руки не доходили в заботах о прикованном к постели муже. Думаю, что в те годы мы не понимали этих ее душевных сложностей. Это осознание могло прийти только со временем. – А тогда вопрос о моей поездке на курсы повышения квалификации был решен положительно и с участием мнений моей свекрови, которую с самого начала, по ее просьбе, я называла мамой.

Поездом или самолетом, в Ростов-на-Дону нужно было доби-раться с пересадкой через Москву. Но мы тогда еще жили и работали при Советской власти, при социализме, и выезд на повышение квалификации был полностью оплачен государством, которое было заинтересовано в обеспечении идеологической работы грамотными специалистами: у меня сохранялась заработная плата и еще выдавалась стипендия по месту учебы. Билет на самолет также оплатил институт.
Учеба в ИПК при философском факультете Ростовского государственного университета была праздником, длившемся целых пять месяцев. (Тогда мы опрометчиво шутили, что это институт, где мы удовлетворяем личное любопытство за го-сударственный счет).
Мой первый выезд в институт повышения квалификации при философском факультете университета был насыщен достаточно сильными впечатлениями о многих событиях, довольно плотно за-полнивших мою жизнь в Ростове-на-Дону.
Ростовская философская школа - одна из сильнейших в Советском Союзе - приняла меня благосклонно. Нагрузка была солидная, но мною была выполнена программа курса обучения и сданы все три кандидатских экзамена по философии. Общение с профессорско-преподавательским составом, совершенно удивительные и симпатичные товарищи по учебе, право выезда на свидание с семьей в праздничные дни 7-го ноября и наступления Нового года – все было радостью бытия и познания. Все мы, взрослые люди, чувствовали себя снова студентами. К этому располагали и образ жизни, и учеба, и шаловливые настроения слушателей, вырвавшихся из строгих уз расписания жизни между семьей и вузом, между своими и вузовскими детьми, - расписания, отягченного обязанностями и строгими нормами учебной программы, несущей идеологическую нагрузку.
Все мы - слушатели курсов повышения квалификации - были очень разными. Отношение к учебе тоже было очень разным: от чрезмерно серьезного и напряженного - у молодых и тех, кто собирает материалы для будущей диссертации, - до легкомыс-ленно-небрежного у товарищей, испытанных опытом работы в вузе.
Мой первый выезд в ИПК был плотно заполнен занятиями в библиотеке, бесконечным конспектированием то материалов для подготовки текстов лекции и методической разработки семинарского занятия, то написанием теоретического доклада, то чтением первоисточников, необходимых для сдачи кандидатского минимума. Я чувствовала себя как истосковавшийся по любимой работе человек. Но мое желание сдать все три экзамена кандидатского минимума по философии вызвало откровенное недоумение со стороны заведующего кафедрой философии: ведь я не имела базового философского образования, а значит, по убеждению ростовских светил, и необходимого минимума знаний по курсу философии. Люди сведущие и входящие в состав экзаменационной комиссии мне отвечали, что примеров сдачи всех трех экзаменов кандидатского минимума в течение одного заезда на учебу в ИПК у них еще не было.
Но наш поток отличился. Ко мне присоединился участник Великой Отечественной войны – преподаватель философии Смоленского медицинского института – П.С.Никитин. И мы вдвоем справились с программой и уехали домой с полным набором кандидатского минимума, готовые к работе над диссертацией
Я не помню тему своего первого теоретического доклада, - возможно, его и не было: такое впечатление у меня сегодня. Зато, я была твердо уверена, что руководитель теоретического семинара проверяет меня «на вшивость»: ростовчане желали знать мое мировоззрение и предварительный багаж знаний. Проверяли его на достаточно известных, но сомнительных авторах книг из других философских школ. Этот экзамен я тоже выдержала но, уезжая из Ростова, осталась без предварительной темы будущей диссертации. Ориентир я держала на проблемы Истины, Добра и Красоты, но этот вариант был слишком широк, его необходимо было сузить. Эту работу мне было необходимо выполнить дома – в период между первым и вторым очередным плановым выездом на повышение квалификации. Вызов мне был обещан самим ростовским вузом. Запроса моего института не потребуется.
Надо сказать, что учились мы у замечательных людей – патрио- тов своего дела и мыслителей оригинального толка. Достаточно назвать старейшего и мудрого главу философского общества Ростова-на-Дону – профессора Артавазда Михайловича Минасяна, охватившего своим оригинальным виденьем всю историю философской мысли и читающим свой курс как событие, означенное не только единством чувственного и разумного в изложении, но и большого пафоса в преподнесении материала – часто спорного, но всегда убедительно отстаиваемого. (Об этом замечательном человеке еще пойдет речь впереди).
Курс зарубежной – так называемой «буржуазной философии», грешной своими идеалистическими взглядами, читала нам совершенно оригинальная дама – ФЕДОРЮК. Она знала европейские языки и читала философские работы Запада в подлиннике, тогда как нам они не были доступны и в переводах, а были только представляемы статьями в журналах под общей характеристикой «Критика буржуазной философии». Эта замечательная женщина давала нам такие сведенья и так оригинально, что ей можно было простить (и все прощали) ее самые невероятные фантазии больного воображения ее параллельной внутренней жизни. - Главная ее странность заключалась в том, что она не могла приходить на лекции к первой паре, потому что ей нужно было подать кофе в постель ее мужу – великому физику, с которым она объездила весь свет (и которого у нее никогда не было). И ей шли навстречу, ставя лекции в расписание согласно ее желания. Мы любили эти лекции.
Спец. курс по философии  Канта нам читал замечательный и не менее оригинальный философ – Вадим Полиенович Яковлев. Проникая в невероятные дебри кантовской мысли, он ее так лю-бил и так преподносил, что слушатели оставались зачарованными. Мы долго не могли высказать своих впечатлений от курса лекций, отвечая напряженным молчанием на просьбу лектора – дать свои впечатления и пожелания.
Я помню, что, после длительной паузы, и, вероятно, чувствуя ответственность парторга за длительное напряженное молчанье аудитории слушателей,  взяла слово и выразила глубокую нашу благодарность за столь красиво прочитанный курс, попросив простить нас за молчание как не очень сведущих «пловцов», способных только утонуть в глубинах кантовской философии.

Яркой, красивой и сдержанно скромной личностью был про-фессор Вячеслав Голованов, удивлявший сочетанием строгих вопросов исследования темы закона в философии и личного умения подойти к сложным проблемам с элементом легкого скепсиса. Он часто умел с легким элементом юмора обратиться к идеям своего товарища – профессора Минасяна, и никак его не обижая, заронить крупицу сомнения в гениальных догадках представленного нам его курса лекций. (Об этом еще пойдет речь впереди – в событиях на юбилейном выпускном вечере моего второго заезда на курсы повышения квалификации в Ростов-на-Дону.)

Заведовал кафедрой философии ИПК профессор (позднее - заслуженный деятель науки Российской федерации) Всеволод Евгеньевич Давидович. Это - человек, чьи личные достоинства и недостатки ярко проявлялись во  вне в диалектическом единстве кричащих противоположностей: удивительная память и широта интересов в мире науки и искусства как-то не сочетались с отсутствием глубины понимания того и другого. Но это не мешало ему быть широко известным и авторитетным представителем Ростовской философской школы. Его  память позволяла сохранять все, что издается и выпускается в мире философской и художественной литературы; он знал все точки зрения и взгляды, но на вопрос о его собственной точке зрения отвечал, что он еще ее не нашел.
Широта его эрудированности в мире литературы имела про-должение в невероятной осведомленности в частной жизни всех слушателей, как, впрочем, и всех преподавателей. Его отношение к женщине поражало своей небрежностью к личности, легкостью во мнениях и открытостью, граничащей с цинизмом. Его общительность сочеталась с безграничной дозволенностью. О нем ходили легенды, повествующие парадокс о том, что, имея так много женщин, он ни разу не развелся со своей женой. А сам он с гордостью и не без юмора сообщал своим собеседникам, что он – самый целомудренный из всех профессоров Ростова, ибо имеет только одну жену, с которой никогда не разводился. (Об этом человеке еще пойдет речь впереди), в моем втором и третьем  заезде на курсы повышения квалификации.

Лекции по курсу философии как методологии нам читал про-фессор Режабек Евгений Ярославович – человек богатого духовного мира и скромного и строгого в своем внешнем выражении. Он был моложе своих могучих соратников, и они явно недооценивали его принадлежности к их уровню, правда, никак этого вроде бы не проявляя вовне.
К нему в группу по работе над научными докладами и определили меня как специалиста с родственным исходным образованием по специальности «язык, логика и психология». Профессор Давидович, памятуя о том, что отделение логики и психологии было открыто в  СССР  при  университетах   в год нашего поступления и закрыто было с нашим окончанием вуза, сопроводил этот акт легкой иронией типа «вы с ним – друзья по несчастью».
С профессором Режабеком у меня установились очень доверительные отношения после того, как он проверил мое отношение к некоторым авторам книг, как я поняла позднее, не вписывающихся в мировоззрение философской школы Ростова-на-Дону. Так, после гласных и негласных проверок, я почувствовала, что была принята в систему ростовского философского мира - мира, наделенного доброй внимательностью к  вступающим в него и никак не реагирующего на теоретических противников и недоброжелателей, а часто и просто невежд, обходя их имена и работы молчанием. (С Евгением Ярославовичем Режабеком связана вся моя последующая судьба и жизнь в философии, соединившая нас и дружескими симпатиями). – Все эти имена будут объединены в новогодней шутке в период моего второго приезда в ростовский центр повышения квалификации преподавателей общественно-политических дисциплин.

В целом, я могла бы сказать, что в мой первый визит в Ростов-на-Дону я приехала собирать мудрость ростовской философской школы, родоначальником которой был замечательный человек с трагической судьбой подлинного философа – московский профессор Эвальд Васильевич Ильенков. На фоне пошатнувшегося отношения к Марксу и ортодоксальному марксизму, Ильенков оставался подлинным марксистом. Живя и работая в Москве, он не вписывался в рамки московской  жесткой идеологии, в чем и была его трагедия. Он был «чужой среди своих» и ушел из жизни, убитый духовными противниками. Но имя его осталось и останется в истории русской мысли.

Вероятно, нельзя не сказать о часах досуга и об отношениях неформального плана в течение нашего пребывания в Ростовском институте повышения квалификации. В этом - Юбилейном - заезде слушателей ИПК, - занимались только пять или шесть женщин, что, явно, огорчало мужчин. Наш быт был достаточно организованным заботами администрации. Ритуал питания в периоды обеденных перерывов проходил в ближайшей обкомовской столовой, имеющей высокий рейтинг у посетителей. Мы дружно после занятий шли в эту столовую, а после обеда наше время предполагалось отвести на самостоятельную работу по выполнению программы обучения.
Помещение нового здания общежития, куда нас переселили из старого общежития вскоре после приезда, позволяло проводить часы вечернего досуга в фойе с использованием технических средств для прослушивания музыкальных произведений и для возможности потанцевать. Стихи, песни, шутки были эстетической стороной общения, в которых, по причине повышенной  нагрузки по выполнению  учебной программы и подготовки к сдаче кандидатского минимума, я не участвовала.
Наши теоретические заботы и вхождение в философские аб-стракции неплохо сочетались с жизнью в художественных формах отражения. Искусство не оставляло своего спора с наукой в борьбе за овладение душами людей. И первое, что стало предметом отражения нашего сначала неустроенного быта, был наш приезд и первоначальное расселение в старом тесном здании общежития, далеко от места учебы. Новое здание общежития было готово к сдаче, и нас обещали скоро переселить. Этот факт нашел свое выражение в шуточном «Гимне» слушателей ИПК:
Я сказал родному городу «Пока!
Уезжаю на полгода в И-Пэ-Ка».
Этой новостью, как пулей, сражена,
Долго плакала любимая жена
Я приехал в развеселый град Ростов,
В общежитии сказали «Нет местов.
Потерпите, поживите вчетвером,
Скоро выстроим для Вас мы новый дом».
Как сказали, так и сделали для нас.
В новом доме проживаем мы сейчас.
Только жаль, что все кончается опять, -
Снова нужно чемоданы собирать.
Я скажу Ростову милому «Прощай!
Уезжаю от тебя в родимый край.
Но тебе я обещаю на века:
Никогда не позабуду И-Пэ-Ка».
Текст этого шуточного гимна был нам подарен нашим хорошим товарищем, имевшим еще и поэтические наклонности – Валентином Цветковым. К окончанию курса ИПК он подарил каждой из женщин рифмованные экспромты своего виденья наших характеров и его отношения к нам. Нас, женщин, было мало – «штучный товар», но это были симпатичные молодые начинающие преподаватели разных вузов и разных возрастов и характеров. К одной из них – Лиле – наш поэт и философ был как будто более внимательным, чем к остальным:
Мы с тобой стояли в коридоре,
Мыслью улетая высоко,
Но внезапно в философском споре
Ты смеялась звонко и легко.
Отчего ж тебе не рассмеяться
И не быть лукаво озорной,
На тебя приходится равняться
Старикам с почтенной сединой
Юная прекрасная богиня –
Рыжий пламень вьющихся волос…
Позови, и прошлое откинув,
За тобой я б кинулся в хаос.
Надо сказать, что не всем так повезло с посвящениями.
И получился такой диалог по этому поводу с одной из наших слушательниц. Она всегда на обед брала салат из моркови. Но ей тоже очень хотелось внимания поэта. И легкое совмещение характеристики девушки с ее любовью к моркови было выражено в стандартной рифме «любовь-морковь» не очень привлекательно. И тут же последовал краткий ответ Цветкову, но, увы! - с оттенком ревности:
Наш Валя эстетик известный
Что Ньютон, Вергилий, Пастер.
И так в ИПК интересно,
И Лиля живет в ССР.

Стихотворные посвящения Валентин Цветков подарил каждой из женщин.  Вероятно, нужно сказать, что мне был подарен акростих с заголовком «Элегия» и загадочным стихотворением на другой стороне  листка. Это выглядело так (читай по вертикали заглавные буквы):

                Элегия.
 Тебе не подарю я пышный мадригал,
 Исполненный любви и ласковых похвал –
        Художник слабый я, и в том моя беда,
       О чем бы ни писал, мне говорят всегда:
       Мон-Шер, мой дорогой, да вы почти талант,
       И стиль у Вас хорош, и ваш язык, шармант!
       Речам и похвалам не склонен верить я,
       Они, как водопад, сверкая и звеня,
       Вдаль с шумом убегут, таков у них удел.
       А я бы на обман поддаться не хотел.
      Обманывать себя иллюзией надежд –
      Мизерная судьба мечтательных невежд!       1971 г. ИПК.
      А на обороте стандартного листа было помещено еще одно,  как бы не относящееся ко мне, стихотворение, но под названием «Тебе»:
Прости меня за то, что не поэт,
Не баснописец, не прозаик я.
Таланта нет, и счастья тоже нет,
И мир постыл, и жизнь скучна моя.

Как серый холст, разматываю дни.
В потемках мыслей медленно брожу.
Лишь ты зажгла в душе моей огни,
В тебе одной я радость нахожу!

Так пусть же мир летит ко всем чертям,
Пусть треснет шар с названием «Земля»,
С тобой мы все разделим пополам,
И я скажу: отныне ты моя!
В.Цветков. 1971.. ИПК.
Я с грустью и сочувствием приняла этот двусторонне исписанный листок бумаги, и вспомнила своих любимых учеников – Валю и Ивана – пылкого поэта, готового, по мнению Вали, всех девочек одарить высокими рифмами с отчаянными чувствами восторга. (Валя тогда и спросила, можно ли за такого человека, как Иван, выйти замуж)

Здесь, в ИПК, жизнь столкнула меня с сыном великого М.Шолохова – Михаилом Михайловичем. Это очень замкнутый и необщительный человек, с честью несущий фамилию отца, что было совсем не просто. Именно фамилия и родство с великим от-цом, как он считал, привлекало к нему нежелательное внимание людей. Это нездоровое внимание – то любопытство, то желание иметь какую-то память контакта с «великим» - осложняло и делало непростыми отношения Михаила Михайловича с окружаю-щими.
Наши первые беседы с Мишей (после принятия членских партийных взносов) были о том, что я собиралась писать дипломную работу по теме «Психология творчества М.Шолохова». Миша считал, что его отец меня бы не принял, и хорошо, что тему заменили. Я же считала, что этого бы не случилось, если бы не финансовая сторона вопроса. Не помню, говорили ли мы еще о чем-то, когда однажды по причине указанной темы разговора он проводил меня до старого общежития. Думаю, что в дорогу до старого общежития повел его интерес к моей неприязни к Солженицину, так жестоко и непонятно зачем, (вероятно, только из зависти), оболгавшему Шолохова и его роман «Тихий Дон». Этот факт и подтолкнул меня к попытке писать диплом о творчестве Шолохова.
Общались мы очень мало. Только однажды по моей просьбе Миша пошел показать, где продается экземпляр подарочного издания «Донских рассказов», изданного книжечкой размером чуть больше спичечного коробка и, кажется, выпущенной всего в количестве 800 экземпляров. - «Кажется», потому что по приезде домой, у меня исчезла эта книжица при странных обстоятельствах, когда кандидат филологических наук попросила ее на несколько дней и унесла навсегда, сказав при этом, что не помнит, чтобы брала у меня эту дорогую мне память о Ростове. Это очень печальный факт, и я не хочу называть имени этой женщины, - это был слишком сильный моральный удар и по чувствам относительно к товарищу по работе, и по памяти о Ростове и ростовчанах.

Мой первый выезд в ИПК был достаточно плодотворным в смысле не только сдачи экзаменов кандидатского минимума и сбора необходимой литературы для будущей диссертации. - Мне посчастливилось иметь очень добрые беседы со всеми профессорами, консультации которых, как правило, не просто давались слушателям.
Одновременно нужно сказать, что, будучи парторгом (и в первый, и во второй заезды) я не уделяла достаточно внимания досугу наших слушателей. Но однажды  меня все-таки уговорили зайти на литературно-музыкальный вечер и попросили ответить на вопрос, почему я столь мало общительна в вопросах отдыха и досуга. Я ответила, что наряду с действительной занятостью работой по подготовке к сдаче экзаменов кандидатского минимума и сбором материалов для научной работы, есть и личные соображения о тонкостях сугубо личностных отношений в обществе. Они выражены стихотворением, подаренным мне однажды приятным собеседником, - стихотворением, которое внесет ясность в мое отношение к досугу и пониманию структуры всех попутных отношений. Ведь эти мгновения общения очень  своеобразны и часто выглядят так:
Когда себя бывает мало
И одиночество томит,
Я прихожу к тебе, усталый,
И принимаю бодрый вид.
Я говорю тебе про осень,
Про синь, про звезды, про луну,
Но ты мне доверяй не очень,
Когда я у тебя в плену.
Но ты меня не очень слушай,
А, просто слыша, просто знай,
Что по твою пришел я душу,
А ты ее не отдавай. –
Скажи, что где-нибудь забыла,
(Давай-ка лучше о другом), -
Иначе никакая сила
Не возвратит меня потом.


Мой первый выезд в ИПК подходил к завершению и должен был закончиться выпускным вечером нашего коллектива в ресто-ране «Интурист». После всех колючих реплик в адрес мужественной половины любознательных товарищей и их пристальных наблюдений за женщиной, которая никак не хотела выйти за пределы необходимой строгости (а мужики явно в это не склонны верить), я ничего доброго в общении на вечере не ожидала. Миша Шолохов вообще прийти не собирался и денег на ресторан не сдавал. А он был, пожалуй, единственной фигурой, с которой было бы приятно пообщаться и который, находясь рядом, мог бы обеспечить спокойный от нежелательных контактов вечер. И я попросила Мишу составить мне на вечере компанию. Он со-гласился.
Мы пришли и вошли в зал банкета чуточку с опозданием, когда все уже сидели за столом. Мы рассчитывали занять любое свободное место, без претензий. Но тут случилось неожиданное. - Оказалось, что мне было оставлено место между тамадой – профессором В.Е.Давидовичем - и профессором В.В.Журавлевым, читающим для нас лекции по проблемам духовной жизни общества. Я, вежливо прикладывая руку к сердцу, благодарила за внимание и указывала на наличие спутника. Но со мной упорно не соглашались. Миша посчитал, что наш диалог жестами затянулся и уже принимает неловкое положение. Он предложил идти по приглашению, а сам, как он сказал, «с моего разрешения», позволит себе уйти с вечера. Пришлось согласиться, хоть и было очень неловко. Михаил Михайлович, как мне показалось, принял этот факт как-то совсем просто и безбо-лезненно. (Мне было досадно и действительно неловко).
Так, неожиданно, я оказалась почти изолированной от нежелательных контактов с некоторыми представителями мужской половины слушателей ИПК. Далее было застолье, приятные беседы с соседями справа и слева, а затем два тура вальса с моими столь неожиданными собеседниками; и я помню, что благополучно вместе с нашей группой теоретического семинара (с кем сложились хорошие товарищеские отношения) мы отправились в общежитие. Похоже, все прошло без лишних колкостей, которых я опасалась, и для которых на вечере не оказалось ни места, ни времени. Но одна реплика все-таки догнала меня на финише.
Я уже была рядом с дверью своей комнаты, когда услышала: «Мы-то думаем, что это она такая неприступная? А она ниже про-фессора не опускается!» - В ответ я бросила, не глядя: «Да утонуть, - так не в болоте!», - и закрыла за собой дверь.
Казалось, все позади, и мы завтра отправляемся в аэропорт. Но я ошибалась. У меня в Ростовском ИПК, оказывается, еще не все закончилось. Утром было приглашение всех на завершающую беседу с заведующим кафедрой, который хотел услышать наши впечатления о пребывании на курсах повышения квалификации и собрать пожелания на будущее. Нас приглашали индивидуально.
Беседа была достаточно короткой. Я поблагодарила за очень интересные курсы лекций и возможность сдачи кандидатского минимума, за прекрасный быт и возможность посещения библиотек Ростова-на-Дону. А когда я уже встала, чтобы попрощаться, - вдруг, беседа перешла на неформальный лад. Моего заведующего кафедрой заинтересовал вопрос, чем так «непривлекательными» оказались не только слушатели ИПК, но и ростовские казаки? (Под «ростовским казаком» мой собеседник иносказательно, очевидно, имел в виду себя). Неформальный лад беседы сделал меня свободной в высказы-ваниях.
Диалог оказался неожиданным:
      -  Неужели у Вас не нашлось достойных поклонников? Или Вы никого не заинтересовали?
      - Ну почему же! Были и поклонники, были даже и стихи, и посвящения. Странно, что вы об этом не знаете. Вы, по-моему, сведущи во всем.
      - Так что же все-таки не устроило Вас в наших мужчинах?
      - Хотите честно? – Пожалуйста! Вот в Вас, например, меня
сейчас не устраивает то, что я уже давно стою, а Вы все еще сидите.
      - Хочу извиниться, - сказал он, не вставая. – Это, наверное, от профессорского барства. (А профессора он в то время только что получил, и я не замедлила с ответом).
     - Вынуждена заметить, я никогда не думала, что звание профессора выше звания мужчины!
     - О! Кто же это Вас так избаловал?
     - Не знаю! Наверное, - мужчины!
     - Кто же Ваш муж?
     - Странный вопрос. Я всегда знала, что он – мужчина.

Так завершилась наша неформальная беседа. Но мне было обещано, что в следующий раз – через пять лет мне будет запланировано место в Ростовском ИПК, что путевка придет в актюбинский мединститут, и я могу готовить материалы к возможному утверждению темы диссертации. Мы обменялись адресами и телефонами, и можно было отправляться в аэропорт.
Прощание с городом Ростовом-на-Дону было светлым. Я увозила с собой не только обретенные идеи, мысли и чувства, - в памяти навсегда останутся лица людей, с которыми так тесно и так дружно мы жили и творили не только научные, но и художественные продукты труда и творчества. Мы зрели не только в развитии интеллекта, но и в новом чувствовании человеческих возможностей – всего того, что граничит с мистикой и позволяет поверить в существование неземного духа, его практического участия в нашей жизни и судьбе.

 
Таков наш коллектив слушателей ИПК. Внизу П.С.Никитин – слева, и я – справа: Это мы первыми в истории ИПК Ростова-на-Дону сдали все три экзамена кандидатского минимума по философии. Наши педагоги: к.ф.н. В.П.Яковлев, к.ф.н. Сычев, пятый – доктор филос. наук -  В.Е. Давидович и рядом - проф. Карпов.

В этом плане (в плане мистики) есть одно неожиданно встре-ченное мной лицо, забыть которое невозможно, как невозможно и понять, что между нами было в процессе публичного общения на сеансе психологических опытов, как это тогда называлось.

Я встретилась с Вольфом Мессингом.
 О нем сегодня так много и так неадекватно говорят и пишут, что очень трудно приступить к изложению моих контактов при встрече на сцене во время проведения его сеанса опытов со зрителями. Всю оставшуюся жизнь я размышляла о сути случившегося, анализировала, предполагала, делала какие-то выводы, но и по сей день так и не разгадала тайну фактического материала произошедшей встречи и моего «опыта» с товарищем Вольфом, как я его тогда называла, объясняясь со зрителями. Сегодня склоняюсь к тому, что все опыты и чудо-факты сеансов на этой встрече были достигаемы на фоне гипноза.
Начну с того, что стало причиной моей не совсем обычной встречи с таким знаменитым экстрасенсом. (А в моем случае общение – с гипнотезером).
В нашем десятом наборе ИПК хороших и очень разных людей было много, и отношения складывались иногда очень и очень неожиданно. Мне повезло с напарницами по общежитию. Мои соседки сообщили мне о том, что одна из слушательниц ИПК (ростовчанка) побывала на сеансе Мессинга и пришла совершенно заболевшей от проведенного над ней опыта: Мессинг прочел мысленно произносимые слова. – Более того, он прочел ошибку ее мысленного диктанта, она, вместо слова «искусство», повторяла два слова – «слово «искусство», и Он написал на листке бумаги «Слава искусству». По мнению испытуемой, кандидата (ныне уже доктора) философских наук – Галины Старк, - Мессинг прочел не только диктуемое слово, но и ошибку в ее диктанте. Разумного объяснения этому факту Галина дать не могла.
Я долго беседовала с Галиной Старк и убеждала, что она была под гипнозом и не помнит, как Мессингу удалось услышать или прочитать по губам то, что она диктовала. Но мои старания были бессильны, - она утверждала, что все помнит хорошо, но теперь солидно пошатнулось ее материалистическое мировоззрение.
Мы решили, что я должна побывать на сеансе Мессинга, чтобы повторить опыт с Галиной Старк. Я знала, что могу не поддаваться гипнозу, и решила пойти на такое испытание.
Так неожиданно Ростов преподнес мне возможность такой совершенно уникальной встречи с совершенно уникальным человеком-феноменом. Об этом нельзя не рассказать – тем более, что после смерти Вольфа Мессинга о нем и его сеансах психологических опытов рассказывают все, кому не лень, и приписывают ему самые даже нелепые и не имеющие места события и якобы факты, вплоть до того, что видели своими глазами, как он проходил сквозь стену. А  теперь, когда мистика заполонила страницы газет и журналов, а также телевиденье, сама фигура Мессинга стала ходячей легендой. Правда, многосерийный телефильм о Мессинге был, на мой взгляд, снят достаточно точно в соответствии с его книгой о самом себе.

Возможность встречи с Мессингом! - Такого подарка трудно было ожидать. Но билетов на его сеансы никому из нас достать было невозможно.
Итак, попытка доказать Галине, что она была под гипнозом и не знает, что дала возможность услышать свой диктант или про-честь по губам, - не имели успеха. Я же была уверена, что Мессинг не может читать мысли в словах, хоть общую информацию направления мысли он считывает очень тонко. (Я читала его книгу «О самом себе» и сделала такой вывод давно). А после встречи с Юрием Горным, который демонстрировал умение читать мысленно произносимые имена, прикасаясь к тому месту на шее, где можно прочувствовать, как сокращаются при этом голосовые связки, которые он ощущал тактильно, подсчитывал количество слогов и чередование гласных и согласных и подводил под них нужное имя, - подтверждало мои выводы. - Идеальное  не может быть видимым и ощутимым, по крайней мере, средствами земного мыслящего существа – человека. Оставалось убедиться, что Мессинг может на расстоянии ощущать движение голосовых связок, что, конечно же, абсурдно. Таковы были размышления в беседе с Галиной Старк. Но важно было увидеть Мессинга и проверить предположение, повторив опыт. К тому же, гипноз может быть частичным, когда сознание работает не в полную силу, и индуктору кажется, что он вообще не подвергался гипнозу.
И я решила, что должна, во что бы то ни стало, попасть на се-анс Мессинга и повторить опыт, проделанный с Галиной Старк. К тому же, будет ли еще когда-нибудь случай для такой встречи?
Билета не было и не было надежды на его приобретение.
Я решила пройти без билета, если не удастся купить его около клуба МВД, где и проходили сеансы. Девчонки хотели пойти посмотреть, как я проделаю эту свою процедуру прохождения в зал. Я сказала, что, если они пойдут «глазеть», то я уж точно не смогу пройти без билета. Со мной отправилась одна из ростовчанок, у которой была контрамарка.
По дороге к клубу меня одолевали мысли, как можно «закон-но», естественно, договорившись с кем-то из администрации или с самим Мессингом, - пройти в зал? -
1) Подойти к директору клуба, объяснить, что я работаю со студентами-медиками и что мне важно для научной работы увидеть сеанс товарища Вольфа? –
2) Подойти к самому Мессингу и попросить его взять меня на свой сеанс по той же причине? -
То и другое сомнительно! Ведь Мессинг (я это знала) не только не берет желающих поэкспериментировать, но удаляет из зала мешающих его умению внушить «подопытному» необходимый вариант поведения.
Когда мы пришли к зданию клуба МВД, стало совершенно яс-но, что о билетике, купленном с рук, можно и не мечтать. Там, у входа стояли, как минимум, сотня людей, желающих приобрести билет за любую цену.
А вскоре появился Мессинг. Он шел вместе с директором клуба. Увидев их, я уже твердо знала, что с их помощью мне в зал точно не попасть, что, если я к нему подойду, он примет все меры, чтобы меня в зал не пустили. Все осложнялось еще и тем, что в клубе проходила областная партийная конференция, и пропускали только при наличии партбилета и мандата. Но конференция подходила к концу. И в момент, когда стали выходить первые люди, видимо, «обслуга» расслабилась. - Я зашла в фойе клуба, прошла к раздевалке, и у меня приняли пальто. Норковую шапку я оставить в ростовской раздевалке не решилась.
Теперь, когда закончилась конференция, и делегаты покинули зал, нужно было сообразить, как в него попасть. У двух дверей стояли два билетера – мужчина и женщина. Я решила, что договориться с женщиной будет проще, и встала у первой двери, более близкой к сцене.
Когда закончили проходить зрители, то уже не было мест не только сидячих, но и стоячих. Последним прошел заведующий клубом МВД и почему-то со мной поздоровался. Видимо, моя энергия была на подъеме. (В голове мелькнуло: интересно, какую персону он во мне увидел?)
Я подошла к женщине и попросила разрешения пройти в зал, подробно объяснив свое плачевное положение. Она отказала, показав на толпу зрителей, сквозь которую, и правда, невозможно было протолкнуться. Я продолжала уговаривать, и вдруг обнаружила, что моя собеседница спит, что у нее открытые стеклянные глаза. - Что же делать? - Я мысленно предложила ей скоро проснуться и быстро прошла в зал. Взяв за руку мою стоящую в толпе слушательницу нашего потока, я продвинулась с ней прямо к сцене.
В момент, когда ассистентка Вольфа Мессинга вышла на сцену, чтобы пригласить из зала желающих пронаблюдать, что в сеансе нет никаких фокусов и махинаций, мы уже стояли у лесенки и первыми ступили на сцену. Проходя мимо ложи, я попросила товарища, сидящего в ложе, разрешить оставить мою шляпу на перилах. - Он согласился и первое, что сделал в ответ на предложение Мессинга выполнить задание зрителей из зала, подал мою шляпу и предложил найти ее хозяйку.
Мессинг меньше минуты смотрел в переполненный зал и на ярусы балконов, потом резко повернулся и надел шляпу мне на голову. Этот опыт был не очень сложным и мог быть построен на логических операциях мышления, но этот опыт смог подтолкнуть Мессинга к попытке меня изолировать, так как разглядел во мне нежелательную помеху в его работе со зрителями. Дело в том, что я допустила за минуту до начала сеанса непростительную ошибку. Когда Мессинг попросил всех сидящих на сцене представиться и назвать свою профессию и место работы, я дала полную информацию, что по профессии я - учитель языка, литературы, логики и психологии и что в настоящее время преподаю философию в медицинском институте. Он решил принять меры для избежания возможных сложностей в отношении со мной во время сеанса и взял меня на второй опыт, пред-ложенный зрителями: нужно было найти вещь, которую спрятали у одного из присутствующих в зале. Эта вещь оказалась у товарища на балконе, и я должна была, по замыслу, идти за спиной Мессинга и мысленно указывать дорогу к цели. В переполненном зале это сделать было достаточно непросто. Но опыт удался - спрятанная вещь была найдена. А когда он пригласил меня в ассистенты в третий раз, я отказалась, громко объяснив, что пришла со своим опытом. Мессинг отказал, сказав, что зал подумает, что я подсадная фигура.
Тогда я обратилась к залу, и мне разрешили мой эксперимент дружным хором одобрения моих намерений.
Мессинг поставил меня напротив метрах в двух от себя и не-сколько раз предложил не смотреть ему в глаза. (Я вспомнила, как мы в детстве играли в «гляделки», и я была постоянным победителем: никто не мог долго смотреть мне в глаза, не мигая).
Прочесть слово на расстоянии он не смог и подошел взять меня за руку. Опять не прочел, хотя я честно мысленно диктовала. Он писал какие-то слова, вроде «мама», «мир», а потом попросил ассистента дать ему на столик алфавит. Опыт затягивался, и зал начинал нервничать. Я стала водить руку Мессинга по алфавиту, он тоже нервничал, обливался потом и все время повторял: «Что Вы со мной делаете? Я – Вольф Мессинг. Я - Вольф Мессинг!»
Я упорно хотела подтолкнуть к написанию второй буквы «С» в слове «искусство», но он упорно уже сам писал последние буквы без второй буквы «С». Так я и проверила свои сомнения о способности Мессинга читать мысли в словесном выражении, и убедилась, что своих подопытных - индукторов Мессинг погружает в гипноз и тогда читает все, что они позволяют сказать во сне. Более того, под гипнозом он мог приказать испытуемому подтвердить любое написанное им слово, как продиктованное.
Для меня было важно еще и то, что я подтвердила свое умение не поддаваться гипнозу даже Мессинга.
Далее нужно было сказать залу о содержании опыта. Я не распространяясь, сказала, что опыт был достаточно сложный, и ответ получился с третьей попытки – слово было прочитано по данному ассистентом алфавиту. - На самом деле, видимо, причина неудачи у Мессинга была связана с тем, что он не смог отправить меня в состояние «под гипнозом». Опыт завершился не совсем честно: я интуитивно пощадила возраст товарища Вольфа. Но возникло много вопросов, на которые мне так и не случилось себе ответить.
Ну как ответить на неоднократный вопрос Мессинга – «Что вы со мной делаете?» И почему он, обливаясь потом, все повторял «Я – Вольф Мессинг! Я – Вольф Мессинг»? Мне даже показалось, что вместе с потом катились слезы. Ведь он был уже очень слабым по причине возраста. (Он скончался в 1974 году)
А мне еще было необходимо получить автограф этого леген-дарного человека на случай, если я захочу рассказать об этой встрече моим студентам-медикам или дать отзыв о впечатлениях и сделать какие-то выводы.
Ассистентка сказала, что работает с ним очень давно и знает, что автографов он никогда и никому не давал. Я в это не очень поверила и попросила передать Вольфу Мессингу, что автограф мне очень важен и что, если мне будет отказано, я приду за автографом на следующий сеанс.
(Наверное, это было уже слишком, но затея сработала).
У меня в руках был только библиотечный экземпляр тома из собрания сочинений К.Маркса, Я попросила сделать запись на первом чистом листе, который, признаюсь в преступлении, вынуждена была вырезать из книги как память об удивительной встрече и неожиданном варианте опыта.
 
Расшифровать написанное Вольфом Мессингом я не смогла. Ясно выражена была лишь подпись –  «В.Мессинг»  и  под  ней  дата – «24. 12. 71 г.», а ниже – слово, похожее на «Физику».
Какой вывод я могла бы сделать об этом «опыте» с великим гипнотизером и экстрасенсом, учитывая, однако, что встреча состоялась уже незадолго до его кончины?
Прежде всего, я была очень удивлена наличием факта своего влияния на психику великого Мессинга. Ведь собираясь на этот эксперимент, я была уверена только в том, что смогу не поддастся гипнозу. – Так оно и случилось. Но как объяснить все остальное, что было уже не со мной, а с Вольфом Мессингом? – Эту загадку я не могу решить и до сих пор. Все возвращаюсь к мысли, что через меня работала какая-то помогающая мне чудесная сила, но и этого мало.  Я же - только все более уверенно прихожу к мысли, что Мессинг работал со своими испытуемыми, поместив их в гипнотическое состояние.  Этот вариант дает какое-то разумное объяснение его опытам: я гипнозу не поддалась, и опыт не удался. Но этого своего секрета сам Мессинг не открыл на страницах своей книги. Почему? - Вероятно, потому, что не хотел приоткрыть завесу своей главной тайны, чтобы не снять оттенка мистики в своих опытах. Но ведь он еще обладал предвиденьем? И это – главная тайна всех экстрасенсов – их способность войти в информационное поле мироздания.
В целом, впечатлений от сеанса было так много, что мы со слушательницей ИПК (не помню, к сожалению, ее имени) еще долго ходили по ночному Ростову, обмениваясь впечатлениями и размышлениями о загадках человеческой психики, забыв об опасности ночных прогулок по городу, который в народе называют «Ростов-папа».
А девчонки, которые знали, как, зачем и куда я пошла, не ло-жились спать в ожидании возвращения и острили на тему о том, кто кого в этом сеансе «насиловал» и насколько. Если бы они могли знать, насколько близко к истине были их шуточки. А мой будущий руководитель по работе над диссертацией как-то тоже позволил себе шуточку, сказав, что муж  у меня по отчеству Горгонович, а жена у него – Медуза Горгона.
Тайна этой моей встречи с великим экстрасенсом и непонят-ным его состоянием, - осталась для меня все-таки тайной. А сам факт наличия каких-то могучих сил и возможностей в моем влиянии на человека имел продолжение в событиях актюбинских будней. И всегда все случившееся со мной возникало как-то внезапно и помимо моей воли и желания, но по необходимости вмешательства. Я только могу благодарить Всевышнего за то, что чрезвычайные события, случавшиеся со мной в нашем медицинском институте - события, о которых и пойдет речь ниже, заканчивались для меня благополучно.

Дело в том, что по возвращению домой - в Актюбинск я рассказала своим домашним слушателям о моем посещении сеанса Мессинга, сказав, что сколько буду жить – не забуду этой встречи и не смогу стереть удивления от того, что «мой Мессинг» чуть не плакал, вопрошая «Что Вы со мной делаете?» Для меня это было самым неожиданным чудом. В одном я уверена – сила, с которой мы воздействуем на «индуктора»,- это сила не наша, а данная нам, - это природа Мирового разума способна действовать через нас. Мои впечатления, видимо, крепко заинтересовали моих детей, и чуть позднее, когда у моих дочерей появились приятели-курсанты летного училища, которым они рассказали об этой необыкновенной встрече, произошли неожиданные и даже опасные для меня события, которые могли иметь последствия достаточно серьезные.

Среди ребят был один удивительный парнишка. Он, еще до «легенды» о Мессинге, приходил как-то непонятно, к кому и зачем.   Он  молча  сидел  в  комнате и молча уходил, оставляя странное впечатление от таких посещений. Это был высокий красивый парень - ярко выраженный блондин с огромными голубыми глазами. (Позднее мы пришли к выводу, что он приходил, чтобы зарядится положительной энергией, которой ему явно недоставало).
Забегая вперед, я должна завершить рассказ об этом юноше.
Случилось так, что вскоре этот курсант попал в больницу с банально повседневной операцией аппендицита. Но следом - перитонит – и снова операция. И так повторялось трижды или четырежды, пока от частого механического вмешательства обнаружилось кровотечение, которого врачи не могут остановить. Мне позвонила моя приятельница – хирург и самый чуткий человек из всех, кого я знала, - Алла Харитонова - и сказала, что парень умирает. – Я неосторожно предложила пригласить врача-гипнотизера, сказав, что парень очень легко поддается гипнозу, и это может помочь остановить кровотечение.
Вечером того же дня снова раздался звонок, и моя приятельница попросила приехать помочь матери, которая никого не знает в нашем городе. – Я поняла, что свершилось худшее из возможных исходов, и подруга это подтвердила тем, что уже заказан цинковый гроб с оконцем в районе головы, что его повезут домой – в Сочи.
В больнице я сидела рядом с матерью Сережи и не знала, ка-кие нужно говорить слова в таком случае. Слов не было. Вдруг она показала часы сына, сказав, что это были его любимые часы, и попросила пройти к нему. Я поняла, что его еще не вынесли из палаты, и мать предлагает проститься.
Когда мы вошли, я была потрясена ужасной картиной: лежал скелет - кости, обтянутые кожей. И вдруг этот скелет открыл глаза – уже не синие, а черные от боли и тоски - и тихо сказал: «Помогите мне гипнозом уснуть. Я уже неделю не сплю, а делаю вид, чтобы мать не плакала рядом». – «Да, конечно. Я сейчас!» – только и смогла выговорить я и почти выскочила из палаты.
Этот диалог слышала мать. И пока я в ужасе соображала, что же делать: «Я не имею права что-то делать – я же не врач! Но я не могу отказать умирающему в его, возможно, последней просьбе! А как я буду жить дальше, если вдруг помогу ему уснуть навсегда?» А мать умоляла не отказать – «Вы же можете!».
Подошла старшая медсестра, убеждая, что об этом никто не узнает. - Но что толку, если об этом буду знать я - буду знать и помнить всегда? А «атака» продолжалась и была убедительной, могла превратиться в «цепную реакцию», а это могло стать еще большей помехой для возможного положительного результата моего сеанса с больным. И там, за дверью был знакомый мне Сережа, и он умирал. Я решилась действовать, не зная еще, что же делать и что говорить. - Ведь таких или любых подобных опытов я никогда не имела. Почему-то судорожно мелькали какие-то фрагменты прохождения практики в психиатрической клинике профессора Детенгофа в Ташкенте. Но ничего путного в голову не приходило, и я вошла в палату.
Помню, я пыталась сказать, что Сергей должен сам помочь врачам справиться с недугом, что он это может. А когда я сказала, что вместе с выделениями из него уходит болезнь, он вдруг попросил «утку».- Я позвала мать, которая стояла за дверью. Она тут же выполнила просьбу. А я в ужасе поняла, что сама выпускаю из него последние капли крови. Спохватившись, я продолжила свой монолог, сказав, что это были последние выделения, больше их не будет, что он сейчас уснет, а утром проснется отдохнувшим и посвежевшим и поможет врачам бороться с болезнью. Удивляюсь, что у меня хватило ума освободить его от зависимости моего присутствия. Я сказала, что, если понадобится, пусть он сам моим голосом прикажет себе, и все сбудется.
Меня отправили домой в карете скорой помощи, а утром старшая медсестра обещала при любых обстоятельствах позвонить мне и, конечно же, - сохранить тайну.
Ночь прошла без сна. Муж был в Десногорске, маленькая внучка спала, и я была свободна от внимания близких. Несколько раз я, судорожно сжимаясь, диктовала мысленно «Жить!», «Жить!». - Потом  раздался  звонок  телефона,  и  мне   сообщили,  что  Сережа проснулся и что мать дала подписку - согласие на еще одну операцию, - и его сейчас везут в операционную.
Он жив! И будто гора свалилась с плеч.
Мне трудно представить, какой процедуре была бы подвергнута моя неожиданная «практика», если бы все закончилось трагедией. Ведь старшая медсестра и мать не сдержали слова, и утром мне был устроен «допрос с пристрастием» - расскажи, что и как ты делала, что говорила. Сделали вывод, что я выбрала не ту специальность и что работать мне бы нужно не там.
Сережа выжил, уехал в свой родной город Сочи. Летное училище он оставил. У него семья, дети и нормальное человеческое счастье. Один из наших хирургов, отдыхая в Сочи, навестил его и привез в Актюбинск эти приятные сведенья. Писал он только Алле Харитоновой благодарственные и поздравительные открытки к праздникам.

Вспоминаю, что позднее, когда была организована своеобразная «охота на ведьм», связанная с публичной, показанной по телевизору операцией, которую проводили под влиянием Кашпировского, над женщиной, позволившей оперировать себя без наркоза, но под гипнозом, освобождающим от боли (наркоз для нее был смертельно опасен). Операция прошла успешно, но вскоре началась травля гипнотизера. Появились «добрые» люди, объявляющие, что женщина все чувствовала и просто терпела, и это было издевательством. (Я откликнулась на  статью в газете, сказав, в частности, что женщина должна была бы умереть от болевого шока, если бы не помощь Кашпировского, и что нельзя давать волю высказываниям несведущих журналистов – несведущих ни в вопросах гипноза, ни в медицине). Статья, на которую я отреагировала письмом, была, к сожалению, напечатана в солидной и читаемой широкой публикой «Литературной газете».
После разрешенных сеансов гипноза в безумно больших аудиториях, собирающихся на стадионах, сидящих у телевизоров и слушающих голос Кашпировского по радио, была вдруг организована травля. Эти сеансы, видимо, действительно имели факты, когда люди, по какой-то причине не сумевшие окончательно проснуться на счет «ТРИ», и не освободившиеся от гипнотического влияния, оставались фактически не вполне здоровыми и нуждались в личной встрече с гипнотизером.
Я и сегодня убеждена, что писать нужно о том, что преступно позволять массовые сеансы гипноза, не неся ответственности за последствия и не зная, по сути дела, какими эти последствия могут быть для людей, доверившихся массовому воздействию силы гипнотизера. Тайны гипноза еще не постигнуты наукой, как и многие другие тайны человеческой психики. И по этому поводу нужно либо знать, о чем пишешь, либо молчать. Лично я этих сил всегда побаивалась даже в себе.

А чудеса, которыми нас награждает природа Мирового разума, действительно непостижимы. И моя связь с фактами таких чудес была неоднократной. Но мне всегда хотелось получить какие-то доказательства верности моих представлений о существовании таких «сверхъестественных» сил. И мне были предоставлены такие доказательства, как минимум, трижды, когда я просила о спасении моих детей. И теперь я по-новому понимаю слова Тертуллиана: «Верую, ибо абсурдно». Можно только поверить, если свершившееся явление невозможно объяснить средствами науки. Поистине, «Просите, и будет вам. Стучите, и вам откроют». Невероятно, но факт! Факт, данный не в науке, а в практике бытия человеческого.
Мои взгляды на природу этих загадочных явлений несколько расходятся с взглядами современных ученых, высказывающихся в прессе. Считают, в частности, что эти могучие силы разума принадлежат сверхъестественным живым сущностям, которые способны оказывать на нас влияние, помогать нам, отвечая на наши просьбы и мольбы. В моих представлениях все точно так, за исключением одного. Я считаю, что этими могучими силами разума обладают не какие-то сверхъестественные ЖИВЫЕ силы, да еще существующие в огненных вихрях, шаровых молниях, смерчах или других каких-либо мистических явлениях типа НЛО. Я полагаю, что силами всемогущего разума обладает какая-то разновидность мира материи, не обладающая жизнью как биологической формой бытия, не обладающая, возможно, и чувственной формой бытия, (чувственностью), но обладающая одновременно всеобъемлющим знанием – СО-ЗНАНИЕМ, не похо-жим на человеческий разум. Она, эта материя, владеет какими-то всемогущими силами, о действительных возможностях которых наша наука имеет, видимо, крайне разрозненные представления или не имеет представлений никаких, ибо это чудеса, рождающие веру. Эта материя, по моим представлениям и согласно моему опыту жизни, действительно, (как это считает религия), все видит и знает о нас и способна, если мы того стоим, оказывать нам помощь или содействие в наших делах и намерениях. Вероятно, такой материей может быть МАТЕРИЯ ПОЛЯ, для которой нет преград проникновения в любые твердые или мягкие состояния материального мира. И эта материя может входить в нас или покидать нас, в зависимости от необходимости, как это бывает с людьми, которые становятся ясновидящими или получают другие какие-либо необычные способности после удара молнии или каких-либо других воздействий внешнего мира. Со мной таких чудес не случалось.
Правда, в годы жизни в Ташкенте я, еще девчонкой, была свидетелем необычного явления, когда однажды ночью в наш «коммунальный двор» на улице Чимкентской № 21 вдруг высыпали все соседи, считая, что случился пожар. На самом деле, над крышей нашего глинобитного дома появился огромный оранжевый шар, и весь двор был освещен красно-оранжевым светом. Это теперь мы знаем о существовании таинственных сил НЛО, в которые люди все еще продолжают верить или не верить, и не могут ничего убедительного знать. А тогда, все только удивились и продолжали жить дальше.
Сейчас, когда я закончила эту строку, я вспомнила еще один загадочный факт моей жизни, которому могу дать новое толкование и понимание. Это случилось, когда я узнала о беременности моей дочери и о том, что ее возлюбленный не станет ее мужем. Боже! Это был невероятный стресс! Это было шоковое состояние, когда в восемь часов утра я шла в институт, чтобы прочесть очередную лекцию по философии. Я шла медленно, как обычно, и вышла из дома по времени, которого всегда хватало на дорогу до института. А что было в моей голове и с моей психикой, - сказать трудно. Но я вдруг обнаружила себя далеко за городом в состоянии, как если бы спала и внезапно проснулась, осознав, что я не знаю, как пройти к институту. Ясно только, что я срываю лекцию, что студенты ждут лектора и что на кафедре сегодня в этот ранний час по расписанию никого быть не может. Полная растерянность, и, кажется, нелегкое возвращение к осознанию безвыходности положения.
Внезапно и вдруг в каком-то легком тумане передо мной возникает мужчина, у которого я спрашиваю, как пройти к медицинскому институту. Он говорит, что это просто и указывает направление рукой. Я поворачиваюсь в сторону его руки, и вдруг обнаруживаю, что стою у подъезда нашего главного корпуса института, и никого со мною рядом – нет! Спешно поднимаюсь на второй этаж и начинаю лекцию.
Осмыслить случившееся в суматохе эмоционально насыщен-ных событий, связанных с судьбой старшей дочери, не оказалось ни сил, ни времени. И только сейчас, я вдруг вспомнила легкие сумерки рассвета и сумерки моего сознания в тот злополучный день. Тогда я посчитала, что это было аномальное состояние моей психики, а размышлять об этом «чуде» не было ни времени, ни сил. Возникли сложности в семье и судьбе горячо любимых девочек. Жизнь закрутилась бурными событиями, о которых скажем (А, может быть и не стоит об этом говорить) в свое время и в другом месте изложения. Но создается впечатление, что это было чудо телепартации - перемещения в пространстве и во времени по мановению руки прозрачного образа мужчины. -  Да, наша психика преподносит загадки.
А во всем остальном, мое детство и юность никакими чудесами не отличались. Только уверенная в правдивости и верности постулатов – «Просите, – и будет Вам», «Стучите, – и Вам откроют», - я получала возможность проверить неоднократно, что ответы на мои просьбы были чудом. И каждый раз мучилась вопросом, не случайные ли это стечения обстоятельств, не пытаюсь ли я увидеть чудо там, где его не было и нет. Я стала просить – дать мне возможность иметь доказательство, что это действительно «чудо» существования Мирового разума и его помощи нам. Эта просьба тоже была услышана и получила удовлетворение, как минимум, трижды в моей жизни. Мне были даны доказательства, что это не случайное стечение обстоятельств, а действительно ответ Мирового разума и его силы на мои просьбы.
И один случай был связан с возвращением к жизни моей старшей дочери - из болезни, которая и сегодня не имеет реальных средств ее излечения. А другой – с возвращением обручального кольца, потеря которого лишала зятя нормального состояния духа и тела. Попытаюсь изложить эти сложные и загадочные явления духа, но, очевидно, придется это сделать ниже – после моего третьего выезда в Ростов-на-Дону для защиты диссертации – ко времени, когда эти чудеса случались. Я и так опять забегала то на годы вперед, то назад, подчиняясь произволу памяти.
Прибегнем к логике календаря.


Актюбинск по возвращении с КУРСОВ ИПК –

Когда  постранствуешь,
воротишься домой,-
                И дым отечества нам сладок и приятен.
А.С.Грибоедов

Возвращение из Ростова-на-Дону в Актюбинск было как воз-вращение с небес на грешную землю, - таково было впечатление о самочувствии духа в среде товарищей по кафедре. Взаимопониманий в научных поисках ждать было нЕоткуда. Но тем ярче означился контраст: уютнее и ценнее был моральный климат в семье, где помогало все - и дети, и муж, и свекровь, и даже родные стены. Сноха, жена и мама в моем лице впервые так надолго исчезла из дома, и каким радостным было восстановление семейного равновесия.
Беседы о детях, о событиях в городе и о моих достижениях и встречах с интересными людьми. Мужа всегда интересовали и мои научные поиски и находки, и мои личностные контакты с людьми, и мои общественные нагрузки и их проблемы. А его советы и мудрые замечания были столь очевидны и своевременны, что казались естественным положением вещей, не вызывая ни удивления, ни сомнений.
Пять лет последующей работы в институте и в библиотеках пролетали, как миг: я собирала материалы для будущей диссерта-ции, и время летело незаметно. К работе в клубе «Кругозор» я уже не вернулась, тем более, что его подобие пытался не очень успешно продолжить другой преподаватель (молодой профессор) и под другим названием.
Работа мужа и дети, воскресные выезды мужа на рыбалку и заботы матери о внуках – все было как-то уравновешено. У меня было достаточно времени для чтения и размышлений о жизни и судьбе. Правда, мой медицинский институт на всем тридцатилетнем моем пребывании в его стенах не забывал заваливать меня общественной работой и решением проблем воспитания молодежи. Кроме того, приказом нового ректора – Ажмаги Смагуловича Смагулова (Турегельды Шарманович Шарманов был переведен на должность министра здравоохранения Казахстана) я была назначена референтом ректора.  Часто мне  поручались и программные доклады от име-ни кафедры и парткома для выступления на Ученых советах по вопросам о связи философии и медицины в процессе преподавания как естественных, так и общественных дисциплин. Все это требовало неуемной энергии и как-то укладывалось во времени и пространстве.

 
Один из визитов министра здравоохранения Казахстана – Турегельды Шармановича Шарманова (второй слева), четвертый – ректор Смагулов Ажмаги Смагулович, а рядом - его заместитель по учебно-воспитательной работе – Ахметкалиев Алкен Ахметбекович.

А наш бывший ректор –Турегельды Щарманович Шарманов неоднократно посещал свой, как он говорил, любимый институт, и мы встречались с ним неоднократно на ученых советах.

Некоторые сложности в отношениях с товарищами по работе в значительной степени были связаны с несоблюдением мной национальных традиций положения женщины в обществе, (если не по истине, то, по крайней мере, по понятиям некоторых соратников по работе). Так получилось, что не только общественная работа, но и события в рамках вуза иногда выносили меня в непредвиденные обстоятельства, требующие моего вмешательства. И я проявляла активность, как казалось окружающим, там, где дело меня вроде бы не















касалось, и где меня не ждали. Позволю остановиться на некоторых достаточно не стандартных, на мой взгляд, событиях и судьбах. Все складывалось совсем не просто.
К нам на кафедру был принят молодой парень по имени Азимбай. (Забегая вперед, я о нем уже говорила) Он закончил философский факультет Московского университета и очень быстро завоевал авторитет у студентов-медиков, да и у товарищей по работе. Грамотный, строгий в отношении к делу, толковый в работе, краткий и содержательный в изречениях и выступлениях. Был у него один, видимо, очень его беспокоящий «дефект»: он хромал по причине больного колена, не позволяющего ноге сгибаться. Думаю, это было причиной некоторых нарушений нормы в отношениях к спиртному. А жил он в одном из студенческих общежитий.
Однажды утром, придя на работу, я узнала, что на кафедре ЧП. Преподаватель, живущий в общежитии, в состоянии «белой го-рячки» выкинул из окна своей комнаты радиоприемник, журналы и книги, в том числе Маркса и Ленина. Принято решение о том, что данный педагог должен покинуть вуз в 24 часа. Одновременно стало известно, что студенты подняли в комнату все вещи и книги и навели полный порядок. При опросе выяснилось, что никто из студентов ничего не видел и ни о каком происшествии не слышал. (При всем том, нужно учесть, что хорошими преподавателями ка-федра не блистала).
Я зашла к ректору, чтобы попытаться помочь парню: ведь мы – медицинский институт, и наша задача лечить болезнь, а не наказывать больного. Ректор ответил, что дело зависит от Обкома партии, оно известно в обкоме. - Так я попала на беседу ко второму секретарю Областного комитета партии с теми же резонами по известному факту. Дело удалось уладить, но, видимо, парню рассказали о моей инициативе. Он стал каким-то настороженным и не смотрел мне в глаза. А жизнь подтвердила правильность принятых решений: кафедра не потеряла хорошего преподавателя и грамотного специалиста-философа.
Но мое участие в судьбе этого человека не закончилось. Однажды, спустя достаточно долгое время, ко мне подошел доцент смежной кафедры – истории и политэкономии – и попросил дать характеристику на Азимбая. Я с удовольствием охарактеризовала его с лучшей стороны, да еще и добавила: «Жену бы ему хорошую, и тогда бы у него был совсем полный порядок». (А к этому времени у нашего парня уже была своя однокомнатная квартира).
Надо же такому случиться. Наш доцент был отцом той дочери, которая и стала женой Азимбая. Вскоре они поженились и теперь являются родителями двух взрослых сынов. А мое вмешательство в судьбу этого человека опять не закончилось. (Продолжение связано с более поздним периодом моей работы на кафедре, но логика отношения с человеком требует забежать вперед)
В конце учебного года от нас ушел заведующий кафедрой философии. Ушел на повышение с выездом в столицу Казахстана. Временно, приказом ректора на должность заведующего кафедрой был назначен наш преподаватель – кандидат исторических наук, перешедший к нам с соседней кафедры на должность доцента, чтобы читать курс научного коммунизма. – Человек он порядочный, очень мягкого нрава, но, не будучи специалистом в области философии и привыкший еще на партийной работе быть хорошим исполнителем, он оказался явно не на месте.
Надо сказать, что к этому времени я уже была кандидатом философских наук и в должности старшего преподавателя. Чтение этого курса с предложением перевода на должность доцента было предложено сначала мне. Но я отказалась, мотивируя тем, что такого курса еще не может быть, так как нет еще такой формации, а, значит, и науки о ней. С моим отказом читать новый курс и получить звание доцента так легко и быстро согласились, что я справедливо посчитала это предложение чистой формальностью, требованием соблюдения этикета.
Положение преподавателя научного коммунизма осложнялось и тем, что вокруг этого предмета рождались оригинальные анекдоты. Один из них про лектора, который в колхозе отвечает на вопрос о «горизонтах коммунизма»: получалось, что мы идем к этим горизонтам, а они, как это и принято по законам мироздания, от нас все уходят и уходят – на то они и горизонты. И главное, что теоретики тогда еще не понимали того, что этот акт в общественной жизни принимает форму социального закона, что коммунизм – это вековая мечта че-ловечества, это идеал, к которому общество действительно идет, но никогда не придет потому, что у идеала общественной жизни нет возможности конечного результата. У совершенствования нет пределов, а у общества всегда масса недостатков и сложностей. Каждое новое поколение создается заново и впитывает особенности человека каждый раз по-новому, и в основе своей всегда имеет факты преобладания стихийности над сознательностью в этом процессе.
И вот при всех этих особенностях в отношении к читаемому курсу лекций, наш товарищ попадал в положение еще и заведующего кафедрой философии и научного коммунизма.
Вскоре, совсем перед отпуском меня пригласил ректор и прямо с порога начал такой фразой:
; До меня дошли слухи, что вы не довольны новым заведующим кафедрой!
; Почему слухи? Я не скрываю своих взглядов, и я очень хо-рошо отношусь к нашему заведующему кафедрой, мы хорошие товарищи, но мне его жалко. Он не специалист в нашем предмете и потому не может быть организатором, тем более что он еще и недостаточно тверд характером.
; И кого же Вы предлагаете? – Вопрос звучал так, будто мой собеседник готов услышать, что я предлагаю себя. - Я же решила воспользоваться своим положением референта ректора и сделала деловое предложение.
; Я думаю, что мог бы возглавить работу преподаватель Асаров. У него есть характер, организаторские способности, и он специалист-философ.
; Но он же только рядовой преподаватель и так молод?
; В Ваших возможностях дать ему старшего преподавателя и приказом назначить его временно исполняющим обязанности заведующего кафедрой. При этом Вы ничем не рискуете и можете подыскивать нужные кадры на стороне. А молодость – явление временное и, к несчастью, скоро пройдет, - шуткой закончила я.
Так наш Азимбай стал заведовать кафедрой философии, и в этой должности находится до сих пор, (правда, уже работая в другом вузе). Он защитил кандидатскую диссертацию, потом и докторскую. Но работать мне под его руководством стало очень не просто: всеми способами он старался от меня избавиться, но этого долго не получалось. Так мы с ним мучились, пока не пришел срок моего выхода на пенсию. Я и тут еще продолжала работу, пока один из моих товарищей, защитивший докторскую диссертацию, временно (в меркантильных целях) сменил Азимбая в его должности, а, уходя из института в связи с отъездом из Ка-захстана, дружески посоветовал мне уйти вместе с ним, что я и сделала. К этому времени мое пребывание в этом вузе стало невыносимым. И даже записи в трудовой книжке при оформлении ухода на пенсию были маранием ошибок и их исправлением.
Мой уход из института диктовался не только и не столько выходом на пенсию, сколько новыми порядками при новом ректоре (Ажмаги Смагулов скончался на работе по причине остановки сердца). С приходом нового ректора в учебном процессе стали появляться какие-то коммерческие отношения со студентами, и этот факт окончательно развенчивал возможность воспитания медработника, дающего клятву Гиппократа. А имя нашего временного заведующего (в меркантильных целях подминившего Азимбая в этой должности), защитившего докторскую диссертацию под опекой знаменитого Дубровского, я не называю не случайно. С ним связана еще одна неприятная история с заседанием кафедры по вопросу ошельмования нашего отечественного генетика - Н.П. Дубинина, чтобы снять его с занимаемой должности. Такое поручение наш новоиспеченный заведующий кафедрой выполнял по заданию всемогущего «Друга», и думаю, что не одна наша кафедра, а многие по стране выполняли такую грязную работу. Они своего добились. (По документу, который отсылался в Москву, на заседании кафедры было голосование, и «против» был только один мой голос).
К моменту моего ухода с работы этот факт был достаточно за -бытым, но Азимбай, наконец, получил ожидаемую свободу от моего присутствия на кафедре: я согласилась с предложением молодого доктора наук и подала заявление об уходе на пенсию.

 
Преподаватели кафедры философии АкГМИ, где Азимбая нет.
А в центре – молодой доктор философских наук – Николай Иванович      
                Губанов.

Другой факт почти мистической связи с другой судьбой имеет отношение к жизни и имени Марата Оспанова. Моя причастность к его судьбе, можно сказать, не зависела от желания или нежелания моего вмешательства в связанные с ним события. Здесь все решали какие-то обстоятельства и сам Марат. (Так получилось, что до конца наших встреч и деловых отношений он оставался для меня Маратом).
Он пришел к нам на работу молодым, грамотным и уверенным в себе человеком на должность преподавателя политэкономии на соседней кафедре. Наше знакомство было неформальным и неожиданным. Мы встретились глазами в зале клуба железнодорожников, когда он по какому-то поводу попал в ситуацию, где проявил себя в неприличной позе «хозяин страна». Встретившись со мной взглядом, он как-то сник и затем извинился перед русской женщиной. (Тема продолжения не имела, но я знала, что он помнил об этом всегда)
Мне трудно о нем писать. Он был человеком далеко не рядо-вым и еще потому, что об ушедших в мир иной либо молчат, либо говорят хорошо. Наверное, у него были недостатки, но не они были главной чертой его характера, его личности, и поэтому говорить о нем в манере «хорошо» - совсем не сложно.
В учебное время он изредка приходил ко мне на занятия в порядке обмена опытом, что послужило формированию хороших товарищеских отношений.
В общественной работе он достаточно быстро достиг высоких результатов, став секретарем парткома. С его легкой руки я избиралась членом парткома. А когда в период перестройки и ее уродливых форм я однажды стала противником кандидатуры карьериста (данного нам сверху «со стороны» для избрания в какие-то городские или областные масштабы управления), я прокатила его кандидатуру всеобщим голосованием партийного собрания, Марат это пережил достойно и, как мне показалось, с пониманием дела. А возможно, ему хотелось, чтобы отказ данной кандидатуре был бы получен от имени коллектива и не под его руководством. (Он-де выполнял директиву сверху, а коллектив не принял предлагаемой кандидатуры)
. Марат постоянно находил для меня различные формы общественной работы. Именно с подачи Марата я стала консультантом теоретического семинара в системе партийной учебы, когда Обком партии предложил создать группу партийной учебы для заведующих кафедрами.
Сначала мне было предложено стать пропагандистом и руко-водителем этого теоретического семинара, но я отказалась, считая, что руководителем-пропагандистом должен стать ректор, если слушателями будут заведующие кафедрами. Я же не возражаю быть научным консультантом по части философских аспектов естественнонаучных знаний.
Состоялась моя беседа с ректором, и семинар начал работать.
Интересным в наших отношениях с Маратом Оспановым был момент личных, личностных особенностей Марата. Меня удивило, что, получив предложение на повышение по линии партийной работы с условием ухода из института, он подошел посове-товаться, как ему поступить, если предложенная работа его в чем-то не устраивает. Я ответила, что он ничем не рискует, вежливо отказавшись, ссылаясь на тот факт, что работа в вузе ему кажется интересней. Он советовался со мной и во второй и в третий раз. На третий раз я сказала, что, если он намерен идти на повышение и стать освобожденным профессиональным партийно-политическим деятелем, то больше отказываться не стоит, иначе больше предложений может не поступить. А если согласится, то в дальнейшем у него будет возможность свободы выбора.
Когда его служебный рост достиг предложений на выход в са-мые высокие уровни казахстанской политической деятельности, я осторожно сказала, что на его месте не согласилась бы, потому что это чревато очень большими трудностями: он принесет себя в жертву партийной работе.
Но он решил этот вопрос положительно, и скоро добрался до должности спикера Парламента Казахстана. В этой должности он частенько приезжал в родной Актюбинск к семье, к родителям. Дважды мы случайно встречались на улицах города. Он удивлял своей демократичностью, когда останавливал машину, чтобы выти и пройтись, беседуя.
Последняя встреча была необычной. По приезде в Актюбинск он позвонил на кафедру и просил собраться всех, кто не выехал в отпуск из города. Мне позвонили, когда он уже был в институте, и я немного опоздала на встречу. А встречена я была такой тирадой комплиментов, характеризующих меня как его друга и методического наставника, что ответом моим было несколько смущенное высказывание о том, что мне после такой характеристики нужно помереть   или, по крайней мере, уйти на пенсию. Мне действительно показалось, что его комплименты были репетицией моих проводов на пенсию, но, - увы! – я ошибалась. Он прощался, каким-то мистическим чутьем предчувствуя трагедию. (Об этой встрече сохранилось фото: группа преподавателей и ректор на ступеньках здания института – у главного входа).

Вскоре случилось так, что на одном из ближайших заседаний парламента, он вдруг встал, вышел за сцену и упал без сознания. Он так и не вышел из комы. Страна прощалась со своим талантливым политическим деятелем, безвременно покинувшим этот прекрасный мир.

 
Участники встречи со спикером парламента Казахстана Оспановым Маратом Оспановичем (в центре), справа от него – Асаров Азимбай Асарович, а слева – Я, рядом ректор – Ордабаев.Жангали Курмангалиевич, недавно вступивший в должность.

Много разных нитей связи с сотрудниками медицинского вуза, позднее Академии, остались в моей памяти. Были среди них и смешные, были и серьезно-потешные, замешанные опять на мистике. Сначала о смешном и очень милом.
Однажды, моя приятельница решила утопить щеночка маленькой очень красивой и породистой собачки, потому что мамаша, оберегая потомство от не очень умелой руки хозяйки, случайно откусила своей девочке ушко. Хозяйка не могла вынести такого брака в ее дорогой породистой семье. – Я пообещала забрать щенка, как только он откроет глазки, и найти для него добрые руки любящего хозяина или оставить у себя. (А у нас в доме всегда было много разных животных).
Вскоре я во время перерыва на ученом совете института громко объявила, что есть удивительное создание природы с откушенным ушком, но только ставшее от этого еще привлекательней. Если есть любители с добрыми руками и не менее добрым сердцем, дайте заявку на подарок. Тут же откликнулся профессор Шабанов - обладатель тонкого юмора, доброй души и большого таланта человека и специалиста. В свое время он помог мне запомнить трудное имя нашего ректора, сказав: «Никаких трудностей – легко запомнить при таком сочетании звуков: «Ажмаги – Ажнемоги». - Запоминание ока-залось прочным.
Профессор пришел за «подарком» сам, положил, как это принято, символическую плату в виде рубля, и моя «девочка» приобрела совершенно удивительного хозяина. Он, даже выезжая на курорты, брал этого «ребенка» с собой. А когда через некоторое время я пришла к Шабановым посмотреть, что выросло из моего «подарка», а Лада радостно меня встретила, профессор-хозяин отличился в ревности: «Кого ты встречаешь? Она продала тебя всего за рубль!» – «Ладушка, не волнуйся, - ответила я, - этот «жмот», которого ты любишь, заплатил за тебя только рубль». - Так мы поквитались.

Забавные истории и встречи часто сменялись печальными курьезами, и тоже с оттенком мистики. Однажды ректор собирал совещание в своем кабинете, и почему-то среди приглашенных была и я. В приемной ректора было много народа, и, узнав, что сегодня день моего пятидесятилетия, наша смешная и удивительная женщина – профессор с характером и видимыми признаками юродивого, - заявила, что может сказать мне судьбу по ладони руки. Посмотрев на ладонь, она так заохала и застонала, что все замолкли. Мне была предсказана скорая кончина. Во всеобщей напряженной тишине я спокойно сказала, что она зря так страдает, – ведь это моя судьба, и я принимаю ее спокойно.
А вскоре действительно произошло что-то непонятное с моим здоровьем. Я приняла возникшее состояние за отравление, и дома сделала промывание желудка сама. Ехать в больницу на карете «Скорая помощь» я не согласилась. Мне сделали укол от давления и обнаружили, что стало шалить сердце, что папаверин мне противопоказан. Дальше, после ухода врачей, когда я пошла в ванную, случилась потеря сознания, и я сколько-то времени пролежала на кафельном полу. Очнувшись, долго не могла подняться. А позднее, когда все завершилось благополучно, я поняла, что это был гипертонический криз, приняла решение и прошла курс лечения благополучно. Это был «первый звонок». Жизнь продолжалась. Видимо, мне было дано время для завершения моих земных незавершенных дел.

Не могу не заметить, что близких подруг в моей жизни было не много, а здесь, в Актюбинском медицинском институте, меня постоянно опекала вниманием и добрым расположением Элеонора Александровна Еремеева. Она была добрым спутником всех моих начинаний, подталкивала меня к необходимости работы над диссертацией, помогала в поисках квартиры в Свердловске на время сдачи вступительных экзаменов в вуз моей старшей дочери. (Мы останавливались в квартире ее мамы). И вообще, я не помню ни одного праздника, в организации которого она не была бы активистом. Сама она заведовала кафедрой микробиологии и была вечным парторгом своего факультета.

Ко времени следующего (второго) выезда в ИПК Ростова-на-Дону у меня уже были подготовлены три толстенькие папки с материалами планируемых мной трех глав возможной диссертации (как я предполагала, с названием «Эстетический аспект научного творчества»). Материал как-то ловко, на мой взгляд, укладывался согласно гегелевской триаде – тезис – антитезис – синтез. Я мысленно представляла себе историю развития познания и мышления человечества как путь от  художественного, чувственно-конкретного, символического, образного, эстетического, – к абстрактному, понятийно-логическому, научному – мысленно-конкретному. А далее - к синтезу науки и искусства, научного и эстетического через их диалектическую противоположность и противоречие в системе познания - к стройной диалектике достижения тождества той и другой сторон в рамках философии.
Мне представлялось достижение такого тождества противоположностей через диалектику их единства посредством отражения объекта в системе отношений образа и понятия. Образ и понятие работали как в искусстве, так и в науке - в той и другой составляющих сторонах процесса познания и духовного освоения мира в целом. К этому времени естествоиспытатели пришли к открытию уникальной особенности в работе головного мозга человека, и моя диалектика образа и понятия, чувственного и логического в отношении человека к миру вполне укладывалась в систему асимметричной работы головного мозга человека. Более того, – была возможность, и даже необходимость, дать философское обоснование этому естественнонаучному открытию. Было интересно работать, но актюбинских материалов было недостаточно, а для выезда в Москву – в библиотеку имени Ленина - не было достаточных средств на оплату  жилья в гостини-це.
Но мое проведение не дремало. Неожиданные возможности моего пребывания в Москве для работы в библиотеке имени Ленина возникли вдруг, внезапно и сразу в двух вариантах.
Во-первых, в период очередного посещения наших мест Антонина Дмитриевна Коптяева (секретарь Союза писателей Российской Федерации) любезно предложила нам с Юрием свою квартиру, где я могла бы останавливаться во время поездок в библиотеку имени Ленина. И мы согласились.
Но, во-вторых, когда я приехала и остановилась в ее кварти-ре в  доме писателей в Лаврушинском переулке, в первый же день, вечером раздался звонок по телефону. Вежливый голос сообщил, что это звонок из ЦК КПСС. Мне предлагали номер в московской гостинице, что, по их мнению, было бы удобнее. - Я поблагодарила и отказалась. На вопрос – «Почему?», я сказала, что не хотелось бы обидеть любезную и во всех отношениях интересную хозяйку квартиры, в которой я остановилась. Но есть и другая причина: я не располагаю средствами на оплату гостиницы, да еще и отдельного номера. (Сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне кажется, что мой собеседник из ЦК КПСС был несколько озадачен моей финансовой несостоятель-ностью при положении мужа в должности заведующего фи-нансово-хозяйственным отделом Актюбинского Обкома партии).
Так я закрепилась за квартирой Секретаря Союза писателей РСФСР. Мы иногда виделись и обедали дома, когда Антонина Дмитриевна приезжала с дачи, где она жила и работала. Эти обе-ды были радушны и незабываемы. Затем мы вечером долго не могли уснуть. Темы бесед были неисчерпаемы, к тому же мне было как-то «не по себе» оказаться в ее постели, когда рядом она располагалась в постели Панферова – дорогого и всегда любимого ею мужа. (Панферов умер от тяжелого заболевания, а их отношения отражены в необыкновенно трогательном очерке Коптяевой под названием «Самое дорогое»).
Перед моим отъездом из Москвы Антонина Дмитриевна подарила мне фотографию, где она с любимым мужем - Панферовым Федором Ивановичем – крупным писателем и редактором журнала «Октябрь» стоит на фоне природы.
 На обратной стороне фотографии написано рукой Антогины Дмитриевны:
«Ольге Михайловне. Совсем не тихой и не мирной - Тихомировой. От такой же ведьмочки - Николинской солохи.
А. Коптяева
Мне очень дорога эта надпись.

Работа по сбору материалов для будущей диссертации про-должалась.
Одновременно бурные и сложные события стали происхо-дить в трудовых делах мужа. Надо сказать, что в свое время на должность заведующего финансово-хозяйственным отделом Юрий был утвержден на Бюро Актюбинского Обкома партии, когда первым секретарем ОК КП Казахстана был Николай Иванович Журин. Его пожелание в адрес нового заведующего было четким и ясным – навести порядок в финансовых делах обкома партии и повысить строгость использования партийного имущества и партийных средств.
В работе под руководством Н. И. Журина все обстояло благо-получно. Были благодарности и награждения.

 
Николай Иванович Журин вручает правительственную награду Тихомирову Юрию

Николай Иванович Журин был замечательным человеком и коммунистом по убеждению и по образу жизни. Поставленные им задачи и характер их исполнителя требовали больших сил и затрат времени. А если еще учесть, что партия уже не была здоровым организмом, то задача еще усложнялась. (Но мы же помнили, зачем вступали в партию и наивно полагали, что можем ей помочь). Однако скоро стало ясно, что всякая помощь была уже не нужна. Менялась система деятельности, а мы все еще жили прошлыми идеалами и, к сожалению, о многом не догадывались.
События вдруг стали разворачиваться совсем в другом направлении. Партийному руководству области опять, как и в Соль-Илецке, не повезло: Николая Ивановича Журина сменил на посту первого секретаря Актюбинского Областного комитета партии успешный предприниматель и сомнительный коммунист – В.А.Ливенцов. И все завертелось колесом, не обещая ничего доброго. Моральное разложение в аппарате партии закономерно нарастало. Сегодня можно сказать, что американское ЦРУ работало методично и упорно, медленно, но верно подталкивая прежде всего к моральному падению руководящих работников партии. Детали падения были достаточно видимыми и яркими, а поступки руководящих кадров достаточно откровенными. Пословица «Рыба гниет с головы» обретала практическое подтверждение.
Сначала прозвенел звонок от бывших подчиненных Ливенцова, которые заботливо и по-товарищески предупредили, что, если Юрий хочет приличных отношений с «новым шефом», пусть сначала попробует наладить отношения с его женой. И первое распоряжение Марии Семеновны поступило скоро. Она не стала ждать вопросов, а выдала первые распоряжения по поводу ремонта квартиры, где особое неудовольствие вызвали потолки недостаточно белого цвета. Потолки были «перебелены», но опять неудачно: так было до тех пор, пока их не покрыли пастой тюбиков для чистки зубов и зубным порошком. (По городу поползли анекдоты на тему, почему в магазинах пропали средства для чистки зубов)
Следующим распоряжением было указание – реализовать книги личной библиотеки Ливенцова через книжный киоск Обкома партии. Юрий предложил сделать это через городской букинистический магазин, за что был наделен таким красивым оборотом силового варианта русского языка, что это было трудно перенести. К моему удивлению, спокойный и выдержанный Юрий спокойно и твердо ответил, что, если такое обращение повторится, то он будет отвечать подобным же образом, на том же наречии.
Дальше события стали развиваться по принципу «Дальше в лес – больше дров». – Поступило распоряжение о приобретении за счет партийной кассы трех дорогих кожаных и модных портфелей - для первого и второго секретарей и для заведующего финансово-хозяйственным отделом.
Распоряжение было выполнено с некоторым нарушением: за свой портфель Юрий заплатил личными средствами и получил квитанцию. Далее и более – работа продвигалась в том же духе. Предложение переехать с семьей из квартиры железнодорожного дома в квартиру обкомовского дома тоже Юрия не устроило, а на работу он РЕДКО ездил НЕ на городском транспорте, имея в распоряжении гараж обкомовских машин. Это все были мелочи жизни. Дальше пошли и крупные нарушения финансовой дисциплины, когда благоустройство города стали проводить за счет финансовых средств, выделяемых для сельского хозяйства. Попытки что-то изменить в этом вопросе не имели успеха.
Были инциденты и несколько иного характера. Однажды было дано указание уволить с работы водителя машины первого секретаря обкома за то, что тот отказался вынести и вытряхнуть напольные ковры из квартиры «хозяина». - Юрий поставил водителем «Первого» другого товарища, а на вопрос, почему он не выполнил указания об увольнении прежнего водителя, ответил, что поставил его на свою машину и что он его вполне устраивает.
Отношения с первым секретарем Обкома партии обострялись. Юрий подыскивал новое место работы, но не успел. Мы ждали разрядки, но она наступила раньше, чем Юрий смог подобрать вариант ухода из системы Обкома партии. Ливенцов принял решение мести не своими руками.
Естественно, что такие отношения с первым секретарем ОК КП Казахстана долго продолжаться не могли. Но, как водится у людей такого сорта, им свойственно «таскать каштаны из огня» чужими руками. И в отсутствии Ливецова, по причине отъезда, кажется, на курорт, Бюро Обкома партии принимает решение о переводе Тихомирова на усиление работы железнодорожного транспорта – на должность профсоюзного лидера.
Все было сделано продуманно, тихо и быстро. Юрий подчинился партийной дисциплине, но никто, и в том числе Юрий, не мог предвидеть, как развернутся дальнейшие события. Формально подчинившись постановлению Бюро Обкома, нужно было фактически пережить это событие и психологически, и политически. Нужно было найти силы, чтобы сохранить чувство собственного достоинства, не изменить намерению драться за честь коммуниста-борца и за честь партийной принадлежности. Нужно было не упасть духом, не потерять себя, не сломаться, а это было не просто и психологически трудно.
Мы в течение одной бессонной ночи набросали пункты возможной беседы в ЦК КПСС по вопросам нарушения финансовой дисциплины и партийной этики, которые имели место не только в личных отношениях с людьми, но и в финансово-хозяйственных вопросах. Было необходимо немедленно, пока еще на руках документы о занимаемой должности, выехать в Москву – в ЦК КПСС. (Об этом отъезде был предупрежден, как положено по уставу, секретарь парторганизации Обкома).
Уезжая, Юрий был готов к риску: ведь был возможен вариант принятия самых решительных мер не к новому руководству, а к нему самому, приехавшему в ЦК КПСС с информацией. Мы знали историю нашей страны и думали об одном и том же, но другого выхода не находили. Муж только спросил, понимаю ли я, каков может быть результат. – Я сказала, что понимаю, но не вижу смысла остановиться, ибо это означало бы сдаться и погубить душу. Необходимо было сохранить в человеке – человека. И от-ступать некуда.
До Брежнева дойти не случилось. Беседы велись на уровне заведующих отделами ЦК КПСС, но, как ни странно, собеседники все время уходили от истинной причины приезда, пытаясь все объяснить банальной обидой «жалобщика» на несправедливое понижение по службе и пониженный оклад. Предлагалось перевести Юрия на другую должность, с достойной зарплатой и более, с их точки зрения, престижной работой, соответствующей его статусу и способностям работника обкома партии. И все-таки все выглядело так, будто приехал незаслуженно обиженный работник «средней руки» с жалобой на обидчика. (Очевидно, у сотрудников ЦК КПСС уже был опыт работы по нахождению выхода из создавшегося положения - дать хорошую  должность и более чем хорошую зарплату).  Но в данном случае метод не сработал: Юрию было понятно, что все хотят свести к банальному случаю психологической несовместимости двух индивидуумов, но никак не к столкновению  мировоззрений и миропонимания, а мо-жет быть и к несовершенству системы.
От всех предложений Юрий отказался, ответив, что, вероятно, зря приехал в Москву за большой Правдой. Создавалось впечатление, что в ЦК КПСС еще были кадры достойных людей, но коммунистами назвать их уже было трудно, они уже были бессильны принимать самостоятельные решения и только могли делать удобную перетасовку кадров, чтобы избежать скандалов и, вероятно, чтобы продержаться на зани-маемой должности. - Похоже, что это уже была медленно ползущая контрреволюция на фоне назревающих экономических и организационно-политических трудностей в стране.
По возвращению домой было много всяких нюансов отноше-ний с обкомом: то одобрения или удивления решительностью поступка Тихомирова, то осторожного внимания к его персоне «на всякий случай» – кто знает, чем это все кончится. Согласно своему характеру и темпераменту флегматика, Юрий отмалчивался, замкнувшись в себе. Вспоминались и некоторые детали, на которые в свое время не было обращено внимание. Так, например, всплывает в памяти Юрия странный чрезмерно тяжелый сундучок-сейф, который при въезде в отремонтированную квартиру случилось нести Юрию и какому-то верному человеку из прежнего окружения нового секретаря. У до-ма секретаря обкома уже стоял часовой. – Все это всплывало в памяти, а жизнь шла своим чередом и преподносила разные то смешные, то не очень – курьезы.
А события развивались по принципу «Бог шельму метит».
Во время очередной командировки в Москву в должности профсоюзного лидера (мир широк, а дороги узкие) Юрий «нос к носу» столкнулся с Ливенцовым в фойе театра имени Вахтангова. А через некоторое время за показатели в работе железно-дорожного транспорта Ливенцов должен был осуществить процедуру вручения отделению дороги Переходящего Красного знамени. И ему пришлось пережить неприятность крепкого рукопожатия с начальником отделения дороги и председателем райпрофсожа – Тихомировым. Но и на этом «партийные» отношения с первым секретарем Актюбинского Обкома партии не закончились: его чувство мести продолжало искать выхода и находило пути и способы расправы с непокорным. А непокорный оказался крепким орешком.
Время шло, и, забегая вперед, я хочу завершить эту линию партийных (в кавычках) отношений с первым секретарем Актюбинского Обкома партии, перескочив аж в 1977 –ой год.
Приближалась пора отчетно-выборной конференции Райпрофсожа. (К этому времени я уже по второму разу выехала в Ростов-на-Дону, - значит прошло пять лет).  Никаких особых событий никто не ждал, но их кое-кто готовил. Ливенцов как-то проглядел вопрос о том, что Дорпрофсож согласовал с обкомом партии вопрос о кандидатуре Тихомирова на должность председателя Райпрофсожа на следующий срок. Наступил день проведения конференции, когда Ливенцов обнаружил свою «промашку». И все завертелось-закружилось. Ох, как хотелось стереть противника с лица земли, уничтожить, растоптать! – И все это опять чужими руками. Для вмешательства в процедуру избрания был прислан секретарь Пролетарского райкома партии. В бюллетени по избранию делегатов на областную и дорожную конференцию было предложено ввести кандидатуру секретаря узлового парткома. Это насторожило делегатов конференции. Голосованием конференция провела секретаря парткома Актюбинского отделения дороги в состав членов Райпрофсожа, но не провела делегатом на дорожную конференцию. (Демократия сработала неожиданно)
Наступило время проведения выборов председателя Райпрофсожа. По этой процедуре обычно после голосования оставались для окончательного уточнения избрания первого лица только товарищи, избранные в члены Райпрофсожа, так как это было минутное дело простой формальности. Но на этот раз все было не так: никто из делегатов не покинул зала, и всемогущему Обкому партии не удалось отстоять свою кандидатуру на пост председателя. Дебаты шли в течение двух часов. За это время Ливенцов не один раз был на проводе с секретарем райкома. Но конференция, вопреки мнению первого секретаря Обкома, отстояла кандидатуру Тихомирова. А наутро случился еще один маленький курьез с одним маленьким, но любопытным обкомовским служакой: звонок, - и кто-то просит к телефону вновь избранного председателя Райпрофсожа, называя уверенно новую фамилию. Ему отвечают, что такого председателя у них нет, и - несведущий, но ретивый работник обкома бросает трубку. - Так закончился поединок секретаря Обкома и коллектива железнодорожников по выборам председателя Райпрофсожа отделения железнодорожного транспорта. Это был редкий случай, когда рабочий коллектив сумел отстоять свою кандидатуру вопреки всемогущему мнению Обкома уже теряющей силу и авторитет партии. (Я намеренно не называю имен секретаря райкома и секретаря парткома, так как это порядочные люди, которыми Обком партии распоряжался как фигурами на шахматной доске, и, к тому же, печально, что секретарь узлового парткома после этих событий не был переизбран коммунистами на следующий срок).

В должности председателя Райпрофсожа Актюбинского отделения дороги муж проработал два с половиной срока, пока не появилась необходимость увольнения по семейным обстоятельствам, о чем придется сказать особо. «Семейными обстоятельствами» было тяжелое моральное состояние старшей дочери, которая отказалась от брака с молодым человеком, от которого ждала ребенка. Паника была и в наших душах. Мы решили увезти дочь из города, чтобы сменить обстановку. Юрий уволился с работы и выехал в Смоленскую область на строительство атомной электростанции.
Но наши опасения за здоровье дочери были преувеличены. Педагогический институт и наши товарищи по обкому партии так внимательно отнеслись к нашей беде, что вскоре Наташа сказала, что будет заканчивать вуз на месте и что папка может сам решать, - остаться на Смоленщине или вернуться домой в Актюбинск. А к этому времени нашему папке был вручен ордер на квартиру и предложено повышение по службе. Но он решил вернуться в Актюбинск. АТС ему не пришлась по душе.
Вскоре мы стали бабушкой и дедушкой очаровательной ма-лышки, которую дочь назвала Олей.

За период то скрытой, то явной борьбы с секретарем Обкома партии Юрий не только утвердился в верности избранной формы поведения и отношения к событиям, но сделал немало для справедливого решения многих вопросов труда и быта железнодорожников. Постоянные попытки Ливенцова игнорировать Тихомирова и приглашать в Обком на совещания не его, а его секретаря, не имели принципиального значения, они только закаляли характер.
Таковы были текущие дела борьбы за партийную честь и тщетных попыток пробудить совесть у некоторых «высоких» лиц в системе партийных работников.
РОСТОВ–НА-ДОНУ - II
Старый друг лучше новых двух.
Пословица

Время летело быстро, и срок следующего выезда в Ростовский институт повышения квалификации приближался. А когда в Актюбинский мединститут пришла путевка на мое имя для очередного прохождения курсов повышения квалификации, мое руководство было несколько озадачено. До меня дошли легкие шепотки о том, что там, в Ростове-на-Дону у меня есть иные интересы, а то кто бы это занимался вызовом меня на учебу. Мои трудные отношения с мужественной половиной «человека», как я осознала, не оставят меня никогда и нигде. Но командировка была подписана, и я благополучно выехала на курсы повышения квалификации. Здесь я обнаружила в первый же момент появления на кафедре, что мужское умение сплетничать ничем не ниже и не слабее женского. Мой, так называемый, «благодетель» тоже оказался не прочь создать легенду о моем не случайном повторном посещении Ростова-на-Дону. Эта легенда обошлась ему достаточно дорого
Дело в том, что его кафедральный работник (секретарь) – мо-лодая женщина не только красивая, но умница, любила и ненавидела его с одинаковой силой чувства в том и другом направлении. Ее жизнь оказалась искалеченной, а уйти, оставить работу и бросить свою любовь она не смогла. Наблюдая достаточно близко за безуспешными попытками своего шефа добиться моего ответного внимания, она в значительной степени стала молчаливым участником разоблачения лживой легенды обо мне. Видимо здесь имела место какая-то жажда мести с моим участием. А когда заканчивался срок пребывания в ИПК, то обнаружилось подтверждение, что «тихая месть» имела место и удалась.
На юбилейный выпускной вечер пришла жена нашего «шефа». (Прежде она никогда таких вечеров не посещала). И он представил меня как «женщину, которую он будет помнить долго». (Как выяснилось позднее, его жена – доктор философских наук - была в курсе всех его любовных интрижек, но эта, видимо, была единственной неудавшейся, что и вызвало естественное желание со мной познакомиться). С этой женщиной у нас установились негласные очень добрые отношения. Доброе ко мне расположение Риты Яновны проявилось позднее – в третьем периоде прохождения Ростовских курсов повышения квалификации. Это было время, когда я должна была успеть выйти на защиту, невзирая на все преграды, расставляемые не только ее мужем, но и моими актюбинскими «доброжелателями». Рита Яновна стала добрым помощником в преодолении искусственно создаваемых трудностей, возникающих на пути моего выхода к защите диссертации.

А пока, в этот – второй приезд меня определили в группу теоретического семинара профессора В.Голованова, а темой теоретического доклада утвердили «Эстетический аспект научного творчества». Мои поиски истины заинтересовали наших преподавателей, и я получила естественную возможность свободного общения с ведущими профессорами философской школы Ростова-на-Дону, чьи консультации обычно нелегко давались слушателям. Доклад был доброжелательно принят аудиторией слушателей нашего семинара и руководителем. Помню, как одна из участниц дискуссии по докладусказала, что «тема автором выстрадана настолько, что ее проблема доведена до степени парадокса, а это многого стоит». Парадокс звучал так: «В ХХ веке наука и техника достигли таких высот развития, что созрели все необходимые условия для торжества Истины, Добра и Красоты на социальном уровне движения материи. Но одновре-менно возникла угроза гибели человечества, его уничтожения теми же средствами достижений научно-технической революции, а значит, гибели и Истины, и Добра, и Красоты».
Профессор В.Голованов посоветовал мне попасть на беседу к специалисту, читающему курс духовной жизни общества, и был немало удивлен, что такие встречи и консультации у профессора В.Журавлева уже состоялись.
Мне же было необходимо найти специалиста, который согла-сился бы принять руководство работой для выхода на защиту дис-сертации. Таким человеком мне виделся профессор Е.Я.Режабек, читающий нам курс Методологии научных исследований. Этот человек был не очень общительным, но очень глубоким в своих размышлениях и представлениях о проблемах философии и науки. Одновременно он удивлял нас, при наличии огромной глубины ума и таланта, какой-то непонятной скромностью и незащищенностью в вопросах обыденного бытия человеческих отношений. Это, как мне казалось, сочетание несочетаемого вскоре случилось обнаружить на практике.

Я привезла в Ростов свой первый вариант диссертации из трех уже указанных выше разделов или глав. Теперь необходимо было найти подход к профессору Режабеку, да такой, чтобы не получить изначально возможного отказа. Ведь желающих попасть на положение диссертанта того или иного крупного специалиста было всегда больше, чем возможности состояться в этой ситуации. И я решила просить его для начала ознакомиться с моим теоретическим докладом. Он неохотно согласился и через неделю вернул мою рукопись с редкими пометками на полях, при этом продемонстрировав полное равнодушие к возможной беседе с автором.
Среди вопросов и заметок на полях я обнаружила одну такую, которая была отмечена как стОящая внимания. Но эта же пометка давала возможность понять, что профессор не читал доклада, а лишь бегло его просмотрел и не увидел, что именно эта замеченная им мысль имеет чуть ниже достойное продолжение и некоторые наметки для ее дальнейшего развития. - Так я обнаружила, что определена в число назойливых бездарностей, желающих попасть в руки достойного руководителя, который довел бы ее до защиты диссертации. Такое положение в мои планы не входило.
Я попросила у профессора короткой аудиенции для разговора «тет-а-тет», и мы вышли из комнаты для отдыха преподавателей – в коридор. Я извинилась за дерзость и сказала, что обнаружила в замечаниях на полях своего доклада такую пометку, которая позволила считать, что профессор представленного материала не читал. Профессор смущенно заулыбался и поднял руки вверх в знак «Сдаюсь!», а затем снова взял доклад, пообещав прочитать со вниманием.
Следующая встреча состоялась в канун нашего отъезда домой, и мне было сказано, что могу прислать для знакомства другие материалы будущей диссертации. Я заручилась обещанием внимательного отношения к моей работе и оставила, для начала, и в целях осторожности, только первую главу возможной будущей диссертации. Так мы расстались: я должна была через определенное время позвонить, чтобы узнать результат.

До отъезда домой еще было необходимо завершить работу по несостоявшемуся выпуску новогодней стенной газеты, в которую были сделаны заготовки в виде «Дружеских шаржей» и новогодних шуток в адрес, как слушателей, так и наших преподавателей. Мы решили отбросить мелкие заметки и подарить конверты с нашими шутками лично тем преподавателям, кого они касаются. Среди таких адресов были как единичные, касающиеся отдельных прочитанных курсов, так и один коллективный, адресованный четырем именам и копией заведующему кафедрой философского потока слушателей.
Так, в адрес автора модного и совсем неясного, сложного курса «Введение в историю мировой культуры» мы вручили четыре строки нашего резюме, отражающего не только наше отношение к лектору, но и ко всему, что было в то время содержанием поисков культурологов:


Профессору В.Е.Давидовичу:

Каскад имен, сомнений горечь,
Проблем, гипотез и задач
Бросал профессор Давидович. –
Понять не можем, хоть ты плачь.

Другое наше послание было адресовано только трем профессорам, хотя указывалось четыре имени. По известным уже причинам, в адрес нашей глубокоуважаемой Федорюк такого послания мы дать не могли, и это было оговорено в тексте на случай, если кому-нибудь захочется показать ей эти шутки. А выглядело наше послание так:

А.М.Минасяну.
В. Голованову.
Е.Я. Режабеку.
         Копия заведующему - В.Е. Давидовичу, - в юморе сведущему.

                Писались вирши при соавторах,
                При коллективе соредакторов,-
                И все же противопоказаны –
                Везде, где в юморе отказано.

Поворотом в философии
Мир отныне «потресян!» –
Все, что было, - Аристотель.
Все, что ныне, - Минасян.

Отрицанье отрицания
Завершает полный круг:
Если Гегель в основании, -
На вершине – Федорук

А диалектика, хоть заново,
Все тот же трудный спор ведет:
Под Минасяна Голованов
Спокойно бомбочки кладет




Но чтоб в тупик не забежать бы как
Не выйти «задом-наперед»,
Методология Режабека
Как Ариадна нас ведет.
Примите в дар.
Здоровья, счастья, мира Вам.
С глубоким уваженьем,
Тихомирова
ИПК. Ростов-на-Дону. Январь.1977 год
А.М.Минасян, прочитав врученный ему текст, несколько озадаченно спросил: «А за что вы так высоко оценили Режабека?» – Мне стало как-то неловко и обидно, что некоторых товарищей, менее достойных, на кафедре ценят за неуемную энергию и умение быть лично кому-то полезным и преданным. А скромность и некоторая даже застенчивость человека, обладающего глубокими знаниями и часто оригинальными и нестандартными взглядами, - явно недооценивают. И я не нашла ничего лучшего, как сказать, что, к сожалению, Артавазд Михайлович почему-то не видит в нем маленького Минасяна, который рискует быть большим.
А вероятно, нужно сказать, что преданный помощник и люби-мец Минасяна – растущий и очень трудоемкий специалист, тоже читающий нам какой-то курс проблем генезиса как поиска «начала начал», не вызывал у нас – слушателей – должного внимания, и мы подарили ему только две строчки свидетельства нашего отношения к прослушанному:
«ГенЕзис-гЕнезис… - Итог:
Ваш курс для нас – большой урок».
(Дело в том, что эти два ударения наш лектор постоянно путал и извинялся).
Надо сказать, что такая краткая оценка В.П.Кохановского была не совсем справедливой. Позднее, он – профессор и доктор философских наук не подвел любившего его Минасяна и подарил нам – преподавателям философии - уже не один добротный учебник, рецензентом одного из которых является Е.Я.Режабек. Время все ставит на свои места.
 
Третий слева – профессор А.М. Миносян;
пятый слева – профессор Е.Я.Режабек.

Наш выпуск опять был юбилейным - уже пятнадцатым – и опять готовился вечер в ресторане «Интурист», - в том же зале, но в новом составе слушателей. И опять я была парторгом, и опять не пойти на вечер, чтобы пораньше попасть домой, было неловко. Но теперь не было такого слушателя, который бескорыстно смог бы помочь мне культурно и без неприятностей провести этот прощальный вечер. - Я же, с моими остротами и сарказмами в адрес моих «доброжелателей» из мужественной части нашего потока, – теперь могла ожидать от них только «публичной изоляции» или чего-нибудь в этом духе. (К тому же, и заведующий кафедрой, называющий себя моим другом, не мог быть удовлетворен моей несговорчивостью). - Все это не позволяло ждать хорошего настроения на вечере, но позволяло ждать подвоха, а это в мои планы не входило. Однажды мне вслед уже прозвучала реплика: «Конечно! Если не получается в любви, - так, может быть, получится в науке».
Эти колкости в мой адрес были, вероятно, заслуженными: курс наших слушателей был достаточно интересным и талантливым как в философском, научном, так и поэтическом, эстетическом плане. И наказание мне за мое пренебрежение к коллективным формам досуга, вероятно, было бы вполне понятным. Но так закончить мой второй выезд на курсы ИПК Ростова-на-Дону мне, естественно, не хотелось.
Меня ведь всегда не устраивал в мужской половине большинства наших слушателей и вообще – мужчин лишь тот факт, что они видят в женщине лишь «свое иное тела» и не хотят, или не могут, видеть «свое иное духа», что призвано выразиться в ЕДИНОДУШИИ и в ЕДИНОМЫСЛИИ. Большая часть этой половины человека живет инстинктами. И я, как всегда, искала достойного выхода из создавшегося положения и в жизни вообще, и, в частности, в завершении второго моего пребывания на курсах института повышения квалификации. И выход нашелся.
Дело в том, что проблемы отношений в системе «Он и Она» не оставили меня и в этот период пребывания на курсах ИПК. Уже в   первые  дни  пребывания все наши женщины были одарены вниманием и попытками распределения на «пары» содружества. И моим спутником в ежедневных походах на обед в хорошо организованную столовую Обкома партии стал высокий, стройный и седой полковник в отставке (так, по крайней мере, он представлялся при знакомстве). Вскоре выяснилось, что высокий стиль отношений в беседах за столиком и в дороге на обед его совсем не устраивает: «он не мальчик и не позволит водить себя за нос». И далее был выбран удачный, с его точки зрения, ответ на мое недостаточное внимание. Он переключился в своем внимании на мою соседку по комнате рядом, за стенкой, чтобы их отношения были бы слышны и понятны (стенки комнат в общежитии были достаточно тонкими для удобства слышимости).
Этот факт поведения не остался незамеченным другими товарищами, среди которых тоже были полковник и другие военные чины в отставке. Стали поступать реплики, одна из которых напрямую была сформулирована не без намека: «Как это он променял Вас на такую невзрачную вашу соседку?» - Оставив без внимания далеко не этичную оценку моей соседки, я ответила достаточно резко: «Во-первых, для того, чтобы что-то поменять, сначала нужно что-то по-   иметь. А вы не можете простить своему товарищу даже попытку сделать хорошую мину при плохой игре!»
После подобных реплик с моей стороны я как-то не рассчитывала на хорошее настроение во время пребывания на выпускном вечере.  Учитывая, что и «мой лучший друг» может приготовить мне тоже нежелательный сюрприз, я искала пути изоляции от неприятных контактов.
Выручил случай: наша группа теоретического семинара в канун Нового года была приглашена нашим руководителем - профессором В.Головановым к новогоднему столику в ресторане для завершения работы семинара неформальной встречей за столом. Но, в связи с выездом слушателей на праздники домой, такая встреча не смогла состояться. Мы посоветовались и решили пригласить профессора на выпускной вечер в ресторане «Интурист». И он согласился, хотя прежде таких вечеров не посещал.
А на этот выпускной вечер неожиданно прибыл еще один важный гость, который тоже подобных мероприятий раньше не одаривал своим вниманием. Это был профессор А.М.Минасян – глава философского общества Ростова-на-Дону, человек с прекрасной и прекрасно оформленной головой, крепко посаженной на могучем теле. Таким, по крайней мере, он виделся нам. Его присутствие неожиданно внесло в проведение вечера свои коррективы.
Учитывая, что приглашение профессора Голованова - завер-шить нашу работу семинара встречей в ресторане перед новым годом - было передано группе через старосту с присказкой – «спросить согласия Ольги Михайловны», - мы решили, что я могу добавить к приглашению группы свое желание восполнить ущерб несостоявшейся предновогодней встречи.
Это приглашение имело неожиданный оборот на нашем про-щальном вечере. Когда все присутствующие уже сидели за столами, мы со старостой оставались в вестибюле ресторана для встречи нашего руководителя группы теоретического семинара, т.к. он предупредил, что немного, минут на десять, опоздает. В вестибюле было два входа, и мы вдвоем распределились вниманием на оба.
Вскоре из зала вышел «гонец», приглашающий меня к столу. Я заподозрила подвох или насмешку. Не получив согласия, он ушел и вышел второй раз, сказав, что меня приглашает тамада. А это и был мой главный коварный так называемый «друг». Наши сложные отношения не были тайной и не оставались незамеченными для окружающих. – Я возмутилась ожидаемому «подвоху», сказав, что не нужно ничего придумывать. Но товарищ подсказал, что приглашение, на самом деле, исходит от главы философского общества Ростова – профессора Минасяна. Я была вынуждена войти в зал застолья, а староста нашей группы по-прежнему остался встречать профессора Голованова.
Как только я показалась в дверях, действительно раздался могучий голос А.М Минасяна с долей усмешки, что-ли? Или мне это показалось: «Ольга Михайловна! Кого Вы ждете? Он никогда не посещает подобных мероприятий!»
Привычка отвечать на реплики и высказывания немедленно, -  сработала мгновенно, когда я еще не успела осознать возможных последствий неожиданного вольного диалога со столь значимой фигурой в лице моего оппонента.  И я отрезала: «Арта-вазд Михайлович! Если Ольга Михайловна ждет, - то Он приходит!» Это, очевидно, прозвучало дерзкой неожиданностью для всех присутствующих, да и для меня тоже.
Мне предложили занять место, оставленное в двух экземпля-рах стульев с левой стороны верхней перекладины стола, составляющего букву «Т». Бокалы были наполнены. Но только я достигла своего места за столом, как открылась дверь, и появился прекрасный и строгий образ профессора Вячеслава Голованова. Во всеобщем молчании ребята нашего семинара приняли пальто и шапку нашего руководителя, и он прошел сесть за столом на свободный стул рядом со мной.
А дальше события стали развиваться самым неожиданным образом. Первый тост, по традиции, представляется самому почетному гостю, и это был, естественно, профессор Минасян, Он встал, держа в руках листок бумаги. Отовсюду раздались голоса: «Шпаргалку! Убрать шпаргалку, - нам со шпаргалкой не разрешали!» - «Это не шпаргалка! – ответил профессор. - Это тост, который я предлагаю зачитать Ольге Михайловне».
Я получила листок с нашими новогодними шутками и в ответ сказала, что все, что здесь написано, - всем присутствующим из-вестно, - нужно ли читать? - «Нужно!- ответили мне, и я прочла наши новогодние послания, которые еще раньше были очень высоко и восторженно приняты адресатами. Я дочитала до слов «Здоровья, счастья, мира Вам…» и спросила, нужно ли читать дальше. – А дальше было обращение к профессору Минасяну с просьбой извинить наше легкомыслие, простить нам наше студенческое настроение в период присутствия на курсах ИПК.
«Нет-нет! - быстро и с загадочной улыбкой возразил Минасян, - дальше читать не нужно. Дальше все очень интимное, личное!» - И мы подняли бокалы первого тоста за курсы ИПК и наше доброе на них пребывание.
Так от ожидаемой возможности дискомфорта на этом вечере я оказалась каким-то чудесным образом спасенной. В дальнейшем меня еще попросили исполнить романс «Я встретил Вас!», и отказаться оказалось тоже невозможно. Я не была уверена в том, что некоторые из присутствующих, возможно, ожидают, что я не справлюсь, что голос не выдержит, - ведь и гитары нет, нужно петь без сопровождения. Я мысленно просила благословения на этот «подвиг», и все обошлось благополучно, мое проведение меня опять поддержало, не дало упасть в глазах моих возможных недоброжелателей.
Мое положение еще более неожиданно укрепилось, когда тост предложили нашему профессору Вячеславу Голованову. Он медленно поднялся и выдержал длинную паузу, которая успела спровоцировать тамаду на непотребную и рискованную реплику: «Вот так всегда: наш Слава хочет и не может!» И вот тут, как всегда, не выдержала я: «Прошу прощения, Всеволод Евгеньевич, - должна заметить, что не нужно кивать «с больной головы на  здоровую!».
Реплика была встречена явным одобрением со стороны главы философского общества Ростова-на-Дону, он заулыбался. Ведь всем известно, кому принадлежит «больная голова» и насколько она нездорова.
А дальше прозвучал длинный и содержательный тост профессора Голованова, который отметил необычайно высокий профессиональный уровень слушателей нашего набора. Но закончил он неожиданно: «Мы видели всякие достойные уважения отличительные особенности наших слушателей, но такого экземпляра, каким является Ольга Михайловна, встречать не приходилось. Дело в том, что она проявила максимум организаторских способностей, создала из профессоров Ростова-на-Дону научный центр, который работал на нее в течение пяти месяцев».
Интересно, что позднее, когда я защищала диссертацию и допустила неосторожное изречение, что заслуга этой работы принадлежит ростовскому философскому обществу, то немедленно получила вопрос: «Так кто же писал Вашу работу - Вы или ростовский философский центр?» - Пришлось выкручиваться: «Писала я, а достижения принадлежат коллективному разуму философского общества Ростова-на-Дону». Но этот диалог случился уже в период третьего заезда в Ростовский институт повышения квалификации с основной целью – защита диссертации. И этот последний выезд в Ростовский институт повышения квалификации имел немало почти траги-ческих событий, не лишенных мистики.
РОСТОВ–НА-ДОНУ - III
Не кажи «гоп», пока не перепрыгнешь.
(Из украинской мудрости).

Третий выезд в институт повышения квалификации состоялся в январе 1981 года и был обставлен почти невероятными трудностями. Опять пришла путевка из ИПК Ростовского-на-Дону Университета, но уже с сопроводительным письмом о планируемой защите диссертации в период пребывания на ИПК. Этот факт, видимо, опять был воспринят ректором и моим «родным» Азимбаем Асаровым как прямое доказательство падения моей нравственности. О том, что жен-щина может иметь какие-то научные достижения, готовые быть принятыми к защите, им, видимо, в голову не приходило. Не удивительно! Не понятой и не принятой ученым миром филосо-фов я остаюсь и   
по сей день (2014 год). Видимо, мой метод доказательств и способ изложения истины через диалектику образа и понятия, искусства и науки воспринимается неестественным. А возможно, главную роль в таком молчаливом непризнании играет кризис в системе философии и мое противостояние в защите марксистско-ленинсой теории  и попытка  ее дальнейшей разработки во взглядах на культуру.
 Очевидно, не малая помеха и тот факт, что я – женщина.

Кафедра Актюбинского института в лице ее заведующего не увидела, а, вероятно, и не поняла, сути диссертации, и меня было решено не выпускать в очередную поездку в Ростов. Мне стали предлагать Алма-Ату или Ташкент или вообще, что угодно, что, ко-нечно же, не имело смысла на данном этапе выполнения плана научной работы в период выхода на защиту кандидатской диссертации.
Это, возможно, осложнялось и моей особенностью ведения научных исследований через метод этого самого единства образного и понятийного начал в самой работе над темой через единство художественного и научного в мышлении человека. В то время такого метода наши общественные науки еще не опробовали, отношение научного и художественного рассматривали как взаимодействие и взаимное дополнение сторон человеческой деятельности. А может быть, строгое отношение к философии (ортодоксальный марксизм) как к идео-логии, не позволяло смешивать художественное и научное начала. Это рассматривалось как не очень серьезное, возможно, развлекательное в науке. Меня же - единство художественного и научного в мышлении сопровождало всю жизнь и, в конечном счете, сформировалось как единый метод исследования.
Как мне теперь кажется, когда меня, еще в школьные годы, определили как тип художественный, я подсознательно стремилась доказать себе и всем, что мое художественное начало не выше моего интеллектуального, что чувственное и разумное в человеке могут быть гармонично развитыми. А теперь, когда дело коснулось действительной науки, - эта особенность мешала моему взаимопониманию с товарищами по работе. Мой метод, как я думаю теперь, воспринимался моими соратниками по кафедре как детский лепет, или, по крайней мере, как несерьезный подход, ребячество.
Кроме того, изобретенный еще ребенком механизм моих личных отношений с мужской половиной человека сопровождал меня всю жизнь, играл роль охранной грамоты, но и создавал определенные трудности. Моя борьба с противоположной половиной принимала далеко не личные формы. Она превращала мое общественное бытие то в драму, то в комедию, то намечала элементы трагедии, и их нужно было преодолевать. И на этом пути борьбы деловые и личные отношения постоянно переплетались, завязывали упругие узелки, развязывание которых, к сожалению, отнимало много сил и времени. Но я всегда была благодарна  Всевышнему: силы меня не покидали. А в деловых отношениях помогала интуиция: она подсказывала, что если то, к чему я стремлюсь, от меня уходит и мне не дается, значит, оно – не мое. А если то, к чему я стремлюсь, несмотря ни на что, ко мне приближается, значит, оно – мое, и оно требует уси-лий по достижению поставленной цели. А эта цель, которая на данный момент была диссертацией, воспринималась мужчинами коллектива, где я работала, как мифическая и надуманная, как не доступная мне и не достижимая, никак со мной, очевидно, и не совместимая. Неужели же в действительности я воспринималась как легкомысленное создание с большими претензиями?
РОСТОВ-НА-ДОНУ - Ш давался поистине с бою и не только в борьбе за право выезда по присланной путевке. Этот бой продол-жался все пять месяцев и был жестоким испытанием для всей семьи, ибо биться приходилось всем и на всех «фронтах» семейного и трудового бытия. Здесь и здоровье детей, и ма-ленькая внучка на руках у свекрови – ее прабабушки, и сложности в работе мужа, и у меня в институте.
Интересным был тот факт, что единственным человеком на кафедре, кто высказался за мое право выехать в институт повышения квалификации по присланной путевке, был тот самый человек, кто ежегодно писал жалобы на мою некомпетентность в вопросах философии, на отсутствие у меня базового обра-зования. Но такой неожиданный поворот его отношения к моему выезду на защиту диссертации, кафедрой, очевидно, был воспринят как шалости его больного ума, к которому можно и не прислушиваться. И это было несправедливо по отношению к Нуржану Темирову. (Я впервые называю это имя не потому, что недостаточно уважительно к нему относилась прежде: как раз наоборот). Этот человек, закончивший философский факультет, имел не только диплом, но и глубокие знания своего предмета. Его бедой было его нездоровье.
Да, были «пунктики», которые повергали его в состояние невменяемости, и он становился неуправляемым. К тому же, вероятно, его кое-кто подстрекал и подталкивал к приступам, как правило, через столкновение со мной. Это было заметно во многих случаях отклонений от нормы поведения. И, как ни странно, это опять был один из фактов моих отношений с мужской половиной человека, которые сопровождали меня во всем, решать которые предстояло всегда неоднозначными путями. В данном случае, как мне сказали старожилы, я оказалась невольным раздражителем его частых приступов по той причине, что его первая любовь была русской женщиной, чем-то похожей на меня. И она ему отказала. - Я же оказывалась в роли «козла отпущения», и когда нужно было мне досадить, подстрекали не только его, но и меня.
Так, однажды наш ректор, после отъезда очередной комиссии, связанной с проверкой работы кафедры, пригласил меня на беседу и спросил: «А почему Вы никогда не жалуетесь на своего обидчика, если каждый раз заключение комиссий по вашей кандидатуре остается положительным?» - И я ответила, что такой вопрос от ректора медицинского института, где мы работаем, - выглядит, как минимум, странно. Я только скажу, что не могу сражаться с больным человеком. Он нуждается во внимании и в лечении, а не в жалобах по поводу его беды. И он оказался единственным из числа преподавателей кафедры, кто решился подать голос за право моего выезда в Ростов-на-Дону для защиты диссертации.

Но вопрос о моей очередной поездке в ИПК Ростова-на-Дону все осложнялся и затягивался, обрастая искусственно создаваемыми трудностями. Я вдруг обнаружила, что ректор выехал в командировку, и, как выяснилось, дал задание своему заместителю – не подписывать документа о моем выезде в ИПК. Причем предупредил, что не нужно доводить до моего сведения его такое указание. Проректор по учебной работе – Утепбергенов Алкен Ахметбекович, оставленный замещать ректора на время его отсутствия, не смог утаить от меня задания не подписывать командировку в Ростов-на-Дону. И я решила обратиться за помощью в Обком партии к секретарю по идеологическим вопросам.
Михаил Слинченко выяснил, когда ректор возвращается из командировки, и предложил мне быть в приемной ректора пораньше, чтобы войти вместе с ним в кабинет до возможности приглашения моего заведующего кафедрой.
Я сообщила в Ростов о том, что задерживаюсь по независимым от меня обстоятельствам, и мне обещали, что мое место будет оставлено, что меня ждут.
Не знаю, какие переговоры по телефону были у Обкома партии с нашим ректором, но я сумела войти в кабинет ректора до появления в приемной моего родного заведующего кафедрой, и моим противникам не удалось объединить свои силы.
Ректор попытался предложить мне подписать командировку у заведующей отделом кадров. - Я отказалась, мотивируя тем, что это финансовый документ, во-первых, и, во-вторых, тем, что мое опоздание на учебу на целых 14 дней не может быть объяснено без его участия.
– «А что, если я не подпишу Вам командировку, что Вы станете делать?» – спросил он. - Я ответила, что поеду самовольно.
– «Тогда Вы будете уволены с работы!» – ответил он. – «Это не страшно, - возразила я. Когда я вернусь, защитив диссертацию, Вы будете вынуждены восстановить меня на работе и выплатить неустойку за задержанные командировочные и зарплату за пять месяцев пребывания на ИПК».
Командировка была подписана.
Так мы расстались. И я отправилась в Ростов, правда с опозданием на полмесяца, которые были крайне важны, так как работа нуждалась в значительной редакции, да и автореферат было необходимо написать, отпечатать в типографии и за месяц до защиты разослать в сто адресов.
Но кто мог знать, какие сложности падут на плечи моего мужа в тот период, когда я буду сражаться за право выйти на защиту в борьбе с дурацкими преградами, выстроенными теперь уже «моим лучшим другом» - профессором Давидовичем. Это знали или об этом догадывались и слушатели моего третьего заезда в ИПК.
НА ПОДСТУПАХ К ЗАЩИТЕ
«Сударыня! Защищайтесь!» - Так сказали
товарищи по ИПК, подарив мне в день моего 
рождения массажную расческу в виде колючего
ЕЖИКА. И этот подарок имел достаточно
многозначное содержание.

Началась невероятная гонка в работе над окончательным ва-риантом диссертации, которую нужно править, дополнить, заново отпечатать и отдать в переплетную мастерскую, а затем - оппонентам для получения рецензии по почте и для выступления на Ученом совете по защите диссертации. Кроме того, нужно успеть написать и издать автореферат, который требуется отправить по указанным адресам в срок не позднее, чем за месяц до защиты. А еще предстояло собрать целую папку документов, допускающих диссертанта к защите. И на все это у меня оставалось четыре месяца. Был риск не успеть собрать все необходимые документы, в особенности получение рецензий на работу от внешнего оппонента из Сухуми – профессора Джахая и от выпускающей меня на защиту организации – Института философии и права Украинской ССР.
Спокойным и довольным такими трудностями оставался только профессор Давидович. Ему вскоре предстояло заменить профессора Режабека в должности руководителя Ученого совета по защите кандидатских диссертаций, и он рассчитывал, что мне придется защищаться в Совете, который будет возглавлять он – профессор Давидович. А он жаждал своеобразного отмщения. И он не только этого желал, но предпринимал некоторые шаги-шарады, которые требовалось своевременно разгадывать, чтобы нейтрализовать возможные последствия, о чем, вероятно, сказать придется.
И в преодолении всех этих и многих других трудностей мне помогало мое проведение, иначе я сама не смогу понять, как и каким   образом все это минуло, как и почему мне так доброжелательно и щедро помогали товарищи по учебе в И-Пэ-Ка - и защита все-таки состоялась. Вот только некоторые примеры «боевых сражений», связанных с искусственными препятствиями на подходе к защите диссертации.
1. За день до заседания Ученого совета Ростовского университета, где будут утверждены два рецензента по моей диссертации, я вдруг узнаю, что ростовский товарищ не сможет выступить рецензентом на защите, так как призывается в армию. Как выяснилось позднее, с этим товарищем была проведена соответствующая работа известного нам лица и, по словам несостоявшегося оппонента, он не смел отказаться от «деликатного» задания, ибо от этого профессора зависела его собственная научная судьба. Но, будучи порядочным человеком, мой рецензент не мог подвести меня явочным порядком, то есть не предупредив. И не найдя для этого уважительной причины, он дал согласие уйти служить в армию, куда, по причинам его научной деятельности, его не могли призвать уже несколько лет. Об этом он и сообщил мне в последний день перед уже указанным заседанием Ученого совета, не открыв, конечно же, истинной причины такого события в его жизни. Об этом чуть позднее мне сказали другие.
Спас положение профессор Журавлев Виталий Васильевич. Он отослал меня по адресу человека, который, по его словам, непременно даст свое согласие быть у меня рецензентом, так как его научный поиск родственен моему. Это был кандидат наук - С.Малышев, который действительно выступил на защите и дал очень восторженный отзыв, эмоциональную и графическую часть которого пришлось значительно сократить, посылая документы в ВАК. Но это уже не так важно.
Все детали этого происшествия мне не были известны, я могла только догадываться, кто был причиной исчезновения назначенного первоначально рецензента. И чтобы не осложнить положения, прежде чем отправиться по адресу нового рецензен-та, я позвонила домой профессору Давидовичу, чтобы мирно уладить возникшую проблему, получив согласие на замену оппонента от моего организатора защиты. Не устаю повторять, что мое проведение не дремало, ибо я попала на его жену. Рита Яновна уверенно сказала, что согласие на утверждение другого рецензента будет, безусловно, получено и позвала к телефону мужа - голосом, не терпящим возражения. Так дело о рецензенте из Ростова было улажено, даже с приставкой – передать еще и просьбу (дать рецензию на работу) - не только от имени профессора В.В. Журавлева, но и другого профессора – самого Давидовича.
А трудности на этом не заканчивались.
2. Я понимала, что внешний рецензент – профессор Джахая вряд ли согласиться дать свой отзыв за столь короткий срок, опре-деленный на знакомство с текстом диссертации. К тому же отправление текста диссертации по почте невозможно, ибо не укладывалось в срок до назначенного дня защиты. Значит, нужно было лично ехать в Сухуми. А это еще и дополнительные материальные затраты, которых у меня не было. (Помогли сестры переводами по телеграфу).
3. - Выпускающая на защиту организация была выбрана с явной уверенностью в том, что диссертация не получит «Добро». И тому есть многие причины: а) краткость сроков; б) сложность самой концепции представленной работы, а значит, и некоторая нескромность диссертанта, пытавшегося в короткий срок получить рецензию; в) солидность самой выпускающей организации, чтобы позволить себе столь несерьезный вариант в сроках получения рецензии. (А этой организацией был Институт философии и права Украинской ССР.)
4.- Вскоре еще обнаружилось, что моя старшая дочь лежит в больнице со смертельным заболеванием, от которого нашим врачам еще не удавалось спасти никого. И получалось, что мне нужно все бросить и ехать домой.
Младшая дочь тоже лежала в больнице с ожиданием ребенка. Все в моих делах, казалось, рушится само собой, ибо я была нужна дома – детям и мужу. (Муж и отец дочерей свершал, в полном смысле, - подвиг на фронте семейной жизни)
Я ревела и уже была готова отбыть домой, что очень устраивало моего «лучшего друга». Но из института пришла телеграмма моих товарищей (точнее – от Аллы Харитоновой) о том, что все не так страшно, и я могу заканчивать свою работу. Наташа чувствует себя хорошо.
А действительное положение со здоровьем старшей дочери открылось уже перед окончанием моего пребывания в Ростове-на-Дону. И вся моя оставшаяся жизнь вне семьи  и  работа шли под приступы бесконечных слез и обращений к Всевышнему о спасении. Я не знаю ни одной молитвы, но я была услышана. И воздаю хвалу и благодарность Господу: Да светится имя твое! Да будет воля твоя!

Мое последнее пребывание в Ростовском ИПК было охвачено неестественным вихрем движения сменяющихся событий. Вся работа, которую мне предстояло сделать, проходила в каком-то полусознательном вихре забот с бесконечным числом добрых и бескорыстных помощников во всех неимоверных сложностях продвижения к заданной цели. Добавлялись и некоторые неожиданные сопутствующие сложности бытового характера, о чем тоже нельзя не сказать, еще и потому, что в них присутствует элемент мистики. Пути господни неисповедимы: смешались элементы земного и небесного, реального и идеально-го, необходимого и случайного.

Придется вернуться ко времени моего прибытия в Ростов из Актюбинска – с опозданием на 14 дней. Учитывая короткие сроки на все подготовительные работы, я приехала в ИПК со своей печатной машинкой, которая стучала и днем, и ночью. Это, конечно же, было большим неудобством не только для соседних комнат, но, прежде всего, для моей соседки по комнате – женщине примерно моего возраста. Эта проблема была неожиданно улажена, минуя мои усилия, но породив неожиданные новые серьезные особенности нашего с новой соседкой совместного бытия.
Все произошло как-то странно. - В момент, когда в коридоре нашего этажа раздались какие-то громыхающие звуки, я зачем-то выглянула из комнаты и встретилась взглядом с тоненькой краси-вой девушкой, которая тоже приехала с опозданием. На следующий день она подошла ко мне с просьбой – поселиться со мной в одной комнате. Ее, как она уверила, вполне устраивают все неудобства, создаваемые моей работой на пишущей машинке. А когда она вселилась в нашу комнату, то выяснилось, что все не так просто: она почему-то решила, что я могу помочь ей в ее непонятном заболевании.
Светлана, так звали мою соседку, принесла с собой массу пузырьков с микстурами. Она, оказывается, уже успела побывать у невропатолога и психиатра, – и все это ей прописали врачи. Моя новая и очень симпатичная соседка подробно рассказала мне сложную и запутанную историю своей пока еще совсем молодой жизни. Я обнаружила, что первоначальные симптомы ее заболе-вания в чем-то сходны с моей трудной юностью - и по времени возникновения и по первым мучительным признакам недуга. Только последствия приступов были иными: она стала непонятным для нее способом предвидеть события. Так, она, слушая неоднократные нелестные отзывы старшего брата о какой-то его знакомой, вдруг вмешалась в его монолог, запретив ему отзываться об этой девушке подобным образом. – «Это еще почему?» – возмутился старший брат. – «А потому, - ответила сестренка, - что она будет твоей женой!» Предсказание сбылось. Но от этих ее особенностей, которых она и не пыталась скрывать, появились новые трудности: она переживала ужасы своего со-стояния, когда вдруг начинала видеть как рентгеновский аппарат, определяя наличие смертельной стадии рака печени или легких у человека, который действительно вскоре уходил из жизни. Или вдруг карты в ее руках говорили людям совершенно очевидные сведения об их жизни; или она, наугад беря из колоды карту, могла трижды взять одну и ту же даму пик – и т. д., и т. п. Окружающие стали смотреть на нее с опаской, как смотрят на колдунью, а мать стала водить ее по бесконечным кабинетам врачей, психологов, психиатров и даже бабушек, снимающих порчу. Врачи почему-то пришли к выводу, что все это пройдет, когда их пациентка выйдет замуж.
Найти жениха для такой красивой невесты было несложно. Но и тут отказало везение. (А может быть, и наоборот – ее проведению было виднее). А Светлана М. не ощущала никаких потребностей в акте замужества, все происходило, как в немом кино с элементами мистики. При выходе из ЗАГСа молодым преподнесли по бокалу шампанского в красивых хрустальных бокалах, которые нужно было опорожнить и бросить на камни через голову, чтобы они разбились. Светлана подумала: «Сейчас мой бокал не разобьется, и это будет означать, что женщиной я не стану». Так все и случилось. Начались бесконечные страдания от скандалов, устраиваемых мужем, который не мог простить жене своей несостоятельности. Был даже случай, что она после прихода из гостей была готова выпрыгнуть с балкона, чтобы не позволить супругу к себе прикоснуться. - Последовал мой немой вопрос. - «Нет, - сказала она, - у меня не было мысли о само-убийстве, я знала, что там – под балконом большой сугроб снега, и я не разобьюсь»
Невозможно, да и вряд ли нужно рассказывать все совершенно удивительные, совершенно сверхъестественные особенности событий, происходящих со Светланой. Но я пришла к выводу, что она не осознает, что в ней происходит подсознательная борьба ее духовных и физических сил, то есть ее духа и ее тела. И первое, что я ей посоветовала - поправиться килограмма на три или даже на пять, так как при ее росте более метра семидесяти сантиметров и весе менее 50-ти килограммов ее духовной силе тесно, нет места для нормального функ-ционирования. К моему удивлению, а главное, к удивлению ее мамы, - когда Светлана приехала на праздники домой, выяснилось, что она поправилась именно на пять килограммов. А когда она сказала, что это результат гипнотического влияния ее соседки по комнате и что она чувствует себя хорошо, то мать, у которой в руках была стопка тарелок, выронила их из рук, и посуда разбилась.

Наше совместное пребывание на курсах повышения квалификации стало входить в норму, но я стала понимать, что Светлана обнаруживает повышенную зависимость от меня, необходимость моего влияния. Нужно было переключить ее могучие силы на самостоятельную работу над собой и на контакты с окружающими, тем более что повышенное внимание мужчин к ее персоне было заметно, и они не понимали, что было причиной ее замкнутости и затворничества в комнате со мной. К тому же ей важно было научиться растрачивать свои неуемные силы духа на окружающих, но так, чтобы это влияние было добрым и приятным для ее «контактеров». Она этого не знала и не умела, направляя свои силы на себя, постоянно осложняя свое состояние.
Ее соседство стало для меня не только источником вынужденной заботы о ней, но породило ответные действия. Она взяла на себя роль моего «ангела хранителя». Все получалось как-то само собой, без моих просьб или пожеланий. Она будто бы сама знала, что необходимо сделать и предлагала свою помощь в добыче и оформлении многочисленных документов.
Светлана стала больше уделять внимания и работе над темой теоретического доклада, как возможного задела будущей научной работы. А помощь, которую она мне стала оказывать по собиранию документов для выхода на защиту диссертации и по рассылке автореферата в сотню адресов, - я не могу переоценить. Без нее я, вероятно, так бы и не успела выйти к финалу. К сожалению, в конце концов, я стала приходить к печальному выводу, что этот талантливый и красивый человек болен гораздо более сложной и неизлечимой болезнью, называть которую нет необходимости.
Мне всю жизнь везет на встречи с шизофренией. Но такого доброго помощника в столь сложной ситуации, какая сложилась у меня при подготовке к выходу на защиту, я не могла бы даже уви-деть во сне. И в горячих буднях деловых «заморочек» я как-то даже не вполне осознавала происходящее – так, по крайней мере, я это вижу сейчас, когда пишу эти строки и заново переживаю все не вполне понятные события.

А сложности в отношении с «моим другом» и заместителем председателя Совета по защите диссертаций не кончались  Он делал все, чтобы я не успевала, тем более что объективных причин было более чем достаточно. Их только нужно было чуточку увеличить совсем незаметными актами в процессе подготовки документов. В частности, это именно он нашел для меня самую сложную выпускающую на защиту организацию с самыми крупными специалистами по моей теме. Расчет был либо на то, что диссертацию забракуют, а еще более на то, что за такой короткий срок мне не дадут отзыва, и я не успею ко времени защиты. (А это оказалось, на самом деле, моей крупной удачей и не только в смысле научных контактов по теме, но и счастьем возможности встречи с единственным в стране специалистом по дочкиному смертельному заболеванию).
В два пункта назначения для получения рецензий мне предстояло выехать лично, иначе я не успевала. Нужны были дополнительные средства, и мне, как я уже говорила, помогли мои сестры. Они сделали денежные переводы для покупки билетов, и я успела выехать и привезти письменный отзыв Украинского Института философии и права. А в Сухуми я оставила текст диссертации, договорившись о времени прибытия профессора Джахая в Ростов-на-Дону ко дню защиты диссертации. Правда, и тут не обошлось без смешных курьезов. Вероятно, курьезы были спланированы или спровоцированы «моим другом», желающим еще раз проверить свои предположения и удовлетворить свое неуемное любопытство в отношении ко мне как к женщине.
Профессор Давидович, человек необычайно широкой эруди-ции, но, одновременно, не очень глубоких возможностей проникновения в суть обозреваемого, все время пытался выяснить, кто же это так успешно продвигает меня по всем параметрам к защите. А мысль о том, что продвигает сама работа как сама по себе стоящая, к нему как-то не приходила или он слишком хорошо знал механизм успешного проведения мероприятий по выходу женщин к финалу в научной работе, а я в эти рамки не укладывалась. И, отправляя меня за рецензией к профессору Джахая, видимо, ожидал какой-то дополнительной информации, которая, возможно, внесет в его недоумения какую-то ясность.
По прибытию в Сухуми, я не застала на месте профессора и позвонила ему домой, сказав, что оставляю работу на кафедре и жду его ко дню защиты в Ростов-на-Дону в срок, указанный на автореферате. Он очень забеспокоился и попросил подождать его, он срочно подъедет, чтобы встретиться.
Я почувствовала в голосе моего собеседника жгучее желание увидеть диссертанта, присланного такими известными учеными. Любопытство и по телефону передается не плохо. А по интонации голоса было ясно и то, что моему оппоненту, очевидно, была дана какая-то дополнительная информация в мой адрес, и он жаждал лично удостовериться в каких-то особенностях моих отношений с известными ему выдающимися фигурами и посмотреть на мои внешние данные.
В ожидании свидания я размышляла о том, каково же будет его удивление, когда он увидит вместо молоденькой привлекательной диссертантки, - достаточно зрелую и достаточно усталую женщину. Только что с самолета, я не смогла даже минимально привести себя в порядок в этот жаркий и пыльный сухумский день, да еще с припухшими веками от бесконечно накатывающихся слез. Чтобы не слишком огорчаться по всем этим причинам, я настроила себя на предвкушение удовольствия от его разочарования и была готова к соответствующей беседе. Но беседа оказалась более удивительной, чем я ожидала.
- «Это Вы?», – сказал он в недоумении и обнаружил несколько вытянутое выражение лица, чуть ли не открыв рот от удивления. - «Где же они Вас нашли?»
Вероятно, нужно было обидеться или сделать, по крайней мере, такую мину, но я была готова к любым сюрпризам нашего друга - Давидовича, и потому мне стало только смешно. Я улыбнулась и ответила:
- «Это не они меня нашли, а я их нашла и предложила, даже, можно сказать, заставила принять работу к «защите».
Он не ожидал столь дерзкой реакции, но продолжил беседу в не менее странном варианте, не стесняясь в выражении своего недоумения:
- «Вас прислали такие известные люди, что я, конечно, дам Вам положительную рецензию. Но, как честный человек, я должен предупредить, что все необходимые замечания я сделаю честно». Я поблагодарила за оказанную любезность и сказала, что очень спешу в аэропорт для вылета в Киев. –
Так я простилась с незадачливым рецензентом, немало удивленная отсутствием у моего собеседника грузинской национальной находчивости и вежливости. Но теперь уже можно было окончательно утвердиться во мнении, что женщине было необходимо для выхода на защиту диссертации обладать еще какими-то дополнительными и даже сомнительными «достоинствами».
В Киеве, к счастью, мне представилась возможность развенчать такие свои размышления о мужских взглядах на женщину, дерзнувшую заниматься наукой.

Я прилетела в Киев во второй половине дня, и в институте философии и права застала только секретаря-машинистку. Мне дали телефон, по которому я смогу завтра узнать всю интересующую меня информацию. Это был телефон академика Мазепы. Он спросил, каким сроком можно располагать для знакомства с диссертацией и написания рецензии. - О! Это была как раз та самая сложность, на которую так рассчитывал и в результатах решения которой так был уверен профессор Давидович. Именно здесь меня должна была постигнуть неудача, т.к. времени для знакомства с работой оставалось катастрофически мало. - Более того, посылая в Киев к специали-стам, работающим по этой сложной проблеме, он даже ждал провала вообще.
Я решила играть «ва банк», - другого выхода не было.
В ответ на поставленный вопрос я сделала паузу и потом сказала так:
«Я прошу у Вас прощения за те слова, которых Вы, вероятно, никогда не слышали от диссертантов. Но у меня вынужденные об-стоятельства. Я располагаю временем не больше недели, иначе я не успеваю на собственную защиту диссертации».
Последовала пауза, и потом мне сказали: «Вы правы. Таких на- халов у нас еще не было!» - Тогда я продолжила: «Я еще раз прошу прощения. Положение у меня осложняется и тем, что мне надо бы сейчас быть не здесь и не в Ростове, а дома – в Актюбинске, где лежит в больнице со смертельным заболеванием моя дочь. Болезнь называется «Хорея-эпителиома». Ее лечат, но уверенности в положительном исходе – мало. И времени, чтобы нам увидеться тоже может быть совсем не много. И если я сейчас не успею на защиту, то, вероятно, вряд ли когда-нибудь вернусь к этому вопросу. Я Вас прошу: ознакомьтесь, пожалуйста, с авто-рефератом. И если он Вас не заинтересует, я просто откажусь от защиты».
«Хорошо, - ответили мне, - позвоните завтра утром»
Утром мне предложили пройти на консультацию к единствен-ному в Советском Союзе (СССР) специалисту по чрезвычайно редкому и страшному заболеванию дочки – к профессору Давиденко и сказали, что за рецензией я смогу зайти дня через три. Ваш рецензент – академик  Шинкарук.
Через три дня я получила рецензию на свою работу, а академика Мазепу и академика Шинкарука (моего рецензента) я так и не видела. Наше общение ограничилось секретарем-машинисткой и телефонными разговорами. И никакой дополнительной благодарности за организацию консультации у профессора Давиденко не удалось передать даже в словах. А этот профессор после информации о том, как идет лечение, меня успокоил, сказав, что лечение проходит  пра-  вильно и что он будет ждать мою дочь на консультацию в Киев сразу, как завершится срок ее пребывания в больнице. Все так и случилось.
Рецензию на мою работу я прочла уже только в Ростове и по-сле того, как обнаружила какое-то чрезмерно радостное удив-ление и удовлетворение на лице обычно крайне сдержанного профессора Режабека, а затем и крайнее недоумение  и  некоторое разочарование на лице профессора Давидовича. Там, оказывается, была строка, говорящая о том, что «работа находится на магистральном направлении развития науки». - Так благополучно завершилась моя командировка за рецензиями на диссертацию.

На защите должен был присутствовать и присутствовал член ВАКа – проф. Архангельский, он был оппонентом у другой диссер-тантки. И теперь, когда я об этом узнала, мне предстояло сделать все для того, чтобы на мою защиту не пришли мои товарищи по учебе в ИПК и мои столь добрые помощники и болельщики. Если они явятся, то не избежать инсценировки «Показательной за-щиты», что для моих сил было уже слишком. Такой совет мне подал кто-то из опытных ростовчан. И я попросила товарищей о таком необычном одолжении. Они согласились, и никого из моих товарищей в зале защиты не было.
Мое третье пребывание в ИПК Ростовского-на-Дону университета было самым сложным в морально-этическом, да и просто в физическом, отношении и для меня, и еще более, для моей семьи.
В критический момент, когда старшая дочка Наташа фактически умирала, младшая – Галинка – тоже оказалась в больнице.  Вся тяжесть положения легла на плечи мужа и свекрови на руках с маленькой правнучкой. – А я находилась в Киеве, где Украинский институт философии и права вдруг организовал мне консультацию с единственным в СССР специалистом, работающим по этому заболеванию – доктором медицинских наук, профессором Давиденко.
       Это было чудовищно по моему отношению к семье и невероятно по отношению ко мне, как это я понимаю сейчас, но это было так. И сегодня положительный исход из этих обстоятельств кажется мистикой, не иначе.

Я выходила на защиту диссертации опухшая от слез и молений за возвращение из «небытия» моей Натали. И она вернулась. А я защитила кандидатскую диссертацию. Это ли не чудо? Никто из медиков не верит в возвращение из того страшного заболевания: считают, что здесь была ошибка в диагнозе. И я до сих пор храню стеклышки с доказательством действительной верности диагноза, подтверждающего не только наличие страшной болезни, но и наличие чуда излечения.
А дарованная так жизнь, возможно, в ответ на мои мольбы о спасении дочери, стала потоком страшных испытаний, которые, видимо, должны были уйти в небытие вместе с дочкой и которые Наташа несет теперь как заслуженную кару за грехи и в благодар-ность за счастье – жить. Обращаясь за помощью, я говорила, что знаю, – жизнь ее будет очень нелегкой, но я знаю и то, что Наташа будет ее любить и вынесет  все  испытания  молча. И дочь действительно остается счастливой, переживая события, от которых другой бы уже «наломал немало дров». Я же только могу теперь желать ей мужества и терпения, не имея никаких возможностей влияния на события и на вмешательство в их непредсказуемые варианты. Я могу только молить о чуде благополучного исхода всей невероятной вереницы ее мучений и бед. Ее жизнь и судьба отражены в стихах, которые только к пятидесяти годам она решила все-таки отдать людям. Знаю уже несколько случаев, когда читатели плачут, знакомясь со сборником стихов. А сборник называется «Как хорошо, когда в душе светло». И каков этот свет? -
Как больно и страшно,
Когда тот, кто рядом,
Готов растерзать, растоптать, раздавить:
Как подлостью ранит,
Как потчует ядом
Тот, кого продолжаешь любить.
***
Поздний костер догорает украдкой,
Искры скупые летят в небеса.
Только в душе и сейчас все в порядке,
Дай посидеть у костра полчаса.
В душу костра твоего я подброшу
Веток сухих, чтобы пламя разжечь.
Может, у звезд потихонечку спросишь,
Как нам навеки любовь ту сберечь.
Пусть не настолько быстры наши кони,
Пусть не достигнет луны дым костра.
Только любовью коней не загонишь.
И без любви наша жизнь не остра.
Ты не грусти, что костер мало греет,
И не пытайся вернуть реки вспять,
И не робей, если ветер повеет –
Счастья огонь разгорится опять.


 
Хочу завершить эту линию моих размышлений о жизни и судьбе еще одним, только что принесенным стихотворением Наташи. Стихи выпали на день кануна моего восьмидесятилетия, а канун этого дня был  17 марта – днем «Прощенного воскресения». Наташа пишет:

Простите все, кого обидеть довелось:
Обидеть не хотела, но случилось.
Не знаю, почему так получилось.
Простите все, кого обидеть довелось.

Прощаю всех я, кто меня обидел,
Я понимаю, тут никто не виноват,
Не ведают иные, что творят.
Прощаю всех я, кто меня обидел.
         
         Вернемся к прерванным размышлениям о  проблемах мистики.       
          Контакт человека с силами Мирового разума наука доказать не может, а человек имеет только духовно-практические факты доказательства такого контакта. Они и рождают веру в Бога или, как сегодня говорят уже  ученые, в наличие Мирового или Вселенского, или Космического разума.
Два других случая в бытии моей семьи, тоже приравненных мной к мистике, были связаны с судьбой моей младшей дочери и моего зятя – ее второго мужа.
Галя не стала ждать, когда все в ее семье закончится само собой, и ушла от первого мужа сама. Вскоре после заключения второго брака в судьбе младшей дочки и случилось то чудо, которое для меня было ответом на мою просьбу, обращенную к Всемогущим силам. – Я просила дать мне знак, по которому я бы поняла, что получаю чью-то могучую помощь от всемогущих сил. Моя просьба была удовлетворена. И вот как это случилось.
Летом мы работали на даче. Галя, Сашенька, Андрей и я. Со-бирали ягоды, купались в речке Каргала, загорали на мягком песчаном пляже возле нашего домика. А когда возвращались домой, Андрей вдруг обнаружил, что потерял обручальное кольцо. Он показал мне руку, побледнев и в каком-то оцепенении. И я ничем не могла его успокоить: Вечерело, и возвращаться, чтобы искать кольцо, было поздно.
Рано утром, с рассветом, дети втроем обшарили весь дачный участок, все места, где можно было обронить кольцо. Но безуспешно. Мы решили, что потеря была связана с купанием в реке: кольцо было чуточку великовато и, видимо, соскользнуло с пальца в воде. Я пыталась успокоить Андрея, сказав, что купим другое. Но он был безутешен, ему было нужно именно то кольцо, которое он потерял. Он готов отдать золотые вещи своей матери, ее обручальное кольцо, чтобы вернуть то, которое было дано ему при вступлении в брак. У меня было такое впечатление, что его мучает мистическое чувство потери жены, какое-то осознание того факта, что он взял чужую жену. Его переживания были стабильно прочными, а время шло в напряженном ожидании.
Не было дня, чтобы я, просыпаясь утром и ложась вечером спать, не обращалась мыслями  ко  Всевышнему или к всемогущим силам Мирового разума с просьбой – вернуть кольцо. Мои просьбы сопровождались мыслями о том, что парень впервые вступил в брак, что не его вина, что у дочери распалась семья. - Помогите вернуть кольцо и, более того, – родить ребенка, чтобы семья была полноценной.
Прошло не меньше месяца. И вот однажды мы, как всегда, пришли на дачу, прошли через узкий проход в заборе по дорожке, усыпанной гравием, поставили вещи, а я почему-то пошла назад к выходу, а не вдоль посадок, как обычно любуясь их свежим видом и дарами плодов. И вот – чудо: у самого прохода в отверстии забора на тропинке, по которой мы только что прошли, блестя на солнце, лежало кольцо. Оно было без единой царапинки, будто начищенное и протертое. Оно, находясь на видном месте, на дорожке, по которой вот уже месяц ходили взрослые и бегали дети наших двух семей и огромной казахской семьи соседей, - на дорожке, мимо которой к речке проходили толпой люди. И никто не увидел и не затоптал этого кольца?
Я зажала кольцо в кулаке и громко крикнула Андрея. – Он не вышел, а выскочил на мой крик. Я разжала кулак, и он, всегда и все воспринимающий с недоверием, вдруг взял кольцо, надел на палец и сказал «МОЕ!», ни на миг не усомнившись.
Все случившееся я восприняла как знак подтверждения моих размышлений о контактах человека с Мировым разумом, с его всесильными возможностями.
А на долю Гали и Андрея выпало немало испытаний, подтверждающих старую, как мир, мудрость, что «за все нужно платить». Родился великолепный малыш – мальчонка с кудрявыми волосами; его успели назвать Юркой в честь деда, но он погиб от рук нерадивых нянек в роддоме. Его уронили, а потом, в страхе перед ответственностью пытались дать показания в болезни его матери и естественной смерти младенца в результате врожденной патологии. А с Андреем случился первый микроинфаркт, который он перенес на ногах. Второй микроинфаркт, видимо, случился, когда огромный соседский пес свалил Андрея, поднявшего на руки любимого пуделя, которого пес вырвал из рук хозяина и загрыз на глазах у своей хозяйки.
Через некоторое время родилась внучка Катя. Сашенька – ее старший брат - очень любил сестренку. И когда он погиб, разбив-шись на машине, нам с дедом Юрой пришлось срочно переехать из Актюбинска в Серпухов: нужно было спасать Катюшу, она была безутешна, находилась в пограничной ситуации своей психики, ее можно было потерять.
Сегодня Катерина радует нас отличными успехами в учебе и не по возрасту разумными взглядами на жизнь. Да простит меня Всевышний, я молю о ее благополучии.

Вся моя жизнь и ее события заставляют думать, что мир людей так устроен, что в нем за все нужно платить и, к сожалению, не всегда деньгами, а чаще расплатой более серьезной. Так случалось, что мои занятия наукой, естественно отрывающей внимание и время от забот о семье и детях, постоянно давали о себе знать. Самые ответственные моменты событий, связанные со сдачей экзаменов кандидатского минимума, с защитой диссертации, с изданием книги «Культурология как теория культуры» сопровождались невероятными сложностями в семье, которая оставалась на ответственность мужа и его матери. Сама жизнь как бы подтверждала, что удел женщины – не наука и не политика, а се-мья – да, семья. И каждый раз я вспоминала мою беседу с Антонием Ивановичем Израэлем о том, кто же обладает бОльшими способностями ума и таланта – мужчины или женщины? И каждый раз хотелось довести работу до конца, будто в ответ моему оппоненту, которого уже не было в живых, но кото-рый продолжал жить в моей памяти. Да и как можно забыть, как он тряс мою голову, приговаривая, что муж делает преступление, увозя меня из Ташкента. Ведь именно здесь я уже читала спецкурс «Психология творчества актера» в театральном институте, здесь мне предлагали готовиться к скорому выходу на защиту диссертации, здесь уже решали вопрос о моей работе в театре и театральном институте. А я уезжала с мужем по месту его работы, чтобы, создав семью, своевременно родить здоровых детей, а потом снова и снова продолжать поиски истины, ощущать легкое удовлетворение по достижении результатов в поставленной цели. Меня еще держала и уверенность в том, что мое проведение меня ведет, и что я должна к нему прислушиваться, выполняя возложенное на меня предопреде-ление.
Одно не дает мне покоя и не дает ответа теперь уже на вечный вопрос – почему так нелепо и в самый разгар моих научных баталий погиб в автомобильной катастрофе мой старший внук и сын младшей дочери – Галины - наш замечательный и добрейшей души человек? Ведь ему было только девятнадцать лет! Видимо, жизнь его, если бы такое случилось, была бы много страшнее его мгновенной смерти.
Я чувствую свою вину и в том, что первое замужество младшей дочки было столь опрометчивым в выборе друга. Это непростительно, что мне - психологу - не случилось разглядеть генетически сложную наследственность родителей Сашенькиного отца. Галя, если сравнить с характером старшей дочки – Наташи, - всегда прислушивалась к советам и мнению родителей, и эта ее особенность тем более не дает мне оснований снять с себя ответственность за ее первый и очень неудачный брак с тяжелыми последствиями. Сама свадьба была проведена накануне моего выхода на защиту диссертации, и первые месяцы их совместной жизни в доме родителей зятя тоже проходили в мое отсутствие – в период пребывания в далеком от дома Ростове-на-Дону. И я не чувствовала ее беду, находясь далеко от дома и готовясь к защите.
А время ставило новые задачи и выдвигало новые проблемы.
                ЗАЩИТА
        ПРОШЛА ДОСТАТОЧНО СПОКОЙНО И БЛАГОПОЛУЧНО 
По уже известным причинам я должна была срочно вылететь домой. А привычные для таких событий мероприятия в виде банкета в моем случае отменялись. И этот факт был встречен с пониманием. Более того, я оставила работу по отправке документов в ВАК на руки моего еще одного удивительного «ангела-хранителя» - секретаря-машинистки профессора Дави-довича. И документы были собраны, подшиты и отправлены его секретарем с аккуратностью более тщательной, чем, если бы эту работу проделала я сама. - Я расцениваю этот факт как ее глубокую благодарность и удовлетворение за оригинальный и единственно возможный вариант «отмщения» за ее загубленную любовь и растоптанное, разбитое сердце. Но ведь сила происходящих событий была еще и в том, что никаких специальных планов такого отмщения не существовало; сама жизнь так распорядилась и предоставила возможность, а вернее, необходимость длительной борьбы двух необъявленных противников в течение трех юбилейных заездов слушателей Ростовского института повышения квалификации, выпавших на 1972-ой, 1977ой и 1981-ый годы.
Правда, после защиты мне оставалась еще работа, требующая такта и выдержки: организовать доставку в аэропорт моего оппонента - профессора Джахая. Его нужно было забрать не из гостиницы, а из квартиры В.Е.Давидовича. И получилось так, что я, по настойчивости Риты Яновны, оказалась за столом, где, кроме Джахая, присутствовал член ВАКа - профессор Архангельский, кто любезно пообещал, что будет первым из членов ВАКа, кто прочтет мою работу: его интересовала моя трактовка морали и ее места в структуре духовной культуры общества.
Был поднят тост за успешную защиту, за то, чтобы я, по остроумному замечанию хозяина гостеприимного дома, благополучно «отВАКалась». Мне налили рюмочку какого-то сверх выдержанного коньяка, чашечку вкуснейшего кофе, дали закусить бутербродом с черной икрой, и мы благополучно отправились в аэропорт. (А надо сказать, что эта рюмочка коньяка и закуска бутербродом с икрой были первыми крохами, которые попали ко мне в рот в этот безумно беспокойный день).

У подъезда нас ждала машина одного из ростовских слушателей ИПК, которому нужно было бы хорошо пообщаться с гостем из Сухуми и, возможно, заручиться его поддержкой как научного консультанта или руководителя. Но, увы! Моему доброму товарищу не повезло. - Джахая, удивленный моим положением в обществе ростовских коллег, памятуя, как сам он обошелся со мной, встретившись в Сухуми, стал спешно заглаживать вину. Он так прочно был занят беседой со мной, что я, безумно уставшая и в мыслях находящаяся далеко – у постели дочки, - не смогла переключить его внимание на моего товарища. И профессор не только не уделил времени нашему «водителю», но, вопреки моим предостережениям и беспокойствам, все-таки умудрился опоздать на самолет, который задерживался почти на два часа.
Оказавшись не в состоянии своевременно проводить своего гостя, я взяла с него слово, что он, вернувшись в гостиницу, не станет звонить другу и сообщать о своей задержке и что он вылетит в Сухуми следующим ночным рейсом. – Вот тут то и вспомнил мой гость и рецензент, что он принадлежит грузинской культуре и, (увы!) не очень ладно ее оправдывает. - «Я буду не грузин, - сказал он, - если не выполню вашего пожелания и не улечу ночным рейсом!» - И он действительно улетел молча, не обнаружив своего опоздания на вечерний рейс и не выдав моего неумения своевременно его отправить.
Так, наконец, я получила возможность вылететь домой. Жутко сознавать, что все события, связанные с защитой диссертации в период третьего пребывания на курсах ИПК проходили на фоне невероятно сложного положения в моей семье. И все трудности ложились на плечи мужа и его матери – моей свекрови. У меня нет таких слов, какими можно было бы выразить достойную благодарность в их адрес.
А жизнь продолжалась.
И СНОВА АКТЮБИНСК,
где
МОЙ ДОМ - МОЯ КРЕПОСТЬ

Но как сложно содержать эту крепость в достойных формах, и как много в этом вопросе принадлежит моему мужу – Юрию Горгониевичу Тихомирову. Он всегда был и остается спокойным и мужественным рулевым семейного корабля. И я всегда буду чувствовать себя в долгу, оплатить который почти невозможно.

Первое, что было нашей общей радостью после моего приезда, - это осознание того, что все мы вместе, все живы и здоровы.

Старшую дочь выписали из больницы: нужно отдать должное моим друзьям и коллегам, выдержавшим бой с (казалось бы) неизлечимой болезнью. Опекуном и нянькой была невероятно внимательная и добрая подруга – Алла Григорьевна Харитонова. А лечили ее – доктор Козина и профессор Бульина. Низкий поклон их таланту, их мужеству. (Вероятно, не последнюю роль сыграло присланное в обком партии мужу и отцу из Америки какое-то лекарство).
Наташа была отправлена в Киев к профессору Давиденко, где подтвердилось ее действительное излечение, где ей сказали, что через год она может решить вопрос о втором ребенке. Но она поспешила, и в семье появились еще двое – сын Валентин и вторая дочь - Наташа.
 

 


А здесь ВСЕ МЫ ВМЕСТЕ, И САШЕНЬКА ЕЩЕ С НАМИ на но-воселье у Наташи (Натальи Юрьевны), получившей на свою семью из пяти человек отдельную  квартиру.   
Сегодня ее семья насчитывает уже одиннадцать  человек - детей и внуков,  а Сергей и Наталья стали бабушкой и дедушкой.   Наша общая большая семья насчитывает уже шестнадцать человек, включая нас, старших родителей,  получивших статус прабабушки и прадедушки.

 

Семья старшей внучки Оли - Матвиенко.
Муж Володя, сын Кирилл и дочка Наденька.


 

Семья внука Семикозова Валентина.
Жена Марина и дочка Варенька.
 
Семья внучки Натальи Климановой.
Муж Виктор, сын Алексей и дочка Настенька.

 

Внучка Катюша Трифонова с любимой собакой Марго.
 


 


А такой была счастливая семья Гали и Андрея Трифоновых,  когда Сашенька был еще жив, а Катюша посещала детский садик.

Трагедия распада Союза Советских Социалистических Республик, а следом и трагедия потери старшего внука Сашеньки заставили нас срочно, насколько  это  возможно, собираться в Россию – нашу родину-мать, ставшую много меньше по территории, но остающуюся все еще огромной и тем более любимой, будучи обиженной нерадивыми правителями – предательством Ельцина и Горбачева.
Мы выехали в город Серпухов.
      
         
               


               
                С Е Р П У Х О В





Не только груз – мои года. -
Мои года – мое богатство.

Нас встретили в Серпухове
 Святые места города и грешные дела его управленческого аппарата периода послеперестроечного капитализма.

В суматохе сборов в дорогу и прибытия на новое место жительства, Юрий упорно отказывался от помощи, и все заботы по доставке содержимого контейнеров, их разгрузке и прочих трудных выматывающих душу мелочей брал на себя, скрывая свое тяжелейшее недомогание.
Невероятно сложным оказался и вопрос о прописке и получении гражданства новой России. Бесконечное стояние в очередях на прием к чиновникам, которые почему-то достаточно быстро оформляли все документы  людей  кавказской внешности, стоящих в очереди позади нас, но, очевидно, либо  владельцев  толстых кошельков, либо наличием родства с какой-то «лохматой рукой». Прямо все, как у Владимира Высоцкого:
«Мы в очереди первыми стояли,
А те, кто сзади нас, уже едят».
Помощь в этих вопросах бюрократического толка взяла на себя старшая дочка – Наташа. Они с Галей уже проживали и работали в Серпухове. А я после долгих ночных походов в бесконечные очереди и стояния за дверью чиновников, зашла в приемную мера города Серпухова. Не претендуя на прием, я оставила секретарю свою книгу с адресом для передачи меру города.  Я написала  что-то вроде того, что, если не он, то кто решает вопросы о выдаче документов на прописку и на право гражданства русским и еще недавно российским гражданам.
Вскоре совсем плохо стало со здоровьем мужа. Как выясни-лось, Юрий сам себя определил на готовность к конечному моменту своего «личного земного бытия». -  И когда мы это поняли, началась наша борьба за жизнь и здоровье духа и тела любимого отца и мужа. Это был сложный этап жизни нашей семьи, столкнувшейся с чиновниками в халатах врачей и просто слабыми специалистами в Серпухове, нашедшими у нас много несуществующих болезней. Достаточно сказать и более: когда мы, наконец, привезли нашего папку в лучшую железнодорожную больницу в Люберцах, нам отказали в приеме, высказав прямым текстом причину: «Вы привезли покойника!»
Мы протестовали! И чудо активности, настойчивости и умения пройти по инстанциям проявила наша всегда спокойная и тихая младшая дочка - Галочка. Собрав документы о награждениях отца – «Отличного путейца», «Почетного железнодорожника», Ветерана труда, имеющего государственные награды, она добилась, чтобы нашего больного приняли. Правда, была и такая деталь: наша, тогда еще бесплатная, больница обронила вопрос - «А кто будет платить за операцию? Ведь вы еще не граждане России?» - Мы заплатили сполна. И он был прооперирован буквально в ту же ночь по срочному вызову хирурга – заведующего отделением. Мне было позволено ежедневно быть  рядом – в палате. И потянулись месяцы и месяцы упорной борьбы через еще одну операцию и еще и еще новые методы ухода за больным. Все было брошено на борьбу за жизнь, на внушение больному уверенности, что он справится со всеми недугами. И он справился!
Сразу после переезда в Серпухов мною была отослана в Ро-стов-на-Дону книга первого, казахстанского, издания «Культурология как теория культуры». И сразу поступили приглашения - приехать в Ростов на международную конференцию по вопросам культуры и выйти на защиту докторской диссертации, так как моя книга принята как монография, годящаяся к защите докторской диссертации. На конференцию по проблемам культуры пригласил профессор Е.Я. Режабек. А на предмет защиты докторской диссертации предложение поступило от моего «лучшего друга» - профессора В.Е.Давидовича, кто был уже председателем Совета по защите докторских диссертаций и носил звание Заслуженного деятеля науки. И от первого, и от второго предложения необходимо было отказаться по семейным обстоятельствам.  А в дальнейшем, учитывая возраст, я решила, что в мире ином меня примут и без удостоверения степени доктора философских наук.
Так еще и еще раз решение проблемы отношений в системе «ОН и ОНА» было в пользу семьи. Но мое увлечение проблемами науки опять и опять отрывало меня от семьи, - это, во-первых, а во-вторых, я опять и опять могла отдать науке только столько сил и способностей, сколько могла украсть у семьи. Вопрос, который мне задавал в свое время профессор Израэль, выпуская меня из-под своей вузовской опеки, решался мной в течение всей жизни и близился, казалось, к ясному разрешению в пользу возможностей мужчин. Но, увы, кажимость и видимость окончания этих сложных проблем отодвигалась событиями, которые свершались со мной в Серпухове.
В моей жизни и на ее закате уже практически столкнулись два взгляда на положение женщины в жизни общества. Работа или семья? Эта тема сопровождала меня всю жизнь,  все  более утверждая, что семья – это тоже работа и, вероятно, еще более сложная среди всех других работ, но за нее не дают окладов.        И опять я не могла остаться только в семье.

По мере улучшения состояния здоровья мужа, нужно было решать вопрос о моем устройстве на работу, без которой я себя не видела и не мыслила. Еще собираясь в Серпухов, я была уверена, что в Москве и в московской области, где философский факультет университета выпускает ежегодно кадры философов, не может быть кадрового голода. Но, как выяснилось, я ошибалась. И в этом – моя удача, мое везение.
Сначала мне предложили читать курс лекций по философии в филиале Московского Авиационного Института и курс этики в Серпуховском филиале МГТУ МАМИ. Этика с ее проблемами вывела меня к новым поискам истины теперь уже в рамках практической философии - аксиологии. Применив методологию моего подхода к анализу культуры в целом, я выдала статью «Путешествие в страну Правды или Проблемы этики в свете теории культуры». Удалось дать обоснование предмета этики, сформулировать основной вопрос этики и ее основной закон. Более того, в какой-то степени я ответила на вопрос об отношении Истины и Правды. (Такой заказ был получен лет сорок тому назад от журнала «Философские науки» вместе с возвращенной статьей, которую в то время печатать справедливо отказались).  А теперь эта работа давала значительные результаты в решении проблем этики как науки и была издана в сборнике статей МАГМУ  (Московская Академия Государственного и Муниципального Управления).
Позднее вышла другая статья – «Мораль и нравственность – объективный закон бытия субъективности человека-человечества». Она вышла в сборнике, оформленном маленькой монографией, став частью подборки ряда материалов на мораль-ную тему.
И, очевидно, нужно сказать, как это случилось, что я попала со своими трудами в сборники такого уровня, только приехав в Серпухов и только устроившись на работу.
Жизнь никогда не обделяла меня встречами с интересными людьми, я благодарна моему проведению, чудес и чудесных встреч в моей жизни всегда хватало. Случились они и теперь – в незнакомом еще Серпухове.
Однажды кто-то направил меня на беседу к руководителю Серпуховского филиала Московской академии государственного и муниципального управления – к Долгину Юрию Нахимовичу. Этот удивительный человек и волевой руководитель принял меня не просто доброжелательно. После продолжительной беседы, и с его подачи я была представлена товарищам в Москве и прочла две лекции на курсах подготовки будущих и настоящих работников государственного и муниципального управления. А вскоре у меня стали принимать статьи в сборники этой академии.
     Ю.Н.Долгин, будучи кандидатом технических наук, специали-стом в области технических знаний и человеком достаточно заня-тым, не жалел времени для бурного общения со мной в гуманитарных вопросах, с которыми не соглашался. Эти диалоги заставляли меня искать достаточно прочных и убедительных форм изложения материала по этике, которую  необходимо было  утвердить  как науку.  Приходилось шлифовать форму изложения, чтобы делать ясным содержание.
Содержание и форма моих материалов чуть позже, когда я уже стала сама приезжать в МАГМУ для прочтения лекций, заинтересовали издателя сборников статей Московской Академии Государственного и Муниципального Управления. Так я познакомилась с еще одним интересным человеком – доктором педагогических наук, профессором Анатолием Михайловичем Балбеко, с кем общение сохранялось и продолжалось уже только по электронной почте (я не рисковала, учитывая возраст и состояние здоровья, на длительные поездки из Серпухова в Москву)
Мир широк, и хороших, интересных людей в нем много, только нужно уметь их увидеть и понять, - ведь сами они, как правило, бывают слишком скромными и себя не афишируют.
И вскоре мне случилось встретиться с еще одним замечательным человеком – кандидатом философских наук, полковником Семизоровым Николаем Ивановичем. Эта встреча была как внезапный подарок судьбы. Я закончила очередную лекцию по курсу этики студентам МГТУ МАМИ и обнаружила, что у дверей меня ждет этот не по чину скромный товарищ, который и пригласил меня штатным преподавателем в Серпуховской Военный Институт Ракетных Войск. Ныне – мы уже филиал Военной Академии  Ракетных  войск  стратегического  назначения  имени  Петра  Великого, где  я  работаю уже девятый год. Здесь я получила совсем иные представления о нашей армии и познакомилась с совершенно иными отношениями педагогов и слушателей (курсантов), получающих высшее образование в системе военных вузов.
В Серпуховском военном институте ракетных войск я встретила достаточно много интересных людей с научными степенями. Более того, я совершенно влюбилась в моих слушателей – курсантов. Это мальчишки плотного телосложения и такие же, как и все студенты, в вопросах отношения к учебе. Но если учесть их бесконечные тренинги и полевые учения, их физическую работу по содержанию в полном порядке всей огромной территории института, то нужно признать их безусловное преимущество перед студентами гражданских вузов. Мое глубокое уважение вызывают их широкие возможности и спо-собности участия во всех работах по изготовлению не только наглядных пособий для изучаемых дисциплин, но и в целом - наличие их «золотых рук», участвующих во всех работах в стенах института. Благодарю этих мальчишек за то, что они помогли мне по-новому понять сказку о том, как солдат сумел сварить суп из топора.

Военный институт расположен на огромной территории в сосновом бору. Я и мечтать не могла о работе в таких курортных условиях в возрасте, когда уже давно ушла на пенсию. (Ныне эту последнюю редакцию рукописи я делаю в возрасте 80-ти второго года жизни, когда твердо решила, в связи с падением зрения и слуха, оставить работу в вузе).
 Огромный сосновый бор вперемешку с лиственными породами и могучими елями радует обилием птиц, юрких белочек и мерных перестукиваний трудолюбивых дятлов. Век бы работать в таких курортных условиях, но подводит здоровье: остаться, - это перестать уважать себя.

А вхождение в коллектив военного вуза было не совсем обычным и, вероятно, стоит об этом сказать.
Кафедра гуманитарно-социальных дисциплин (ГСД) постепенно вводила меня в суть особенностей работы в военном вузе. Я, с моим более чем тридцатилетним стажем работы вузовского преподавателя, оказалась в положении начинающего преподавателя с нулевым стажем работы и, соответственно, - зарплаты. (Таковы правила военного вуза). Но методист, посетивший мои занятия, оставил достаточно высокую оценку методического и военно-профессионального уровня моих занятий. А привыкнуть к документальной четкости и детально-формальной пунктуальности военного вуза я и теперь не сумела.
В коллектив кафедры я, кажется, вписалась быстро. Сложнее было с мальчишками-курсантами. Они больше года пытались выяснять, можно ли «сесть на шею» старушке - «божьему одуванчику». И вообще, что может эта бабушка сделать, работая не просто в мужском коллективе, а в среде военных людей и особых педагогических требований.
Но в результате и тут все образовалось, хоть со многими особенностями жизни и работы с курсантами мне было трудно согласиться. Пришлось подчиниться пословице, которая не рекомендует «идти со своим уставом в чужой монастырь».

Состав кафедры  не многочислен, но очень дружен:

 
Сверху подполковник (а ныне уже полковник В.Н.Бойцов) и кандидат философских наук – профессор В.А.Акиндинов. (Ныне уже доктор педагогических наук и заслуженный деятель науки)
Снизу – преподаватели - Т.П.Леус, канд. Ф.н. - О.М.Тихомирова, рядом - кандидат философских наук,  полковник и начальник кафедры – Н.И.Семизоров (ныне уже профессор); рядом -  профессор, доктор философских наук - В.Н.Савченко и лаборант кафедры – Оксана.

       К сожалению, много непонятных изменений происходит, и не только в армии, в период после 90-ых годов ХХ века (время падения России в варварский этап перестройки социализма в капитализм)

Здесь мы еще имеем признаки военного вуза и звездочки на  погонах, но уже близка странная реформа нашей армии; военная форма преподавателей  Академии ракетных войск стратегического назначения будет снята с наших полковников и подполковников. Армия сокращается и числом, и умением. И нам, и особенно курсантам трудно понять эти шаги реформаторов. Многие офицеры уволены в запас, в 2010-ом и в 2011-ом годах у нас не было приема на первый курс. (А международная обстановка глобального кризиса и глобальных проблем очень неспокойная и нестабильная). Международный капитализм интересуется только  громадой территории России, даже потерявшей союз братских республик. И по всему видно, что про-должаются предательства верхов в духе Ельцина и Горбачева. Надолго ли хватит народного терпения? Неужели опять ожидают кровавые испытания?
А пресса кричит о грозящем Армагеддоне и необходимости переселения людей на другие планеты. Чудеса, да и только!



       На финишной прямой
Трещит, разматываясь, нить:
Удачи, неудачи, числа…
Как жизни смысл соединить
С безумьем будничного смысла
Ф.Искандер
Мое личное время пребывания в этом лучшем из миров идет к завершению, его лимит кончается. Отметив дату так называемой «Золотой свадьбы», мы с мужем пытались  хоть чем-то смягчить удары времени дикого российского капитализма, брошенного на головы наших детей сверху и не принятого людьми снизу. На судьбы детей и внуков свалилось тяжелое испытание условий жизни в системе варварского и просто бандитского капитализма нашей всегда нелегкой истории России.
Силой ума и таланта теперь уже деда и прадеда Юры наш семейный корабль продолжал  дрейфовать в этом безумном-безумном мире. После перенесенных  операций и достаточно сложных баталий на партийном уровне работы муж не проявлял  интереса к капиталистическому образу жизни и занялся только семьей и ближайшими товарищами – ветеранами войны и труда, - с кем проводил  желанные прогулки и беседы о том, «как хорошо мы плохо раньше жили». Внешняя среда обитания – дикий российский капитализм - рождает много неожиданных проблем, но все дети и внуки работают, правнуки учатся,  растут и радуют родителей. Проблемы безработицы, несмотря на глобальный экономический и политический кризис, пока нашу семью обходят стороной. Не нам судить, сколько и чего мы смогли вложить в организацию жизни общества, но мы все – дети НАШЕГО времени, а, как сказал поэт, –
«Времена не выбирают,
В них живут и умирают».

Сегодня уже 2014-ый год, Россия, после трагических событий варварского нападения Грузии на свои бывшие республики, отбив это нападение, признала Осетию и Абхазию самостоятельными государствами.  Процесс пошел! Но очень трудно, в системе американо-европейского сопротивления и неприятия событий на Кавказе и в Прибалтике, сохранять жизненное равновесие в Европе, да и стабильность отношений в системе мирового масштаба. События развиваются так, что сама природа дополняет картину катаклизмами, напоминающими библейские сказания о приближении «Конца света». Кажется, сама планета восстает против зла, наносимого ей экологическими последствиями неразумной, хищнической деятельности человека. Ужасы событий, связанных с землетрясениями и трагедией крушения Атомных электростанций в Японии уже открыто называют японским Армагеддоном: погибли и пропали без вести около тридцати тысяч человек, а подсчет погибших продолжается. И радиация охватывает все новые пространства Земли и воды океана.

А я, кажется, пришла к финишу в своем, пожалуй, тоже безумном поиске смысла бытия – своего личного и человека-человечества.

Говорят, что человек за свою жизнь должен построить дом, посадить дерево и вырастить сына. И так как исходное звено человека состоит из двух половинок – ОН и ОНА, то ответ нужно держать от имени двух половинок единого целого - человека. Все ли нам удалось?
1. «Построить дом!» - Если дом – это стены под крышей, то такого дома мы для себя не построили, а жили в квартирах, предоставляемых по месту работы, которую нам поручало общество, государство. Но если дом – это семья, то этот сложный механизм все-таки создан и продолжает быть и жить, и работать, не взирая ни на какие внешние и внутренние сложности и достижения. И спасибо жизни и судьбе.
2. «Вырастить дерево!» – Нам посчастливилось жить и любить в маленьком фруктовом саду: в городке Соль-Илецке, а два сада мы вырастили и оставили в Актюбинске. Еще один сад мы купили в Серпухове, и там – в деревне «Нефедово» - хозяйничают Галя, Андрей и внучка Катя. Они сажают цветы и фруктовые деревья и строят дачный деревянный домик. На бОльшее не хватает ни времени, ни денег, а мы с мужем там бываем редко.
Семья Наташи (своими руками, без привлечения внешней рабочей силы) возвела дом на трех уровнях и посадила прекрасный сад. Но теперь, в связи с тяжелым заболеванием мужа и отца, этот дом стал причиной многих духовно-психологических трудностей семьи старшей дочери. По наивности социалистических взглядов на жизнь, забыв, что ныне живем при капитализме, дом был записан на имя номинального главы семьи, у которого достаточно быстро вырос и взбунтовался синдром собственника. В руках этого человека никогда не было сколько-нибудь большой суммы денег, тем более такой, за которую можно продать этот злополучный дом. И глава семьи зациклился на мысли о его продаже. А сад и лужайка вокруг дома, созданные ру-ками семьи, - просто великолепны! В подборе фруктовых деревьев и ягодников принял активное участие глава семьи – Сергей Петрович, ныне дед  трех  внуков. Радует наблюдение о том, что сын Валентин, кажется, находит контакты с отцом, и они вместе трудятся в доме и в саду, даже вместе бывают на рыбалке.
3. «Вырастить сына». - В этой части нам не удалось состояться. Очевидно, какая-то кармическая печать лежит на мужской половине нашего рода, и все мужчины уходят уж очень досрочно из нашего земного мира – в мир иной. Сына мы не родили, а наш замечательный внук Саша покинул этот мир в 19 лет. Будет ли встреча впереди? – А недавно я услышала фразу: «Оттуда еще никто не возвращался. Наверное, там хорошо». Радует нас внук Валентин, сын дочки Наташи и Сергея. Он не нашей породы – да будет жить!

Таков итог поисков смысла бытия, сопровождающих жизнь нашей семьи. А Омар Хайям смеется, намекая не только на себя:
Много лет размышлял я над жизнью земной,
Непонятного нет для меня под луной.
Мне известно, что мне ничего неизвестно! –
Вот последняя правда, открытая мной.
Я – школяр в этом лучшем из лучших миров.
Труд мой тяжек: учитель уж больно суров!
До седин я у жизни хожу в подмастерьях,
Все еще не зачислен в разряд мастеров.

Я – тот самый подмастерье - несовершенный человек, что старается и не может постигнуть сущность бытия. Но пусть будет лучшим и более удачливым тот, кто идет за мной! Да сохранит его твое могущество, Великий, Всемогущий и Всевидящий Мировой разум!

В зрелые годы моего личного бытия мне дважды задали во-прос «А почему у Вас нет учеников, которые могли бы продолжить разработку вашей теории культуры?»
Ответ на этот вопрос толкает к мысли о том, что я – женщина, пытавшаяся совместить работу в науке с жизнью семьи. А семья – это очаг, хранительницей которого все-таки остается женщина – жена и мать! И кочевая жизнь семьи железнодорожника, а затем и оседлая жизнь борцов за честь и достоинство людей коммунистических убеждений, за поднятие и развитие национальных культур окраин России – все это годы и годы труда совсем не в теории, а на практике и не только мои, но и моих родителей и детей. Я же была вынуждена переложить многие из своих необходимых функций жены и матери на плечи мужа и свекрови. А при таких обстоятельствах, уж какие могут быть ученики и последователи в разработке теории культуры? Такая работа требует всей жизни. Спасибо, что главную книгу моей судьбы, да и, пожалуй, судьбы человечества все-таки создать и издать – случилось.

- И теперь сама жизнь дает ответ и на другой вопрос – вопрос, заданный в период студенческой поры, - о соотношении ума мужского и женского. – Кому же дано больше? И не только ума, но и таланта?
Удалось ли мне свершить должную заботу о семье и детях? Не переложила ли я львиную долю этой работы на плечи мужа? Не его ли заботами мне все-таки случилось создать мои научные труды? Не моя ли вина, что мой муж не занял достойного его ума и таланта положения в обществе? Да и нужны ли сегодня нашему обществу капитализма наши такие не капиталистические способности? - Вот и ответ на вопрос профессора Антония Ивановича Израэля. Для ответа потребовалась целая жизнь и не только моя, но и моей семьи, в которой так не доставало мамы и жены, а теперь и бабушки.
И вот идет 2014 год. События в нашей любимой России разворачиваются очень странным образом. Паутина Интернета дает моим курсантам  и студентам столь неадекватную информацию о России и ее возможностях, ее месте и роли в международном сообществе, что я теряюсь в догадках: кто, как, и зачем поселяет в умах молодежи сомнения даже в возможностях существования единого Российского государства. Тема дальнейшего распада России дискутируется в телевидении и печатной прессе, сложными являются и вопросы научно-технических достижений, когда наши «толстосумы» хранят свои награбленные капиталы за рубежом, а правительство приглашает для освоения российских богатств иностранных предпринимателей.
Патриотические чувства, столь сильно объединявшие наш могучий интернационал и приведшие к победе над фашизмом, сегодня тускнеют и размываются на фоне еще и ослабевшей системы школьного обучения и воспитании. Реформа народного образования заводит культуру в тупик, катастрофически падает нравственность.
Вчера в программе новостей я услышала сообщение о том, что проверка показала: 50% ребят, заканчивающих школу, сдали экзамен по русскому языку на оценку «неудовлетворительно».
И чему удивляться, если из школьной программы изъяты 80% уроков русского языка и литературы, если Толстого, Тургенева и Достоевского предложено изучать по тоненьким изданиям краткого содержания их произведений.
О каких знаниях и какой грамотности можно вести речь, если заведомо известно: нет и не может быть знаний русского языка без русской литературы, а эти уроки в школе сокращены до минимума.
На фоне всего происходящего по телевиденью промелькнула информация: американские ученые выдали своеобразный рейтинг президентов мира. Там первая строка свободна, а на второй поставлен Путин.  Барак Обама стоит на пятой строке.  Что бы это значило? – Ленин говорил, что, если тебя хвалят недруги, подумай, какую подлость ты совершил? – Остается надеяться, что ученые, в том числе и американские, не могут быть нашими недругами.


Вчера на семинарском занятии по теме «Военно-философские проблемы» два курсанта, отчаявшись давать дежурные знания о патриотическом воспитании, заявили, что не знают, как любить страну, ее правительство, делающее такие реформы с армией, с народным просвещением и в целом с Россией? – Остается любить только наши российские просторы, их красоту, которую тоже не щадят, тоже уничтожают. Один курсант осмелился на такое заявление, тут же встал еще один, присоединившийся к этой точке зрения. Мне показалось, что готовы встать все. - Я взяла инициативу в свои руки, давая оценку случившимся дебатам. А ребята как-то поникли в чувствах, да, на-верное, и в мыслях, слушая меня и понимая.
Ночью мне не спалось. Меня мучила мысль о том, что инфор-мация паутины Интернета значительно влияет на миропонимание моих слушателей, а педагоги бессильны. Я замечала это по ответам на вопросы, которые явно взяты не из рекомендованных учебников и учебных пособий, которые тоже оставляют желать лучшего. Я вспомнила и до сей поры непонятое мной стихотворение Лермонтова, вспомнила и, наконец, поняла - и по-новому, кажется, увидела моих мальчишек, которые Лермонтова, увы, не знают, но испытывают те же чувства и то же отношение к нестабильным политическим актам и фактам нашей действительности. Еще школьницей я никак не могла понять, что же и как любил Михаил Лермонтов в своей отчизне, когда писал:
Люблю отчизну я, но странною любовью,
Не победит ее рассудок мой.
Ни слава, купленная кровью,
Ни полный гордого доверия покой,
Ни темной старины заветные предания
Не шевелят во мне отрадного мечтанья.
Но я люблю, за что не знаю сам,
Ее полей безмолвное молчанье,
Ее лесов могучих колыханье,
Разливы рек ее, подобные морям.
Помню, я стеснялась спросить у педагога, как нужно понимать эти стихи Михаила Юрьевича. – Так и ушла из школы своеобразной «недоучкой». - И вот случилось по пословице «Учат курицу яйца». - С тем же вопросом столкнулись и поколения мальчишек начала третьего тысячелетия, но они, кажется, поняли самостоятельно то, чего я в их годы не понимала, - поняли, но не могли выразить так, как это сделал Лермонтов.

Порой наступает в моей психике такое состояние, что, кажется, схожу с ума, лишаюсь рассудка. Я теряю зрение и слух. Возникает мысль, что меня лишают органов чувств потому, что я не в силах что-либо изменить – и тогда - лучше не видеть и не слышать. Я еще работаю, я выдаю статьи с рекомендациями в указанных направлениях для решения проблем современного общества. Статьи, печатаются в сборниках Академии при президенте Российской федерации - под грифом «Московская Академия Государственного и Муниципального Управления». Слышат ли «глас вопиющего в пустыне»?
А если не слышат? - Значит, - нужно уходить? Нужно сдаваться на милость победителя? А кто будет победителем, если мы уйдем? Может ли революцию свершить класс, находящийся у власти? Или опять кровь народная, бунт?

Наше государство дает нам нищенскую пенсию, проводит ин-дексацию зарплат, которая свершается уже после того, как ее заранее аннулируют предприниматели через бесконечно бессовестное повышение цен. Но и это рассматривается как достижение на фоне политики в других странах, где возникают тенденции то замораживания пенсий, то попытки повысить пен-сионный возраст.
Мы получаем милостыню и в зарплате учителя, и врача, и ученого. А нам показывают цифры средней заработной платы по стране, где средние зарплаты очень даже не плохие, если разделить на два доходы олигарха и профессора, олигарха и учителя. На днях из уст президента прозвучали слова о том, что реформа армии предполагает зарплату лейтенанта в сумме 50 тысяч рублей. Как это должно выглядеть, если одновременно зарплата профессора остается  ниже контрактной зарплаты курсанта, которого он обучает. И такой неразберихи в наших реформах много.

Нас убивают медленно, но верно. Если не взять Россию ни силой воин, ни развалом по национальному признаку, нужно травить ее народ поставками отравленных и модифицированных продуктов.
Но травят и убивают не только нас. Действует принцип Буме-ранга. Планета дышит отравленным воздухом, пьет отравленную воду, одевается в синтетические одежды, глотает бесконечно вредные подделки лекарства…
Остается порадоваться за верующих, кому религия говорит, что «душа живая» и не зависит от тела. А если так, то, убивая тело, мы не можем убить душу, она недосягаема. Но, увы, нас ждет противоречие: та же религия учит жить по Богом данному моральному закону, который мы повсеместно нарушаем, а, значит, убиваем душу. А, лишив человека души, мы превращаем его в нЕлюдя, Круг замыкается. И человек живет в ожидании «конца света» с надеждой на чудо спасения. Чудовищно, что об этом кричат в телепередачах, что делает людей, потерявших возможность получить нормальное образование, неуправляемыми, малограмотными и даже вовсе безграмотными, а в материальном плане - еще и БОМЖ-ами. (БОМЖ – человек без определенного места жительства).
А сверху «элита» работает. Нас реформируют, нами распоряжаются, нас учат демократии и либерализму, разрушают традиции народного образования, сокращая количество учебных часов по гуманитарным дисциплинам. А это методы ухода в никуда. В этом много того, что является нероссийским, что губит российские традиции, российскую душу народа.
 Спасибо президенту Путину: при всех трудностях нашей сегодняшней российской действительности, он увидел чудовищные извращения в системе школьного образования.  Была создана комиссия для создания новых  учебников  истории, восстанавливающих подлинные картины жизни  России. Комиссия, представившая новый учебник истории,  высказала мысль о том, что такая же работа необходима и в программе по литературе. Но в данном  случае необходимо работать в единстве над учебниками  русского языка и литературы, восстановить и количество часов по предметам, чтобы ликвидировать вопиющую  безграмотность выпускников.
 
Разрушались и военные традиции.
Филиал военного института города Серпухова (ныне  это    – Академия ракетных  войск  стратегического назначения имени Петра Великого) часто посещают комиссии, проверяющие качество учебной работы. И однажды, после отъезда очередной комиссии, мне предложили дать статью с изложением моих взглядов на Великую Отечественную войну. Я взялась за работу по методам, когда-то высказанным классиками марксизма – методом единства абстрактного и конкретного, исторического и логического.
С учетом бесконечной критики Советского периода жизни России, бесконечных пересмотров и искажений нашей истории, в частности и в телевизионных баталиях «Суд времени», я решила дать бой «критике критической критики». Мне было предложено изложить свою точку зрения на вопросы войны и мира, и я ее изложила как противовес вздорным дискуссиям нынешних выступающих в прессе клеветников России, пытающихся вычеркнуть из памяти народной все достижения, оставить только ужасы и недостатки тяжелейшего времени нашей истории.
Заголовок статьи мне был предложен - продиктован.





Статья выглядит так:
СУДИТЬ ОБ ИСТОРИИ ВОЙНЫ НУЖНО НЕ ОДНОЛИНЕЙНО,
А ОТВЕТСТВЕННО И ПРАВДИВО

Война народная -
священная война.

Военная история России знает немало фактов духовного вандализма в отношении к победам русского духа, к отваге русского воинства. Вспомнить хотя бы о трех несравненных победах: падение монголо-татарского ига, падение великого Наполеона и падение гитлеровского фашизма. В подходе к анализу каждого из этих событий есть немало желающих представить историю в ложном свете.
Кто-то не спит ночами, пытаясь очернить, растоптать, исказить или, мягче выражаясь, - пересмотреть и подтасовать события, а еще лучше, - каким-нибудь чудесным образом присвоить чужие успехи, чужую отвагу, чужую честь и славу. Мировая история знает немало подобных фактов.
Но самое скверное явление вандализма обнаруживает себя в случаях самобичевания невежественных и злобных соотечественников, желающих, очевидно, войти в историю с ее черного хода – подобно Герострату. Об этом уже, чуть не двести лет тому назад, писал великий Пушкин в произведении «Клеветникам России».
О чем шумите вы, народные витии,
Зачем анафемой грозите вы России?
Что возмутило вас?
Пушкин подчеркивает невежество подобных крикунов и показывает причины их терзаний, рожденных чувством бессилия:
Для вас безмолвны Кремль и Прага.
Бессмысленно прельщают вас
Борьбы отчаянной отвага
И ненавидите вы нас!


За что ж, ответствуйте,
За то ли, что на развалинах пылающей Москвы
Мы не признали наглой воли - того,
Пред кем дрожали вы?
За то, что в бездну повалили
Мы тяготеющий над царствами кумир
И нашей кровью искупили
Европы вольность, честь и мир?!
Все повторяется в истории – и не только в традициях побед или поражений, но и в традициях безумной зависти и злобы в отношении к победителям, – зависти, не помнящей о том, сколько крови и слез пролито на полях сражений, в том числе в защиту Европы, ее вольности и чести. И сегодня, в начале третьего тысячелетия, вновь появляются и настойчиво внедряются в умы молодежи идеи необходимости пересмотреть историю и, мягко выражаясь, попытаться помочь нашим бывшим союзникам присвоить победы второй мировой и Великой Отечественной войны.
Но память народная не умирает, она жива, пока есть люди на планете Земля. Она бессмертна, как бессмертны те, кто погибал за Правду-Истину, за честь Отчизны, за ее процветание. Об этом нужно знать. И необходимо давать достойный отпор вновь нарождающимся хулителям – тем, кто, не умея дотянуться руками до подвигов наших отцов, пытается бросать камнями им в след.
Чтобы ответственно и правдиво осветить войну, необходим анализ не только конкретных фактов или событий, связанных с именами героев, полководцев и генеральных штабов, но умение видеть и анализировать события, предшествующие и подготавливающие войну. Предшествующие события всегда имеют отношение и к ходу войны, и к характеру и настроению армий, и к итогам сражений, и к окончанию войны в целом.

Великая Отечественная война началась совсем не в сорок первом году. Она прошла сначала длинный этап подготовки в ходе «Холодной войны» в отношениях двух систем, создавшихся после победы Социалистической революции в России. Затем имели место целый ряд предательских пактов и их нарушений в странах Европы, в ответ на которые необходимы были ответные меры СССР и ближайших соседей. Здесь требуется учет не только экономических, политических и собственно военных сил противостоящих сторон. Здесь достаточно большую роль играют морально-этические аспекты в отношениях сторон с позиций справедливости и несправедливости, правды и неправды, чести и достоинства исторических деятелей, которым верят или не верят массы тыла и сражающиеся бойцы.
Следует помнить и о том, что критиковать прошлое в угоду каких-то корыстных интересов кучки верхов много легче, чем учиться у прошлого, жить этим прошлым во имя будущего, учитывая и ошибки, и достижения в работе фронта и тыла. Нужно не судить, а знать, чтобы понимать.
Рассматривая проблемы второй мировой и Великой отече-ственной войны, преступно умолчать о роли Сталина в решении этих проблем, не сказать о том, что именно это имя сегодня пытаются предать забвению. Достаточно сказать, что в аллее героев на территории Серпуховского военного института ракетных войск (ныне - филиала Акаемии) среди полководцев, генералов и адмиралов нет портрета маршала Сталина, кому принадлежит великая роль в великой Победе над гитлеровским фашизмом. Не отрицая трагических фактов нашей отечественной истории, мы обязаны помнить, во имя каких идей и задач свершались трагические события.

К 1940-му году молодая Советская Россия только еще становилась на ноги, побеждая всеобщую безграмотность и нищету своего народа, строя новую, социалистическую политику и экономику, не имея исторических аналогов такого строительства. Страна опиралась на собственные силы: на богатства флоры и фауны, на интеллектуальный потенциал своего народа, на патриотический порыв победителя в войне с Антантой и преодоление гражданского классового противостояния. Ведь прошло только 20 лет после страшной разрухи в народном хозяйстве. И отношение к Советской России со стороны западных стран было холодным и напряженным.

«Холодная война» создавала условия экономической, политической и культурной изоляции. А требовалось создавать не только легкую, но и тяжелую промышленность, одевать, обувать, кормить и учить не только народ, но его армию. Создавать соответствующее историческому времени оружие для достойной защиты Отечества, готовить кадры разведчиков, выявлять и обезвреживать шпионов. Проходила чистка рядов партии, офицерского состава армии. Борьба требовала повышенной стойкости, ибо это была борьба не на жизнь, а на смерть. Перед школой, обучающей и воспитывающей молодежь, стояла задача вырастить нового человека на принципах отношений товарищества, братства, равенства, - человека высокого морального уровня, патриота своей Родины, интернационалиста в своей огромной многонациональной стране.
В то же самое время Гитлер тоже воспитывал молодое поколение Германии, но в духе национализма, нацизма, формируя самосознание народа, уверенного, что он может родить «сверхчеловека», самим Богом назначенного быть властелином мира. Строились грандиозные планы уничтожения людей всех так называемых «неполноценных» народов, планируя оставить около 30-ти процентов населения покоренных стран для служения в качестве рабов у немецких господ. Для этого годился весь евроазиатский континент, поделенный на части, предназначенные в подарок «сверхчеловекам». Но для этого еще было необходимо уничтожить страну, готовую противостоять таким планам и намереньям, такому образу жизни, такому вар-варству.
Для похода на социалистическую Россию – СССР – Германию готовили и поддерживали союзники. В 1938-ом году в Мюнхене было подписано соглашение правительств Великобритании (И. Чемберлен), Франции (Э. Даладье), фашистской Германии (А. Гитлер) и фашистской Италии (Б. Муссолини). В результате такого соглашения фашистская Германия, усилившаяся после захвата Австрии в марте 1938 года, в обстановке неприкрытого политического и военного давления на Чехословакию подвергла расчленению ее территорию. В результате часть Чехословакии (Судетская область со всеми сооружениями и укреплениями, путями сообщения и т.д.) отходила к Германии. Были удовлетворены территориальные притязания Венгрии и Польши, согласных сражаться на стороне «вооруженной до зубов» фашистской Германии. - Таковыми были события в канун начала второй мировой войны и коварного нападения Германии на Советский Союз. Эта политика западных стран, нарушающая международное право, была постоянно поддерживаема со стороны США.

Несмотря на видимые угрозы со стороны фашистской Германии, Советское правительство неоднократно выступало в защиту Чехословакии и предлагало Европейским странам совместными усилиями обуздать агрессора. Но такие усилия не имели положительного результата. - Советская Россия (СССР) рисковала остаться в изоляции одиночества и быть обреченной на печальные последствия.
Россия была еще не готова к войне, и Сталин решил принять отчаянные меры, чтобы оттянуть сроки вторжения Германии в СССР. - Так был подписан мирный договор о ненападении, широко известный сегодня как пакт «Молотов-Риббентроп». Со-ветской дипломатии удалось оттянуть срок нападения Германии  и  ее союзников на СССР. У нашей страны появилась возможность остаться на какой-то срок вне уже начавшейся второй мировой войны. Более того, было   значительно улучшено геополитическое положение Советского Союза.
Сталин, не взирая на разницу идеологий и общественно-экономического устройства государств, стремился создать и создал антигитлеровскую коалицию. В 1941 году Советский Союз и Англия заключили «Соглашение о совместных действиях в войне против Германии». В следующем 1942 году было подписано «Соглашение о принципах, применяемых во взаимной помощи в ведении войны против агрессии». Это уже был документ, подписанный СССР и США. Эти и многие другие документы показывают, что советская внешняя политика и в ходе войны, и в послевоенном строительстве мира, играла ведущую роль в мировой истории.
Достойно удивления, что сегодня, в начале третьего тысячелетия, западные и российские вандалы, пересматривающие историю второй мировой и Великой Отече-ственной войны, начисто забывают все события и факты подготовки этих воин. Они помнят только пакт «Молотов-Риббентроп», чтобы поставить на одну линию и уравнять Гитлера и Сталина как главных поджигателей кровавой бойни плане-тарного масштаба. Достойно удивления и возмущения то ли невежество, то ли наглая клевета подобного заявления, прозвучавшего 26-го октября 2009 года из «уст» такой солидной организации как ОБСЕ. Европа опять «блейфует», ей опять невдомек, что новая война, которую могут спровоцировать недалекие и невежественные политики, не принесет никому успехов, что в ней не будет победителя, что некому будет собирать сливки с желанных, но невозможных побед.

Приступая к анализу событий и их освещения в прессе, невозможно сказать обо всех искажениях истории. Но, видимо, нужно отдать справедливость, обратившись к важнейшему из фактов клеветы, указав на лживые нападки на главу Советского государства, - государства, вырвавшего Победу в этой самой чудовищной битве в истории человечества.
Много грязных и лживых слов в адрес Советских полководцев и их побед говорят новоявленные КЛЕВЕТНИКИ РОССИИ периода конца ХХ и начала ХХ1 века, позволяющие себе унизиться до того, чтобы сказать, что Сталин руководил и командовал событиями войны, «ориентируясь по глобусу». С таким утверждением, пожалуй, можно было бы согласиться, если учесть глобальное значение сталинской политики и дипломатии, учесть действительно ведущее положение личности Сталина в великой «тройке» руководителей трех держав антигитлеровской коалиции. Но невозможно предать забвению или очернить имя того, кто возглавлял Советское государство – государство победителя, как невозможно отнять у нашего народа его победы. История – мать справедливая, и все поставит на свои места. Достаточно вспомнить, что, несмотря на многие трагические страницы истории Советского государства, Сталин пользовался любовью народа. Солдаты шли в бой с лозунгом «За Родину, за Сталина!», а в то время, когда Гитлер стоял под Москвой, а правительство Союза Советских Социалистических республик было эвакуировано в глубокий тыл, Сталин оставался в Кремле как глава Генерального штаба войны, и это сыграло не малую роль в битве за Москву. Эта битва стала переломным моментом в истории Отечественной войны Советского народа.
В тяжелое время боев за Москву Сталин в переговорах с Иденом ставит вопрос о том, что восстановление границ Советского государства для нас имеет первостепенное значение и что Англия и США должны обеспечить нам поддержку в восстановлении границ после войны. Иден спросил, к чему торопиться с вопросом об установлении послевоенных границ, когда Гитлер стоит под Москвой, и до Берлина далеко.
Сталин ответил, что русские уже были в Берлине два раза, - будут и в третий раз, и приказал провести британского министра по местам боев под Москвой. Так англичане впервые увидели, что непобедимая немецкая армия может терпеть поражение и быть обращена в бегство.
З июля 1941 года И.В.Сталин сказал пророческие слова: «В этой освободительной войне мы не будем одинокими. В этой великой войне мы будем иметь верных союзников в лице народов Европы и Америки  за  их независимость, за демократические свободы. Это будет единый фронт народов, стоящих за свободу против порабощения и угрозы порабощения со стороны фашистских армий Гитлера.» (И.Сталин. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М.  1950. С. 16.)
Сталин был и оставался не только создателем, но ведущей фигурой в составе трех глав государств антигитлеровской коалиции на всем протяжении войны 1941-1945 годов. Об этом свидетельствуют многочисленные изречения европейских поли-тиков.
Приведем только несколько отзывов, чтобы восстановить справедливость и напомнить очертания титанической фигуры вождя Советского народа, главы Советского государства. Этого требует чувство ответственности перед историей и правдивости в оценке роли Сталина в победе над фашизмом.
Специальный представитель президента США - Г.Гопкинс, прибывший в СССР в декабре 1941 года для встречи со Сталиным, пишет: «Не было ни единого лишнего слова, жеста, ужимки. Казалось, что говоришь с замечательно уравновешенной машиной. Иосиф Сталин знал, чего он хочет, чего хочет Россия, и он полагал, что вы также это знаете…  Если он всегда такой же, как я его слышал, то он никогда не говорит зря ни слова… Кажется, что у него нет сомнений. Он создает у вас уверенность в том, что Россия выдержит атаки немецкой армии». (Р.Шервуд. Рузвельт и Гопкинс. Глазами очевидца. Т.1. - М. 1958. С. 547-548)
А вот оценка президента США – Рузвельта: «Этот человек умеет действовать. У него цель всегда перед глазами. Работать с ним одно удовольствие. Никаких околичностей. Он излагает вопрос, который хочет обсудить, и никуда не отклоняется». («Советская Россия». 1998. 15 января). А вот интересный отзыв полковника Э.Рузвельта – сына американского президента: «Он (Сталин) знал английский, отлично понимал по-английски, но виду не подавал. Я узнал об этом, когда брал у него интервью…  Сталин внимательно слушал все, что говорили на встречах Черчилль и отец, затем ждал перевода и выигрывал, таким образом, время, отлично зная, что было сказано. У него было преимущество перед обоими, но он никогда себя не выдавал».
У.Черчилль, выступая в палате общин в сентябре 1942 года, сказал: «Для России большое счастье, что в час ее страданий во главе ее стоит этот великий твердый полководец Сталин.
      Сталин является крупной и сильной личностью, соответствую-щей тем бурным временам, в которых ему приходится жить. Он является человеком неистощимого мужества и силы, воли, простым человеком и даже резким в разговоре». А в другой речи в той же палате общин, но уже после смерти Сталина, Черчилль признавался, что когда он видел Сталина на конференции, «невольно становился по стойке «смирно» и держал руки по швам», что Сталин «принял Россию с сохой, а оставил ее оснащенной атомным оружием. Нет, что бы ни говорили о Сталине, таких  история и народ не забывают».
Во время проведения Тегеранской конференции Черчиллю исполнилось 69 лет. Его чествовали, говорили лестные слова, а начальник имперского генштаба заявил, что решающую роль в разгроме фашистских армий играет Англия. Тогда слово взял Сталин и сказал, что «вам англичанам и нам, Советскому Союзу, большую помощь оказывают Соединенные штаты своей боевой техникой, автомобилями, продовольствием. Поэтому, чествуя Черчилля, я поднимаю тост и за президента Рузвельта. Честь ему и хвала».
Казалось бы, такое незначительное замечание. А американ-ская пресса уже начала работу о преимуществах Америки в войне, дав статью под заголовком «Сталин признает, что архитектором разгрома фашистской Германии являются США». - Так, еще до открытия «второго фронта» началась лживая война за приоритет то Англии, то Америки в будущей победе.
Правда, сам Черчилль в ответном тосте заявил, что «маршал Сталин может быть поставлен в ряд с крупнейшими фигурами русской истории и заслуживает звания Сталин Великий»
Сталин немедленно заметил, что «Легко быть великим лиде-ром, если приходится иметь дело с такими людьми, как русские». Так и у себя дома Сталин всегда принимал восхваления в свой ад-рес с критической улыбкой и с юмором и даже сарказмом.
А известный советский дипломат и государственный деятель – А.А.Громыко в книге «Памятное» отмечает, что «Уже только увидеть и услышать И.В.Сталина считалось у зарубежных деятелей крупным событием» Вспоминая выступление Сталина на конференциях в Тегеране, Ялте и Потсдаме (Берлин), А.А.Громыко писал: «Когда в ходе заседания говорил Сталин, – выступал он, как правило, с непродолжительными заявлениями, - все присутствующие в зале ловили каждое его слово».  А во время выступлений глав правительств Англии и Америки, чьи речи слушали с большим вниманием, «тем не менее, как-то само собой получалось, что все присутствующие – главные и неглавные участники – фиксировали взгляды на Сталине, …наблюдали за Сталиным, за выражением его лица, за взглядом, стараясь понять, как он оценивает слова и мысли своих кол-лег».(А.А.Громыко.. «Памятное». Кн.1. М. 1988. С. 181, 227-228)

Проведение конференций и работа по созданию антигитлеровской коалиции занимали у Сталина много времени. Однако, он успевал встречаться с командующими войсками и армиями и принимать решения, связанные с боевыми действиями Красной Армии. Такие встречи проходили в присутствии генерала Антонова, у которого всегда при себе были карты с нанесенной на фронте обстановкой, куда наносились и графические изображения будущих операций.
Более того, Сталин, работая в обстановке, когда открытие второго фронта все оттягивалось, а за спиной СССР велись сепаратные переговоры о перемирии с Германией в целях пройти парадным шагом по территории западной Европы и занять Берлин, Советская разведка и КГБ работали как никогда слаженно и четко, доставляя вождю все необходимые сведения.
Казалось бы, все эти сложности не оставляли места и времени никаким другим вопросам. Однако нельзя забывать о том, что Сталин на протяжении всей войны вел огромную работу по руководству вопросами культуры, понимая роль эстетического воспитания в формировании характера и мировоззрения советской молодежи. При его непосредственном участии был объявлен конкурс по написанию текста и музыки Гимна Советского Союза. Именно он выбрал из многих вариантов, представленных на конкурс, - стихи Сергея Михалкова, где его рукой были сделаны пометки и поправки, где слово «великий» было убрано от имени Сталина и поставлено перед именем Ленина:
Сквозь грозы сияло нам солнце свободы,
И Ленин великий нам путь озарил.
Нас вырастил Сталин на верность народу,
На труд и на подвиги нас вдохновил.
Была точно и тонко подмечена суть: Ленин был теоретиком, Сталин - практиком великих и сложных событий России ХХ века. Но и в самые трудные дни и месяцы у Сталина хватало сил уделять внимание вопросам культуры, формирующей душу народа.
Достаточно вспомнить, сколько военно-патриотических фильмов было создано в годы Великой Отечественной войны не без его направляющего внимания..   Интересен и тот факт, что ни одно произведение художественной литературы, представленное на премию имени Сталина, не проходило мимо его внимания. Он прочитывал эти книги, он хорошо знал, кому и за какие заслуги присуждается премия его имени. (А когда в так называемый период «хрущевской оттепели» было принято решение заменить аббревиатуру «Лауреат Сталинской премии» на «Лауреат государственной премии» и поменять соответственно, значки, - председатель Союза Советских писателей Антонина Коптяева демонстративно отказалась от такого решения, сохранив за собой и за книгой «Иван Иванович» звание Лауреата Сталинской премии).
На подготовку и организацию борьбы за великую победу было поставлено все. Наука, искусство, техника развивались бурно и ковали победу. Сталин пересмотрел политико-идеологические взгляды на религию и собрал глав церквей с целью объединить верующих и атеистов в борьбе с гитлеризмом. Церковь внесла полтора миллиона в фонд обороны и победы.
Но события не везде развивались однолинейно. Как всегда, ненадежным партнером оставалась панская Польша, мутные сведения поступали от западной Украины, Прибалтики. А война уже шла полным ходом, и было желание присоединить к Советской России пошатнувшуюся Финляндию. Но Сталин принимает мудрое решение и, после военных столкновений, связанных с необходимостью отодвинуть границу от Ленинграда, подписывает с Финляндией мирный договор, давая понять, что после победы каждая страна и ее народ смогут сами решать свою судьбу, выбирать свой образ жизни. – Так от гитлеровского союза отошли Польша, Болгария, Румыния.

Участники международных конференций «Большой тройки» высоко ценили дипломатическую деятельность Сталина, были уверены в его возможностях и его роли на пути к победе. Но вот замечание, о котором можно сказать как о предвидении. Гопкинс писал об итогах Ялтинской конференции: «мы сможем …вести совместные дела в обозримом будущем, …но никто из нас не мог предсказать, какие будут результаты, если что-нибудь случится со Сталиным».
Предвидение оправдалось. И после тонкой и мудрой дипломатической деятельности России в период Великой Отечественной войны и за ее пределами, после достижений сталинской дипломатии, - многое изменилось. Н.Хрущев, к сожалению, не только занялся варварским разоблачением культа личности Сталина, но и позволил себе стучать ботинком по кафедре, выступая в Организации Объединенных наций, чем нанес немалый ущерб  в представлениях о политических и дипломатических возможностях России, породив новые трудности нового витка так называемой «Холодной войны».
А ведь Сталин вел тонкую и трудную дипломатическую работу в обстановке, когда, уже в 1942 году, Черчилль, заявляя о союзнической поддержке, одновременно готовил секретный меморандум «Об объединенной Европе», в котором планировалось единство всех европейских стран, включая Германию, под руководством Англии и США для борьбы против «большевистского варварства». И варварские планы так называемых союзников не ограничивались этим меморандумом. В июле 1942 года Черчилль предлагал Сталину целую серию сомнительных актов поддержки: ввести англо-канадские войска на территорию СССР в некоторые районы Средней Азии, вывести советские войска с Кавказа и разместить там для «охраны» нефтепромыслов английские войска. Рузвельт предлагал Сталину на Советском Дальнем Востоке разместить американские военно-воздушные базы для отпора готовящейся японской агрес-сии. На все эти предложения Сталин ответил одинаково: «Да, нам трудно, так давайте вы эти войска отправите на фронт, а мы уж сами будем охранять».  (Ф.Чуев. Сто сорок бесед с Молотовым. М. 1991. С. 65).
После Курской битвы президент США Ф.Рузвельт накануне Тегеранской конференции сказал своему сыну: «Ведь если дела в России пойдут и дальше так, как сейчас, то, возможно, что будущей весной второй фронт и не понадобится». (Э.Рузвельт. Его глазами. М. 1047. С. 161).
После отказа союзников открыть второй фронт в 1942 году Сталин в ответ на вопросы американского корреспондента сказал, что реальная помощь союзников СССР малоэффективна по сравнению с той помощью, которую оказывает англичанам и американцам Советский Союз, оттягивая на себя главные силы германских войск.

Сталин и Советская дипломатия вели свою работу в течение всей войны в самых тяжелых условиях, когда предательства союзников можно было ждать каждый день. Второй фронт был открыт лишь в 1944 году, и сразу же завязался опасный узел противоречий и проблем вокруг вопроса о взятии Берлина. 7 апреля 1945 года Эйзенхауэр в ответ на послание Черчилля в адрес Рузвельта писал: «Я признаю, что война ведется для достижения политических целей. И если Объединенный комитет начальников штабов решит, что стремление …взять Берлин превышает чисто военные соображения, я с радостью пересмотрю мои планы, чтобы осуществить такую операцию». (История военной политики СССР. 1945 – 1980.  Т. 2.. С. 254)
В самом преддверии завершения Отечественной войны Сталин бросил на передний край военных действий маршала Жукова. Советская Армия разрубила завязавшийся узел западных интриг: был взят Берлин, и Красное Знамя Великой Победы установил над Рейхстагом русский солдат. Это была Великая Победа не только Советского оружия, но и Советской дипломатии в борьбе за сохранение антигитлеровской коалиции государств с противоположными социальными системами. Советская дипломатия во главе с маршалом Сталиным успешно отстояла коренные интересы, обеспечив Союзу Советских Социалистических республик надежные позиции в послевоенной Европе.
Но борьба «двух систем» не закончилась. В 1945 году Государственный секретарь США А.Даллес заметил: «Россию извне не взять. Ее нужно развалить изнутри по национальному признаку». И началась тайная работа ЦРУ. К началу третьего тысячелетия мы пришли к печальному результату: американская внешняя политика при соучастии так называемой «перестройки» Горбачева-Ельцина добилась расчленения страны Советов на самостоятельные государства по национальному признаку.

А пересмотр значения России в войне 1941-45 годов и попытки присвоить лавры Победы обнаруживает, что Американская молодежь ничего не знает о второй мировой войне. Все знания ограничиваются такими ложными представлениями, которые утверждают, что воевала с гитлеровским фашизмом Америка, что она была главным лицом в грандиозной победе над Гитлером.
Один современный немецкий писатель, побывав в Америке и познакомившись с подобными фактами в извращении сознания молодежи, воскликнул: «Получается, что Москва находится в центре Вашингтона, а Сталинград где-нибудь в американских джунглях?!»
В такой обстановке еще и наше телевиденье дает передачи за круглым столом, где собеседники «соревнуются», кто больше и убедительней разоблачит «злодеяния» Сталина. А ведь отдать Сталина антисталинистам - это значит добровольно отдать нашу Великую Победу, взятие Берлина и советский флаг, поставленный солдатом над Рейхстагом, в руки лживой американской пропаганде о роли Америки и ее победах над гитлеризмом.
Да, методы, какими готовилась наша победа, были жестокими и тяжелыми. Но вспомним, что в истории России не было легких времен: Иван Грозный, сын его Иван и князь Курбский; Петр 1, его сын Алексей, бояре - и царевна Софья со стрельцами, а потом и строительство Питера; Екатерина П, Емельян Пугачев и 60 побед генералиссимуса Суворова; Александр 1, поставленный волей народа полководец Кутузов - и русские в Париже; Николай 1, трагедия декабристов, Пушкин, а потом и Лермонтов; Николай П и загадочная фигура Распутина, расстрел демонстрации 1905 года; Октябрьская революция, Антанта, кровавая гражданская война: Великая Отечественная война и созвездие великих полководцев; бессилие Горбачева и предательство Ельцина, поставивших Россию на краю пропасти – все это вехи нашей многострадальной и великой истории.
Трудности Сталинской эпохи не позволяли легких решений. Жестокие задачи решались жестокими методами, - других, очевидно, и быть не могло. Но Сталин, кому досталась Россия с двумя процентами грамотных сограждан в лаптях и ветхих избах, успешно решал и решил ее проблемы. Сталин ушел, оставив Россию со стопроцентной грамотностью населения – Россию, ставшую Великой державой с наличием атомного оружия и готовой быть первопроходцем в освоении космоса. Нам бы сегодня так успешно решать проблемы наших жестоких дней кризиса экономических, политических, демографических и многих других проблем.

Много искажений нашей истории и событий, связанных с Великой Отечественной войной Советского народа, мы сегодня находим в школьных учебниках истории, что в значительной степени отрицательно влияет не только на уровень знаний, но и на патриотическое воспитание молодых россиян. Мы живем в условиях, когда сознание нашей молодежи всеми средствами массовой информации, включая Интернет, ориентируют на легкое времяпровождение, когда наше родное телевидение никак не освободится от «Дома терпимости» Ксении Собчак (так называют эту передачу в народе), когда детям в качестве компьютерных игр предлагают либо «страшилки», либо такую игру, которая представляет откровенную тренировку в охоте на людей.

Сегодня, когда мир балансирует на грани термоядерной катастрофы, Европа, трижды спасенная русскими войсками, опять мечтает уничтожить Россию. Уж очень лакомый кусок земного пространства она занимает, уж очень велики богатства ее недр. Для этого годятся все средства – и экономические, и политические, и демографические, и, к сожалению, военные. Европа снова строит свои тайные планы, пытаясь поставить события современных локальных войн с ног на голову и сочинять лживые «стройные» сказки о том, как «большая Россия напала на маленькую Грузию». И снова русской дипломатии приходится вести отчаянную борьбу за мир, за справедливость, за честь и достоинство российской дипломатической миссии. – И все это происходит в условиях, когда мир находится на грани катастрофы, когда нужно спасать человечество.
Вслед за А.С.Пушкиным к вандалам современного хрупкого мира еще в 1918 году обратился с воззванием другой русский поэт – Александр БЛОК, чьи стихи звучат так, будто написаны на злобу дня сегодня:
О старый мир! Пока ты не погиб,
Пока томишься мукой сладкой,
Остановись, премудрый, как Эдип,
Пред Сфинксом с древнею загадкой!..

Россия – Сфинкс. Ликуя и скорбя,
И обливаясь черной кровью,
Она глядит, глядит, глядит в тебя,
И с ненавистью, и с любовью!..

Да, так любить, как любит наша кровь,
Никто из Вас давно не любит.
Забыли вы, что в мире есть любовь,
Которая и жжет, и губит

Мы любим все – и жар холодных числ,
И мир божественных видений,
Нам внятно все – и острый галльский смысл,
И сумрачный германский гений…
………………………………………..
Придите к нам! От ужасов войны
Придите в мирные объятья!
Пока не поздно – старый меч в ножны!
Товарищи! Мы станем – братья!
……………………………………………
Но сами мы – отныне – вам не щит,
Отныне в бой не вступим сами!
Александр Блок предвидел жестокую судьбу России. Но Россия уже не раз доказывала свою удивительную способность, как птица Феникс, возрождаться из руин. Выкинутая  в  Х1Х  веке  пером  великого Гегеля из семьи «исторических народов», ос-корбленная Россия вдруг осознала себя и свою роль в истории человечества как важнейшее звено в отношениях ВОСТОКА и ЗАПАДА. Такое ее положение естественно и закономерно рождено самой историей культуры и географическим положением. С Востоком Россию роднят величайшие достижения художественной литературы и искусства, умение интуитивного виденья предтечи. А с Западом Россию роднят высокие достижения науки и техники, стремление в космические дали.
Россия готова, выражаясь словами Блока, принять в мирные объятья своих когда-то заблудившихся в воззрениях врагов. Но мир и сегодня горит локальными пожарами: Палестина, Ирак, Афганистан, еще недавние бомбежки в Югославии, еще не зажившие раны Грузино-Осетинской войны, попытки снова и снова столкнуть маленькую Грузию с большой Россией, попытки спровоцировать новые желтые революции и все новые и новые противопоставления славян друг другу. Только недавно встреча президента России с избранным главой Америки породила слабую надежду на взаимопонимание, как опять и опять, как подвешенная в воздухе, витает угроза размещения американских ПРО на территории Европы. Эти и многие другие  акты и факты международной жизни держат мир в постоянной тревоге. Народ и его поэты не остаются в стороне от этих важных проблем. Люди находятся в напряженном ожидании. - И вот уже современный русский поэт - Александр Файнберг дает мудрые и горькие размышления народа в строках короткого и прекрасного сонета:
Всегда - тревога. Никогда – отбой.
Ну до чего ж несчастная планета.
Ракеты – в небе. Под водой – ракеты.
Любимая, что делать нам с тобой!

Куда летит он – шарик голубой?
Кто нам с тобой поведает об этом?
И кто кого потребует к ответу
За то, что все окончится бедой?

Ну кто, скажи, признается виновным?
Поэт без чина? Молодец чиновный?
Иль этот маршал? Или тот солдат?
Куда ни глянь – невинные созданья.

Но раз никто ни в чем не виноват,
Нет никому из нас и оправданья.

Статья завершена 5-7 ноября 2009 года.

28. 1У. 2010. эта работа с некоторыми изменениями и добавками в рекомендациях военно-патриотической работы с офицерским составом была представлена на научно-практической конференции в Академии Петра Великого в Москве. Статья, с некоторыми сокращениями, вышла в сборнике работ конференции, посвященной 65-ой годовщине Великой Победы над фашизмом.
Мне как участнику конференции приятно было слушать до-кладчиков, которых волнуют те же проблемы, что и меня, и всех нас. Неужели наш голос не слышен?
С трудом выдержала выступление приглашенного батюшки, который говорил невообразимые, как бы это сказать по мягче, детские мысли о религии и вере. Из зала его закидали вопросами о том, что такое «духовность», «дух»; зачем религия упорно стремиться вклиниться в дела государства, отрываясь от дел небесных и души человеческой; почему Бог один, а религий много… Кто-то резко осадил батюшку в вопросе о равно преступных фигурах Ленина и Гитлера… и так далее. - На вопрос «Почему Бог один, а религий много? - батюшка ответил риторически: «А почему женщина одна, а причесок много!»
После таких дебатов батюшка вышел из президиума конфе-ренции и вместе еще с одним представителем духовенства ушел из зала. Думаю, таким батюшкам, как и прочим эксплуататорам силы и духа народного, нужен безграмотный слушатель и зритель. Тому свидетельство высказываемых предложений реформы народного образования, предлагающих считать основными предметами обучения – физкультуру. Одновременно идет закрытие спортивных площадок и спортивных школ. – Все будет работать на платной основе и частном предпринимательстве.

А я была очарована оформлением зала, в котором проходила конференция. Портреты наших отечественных маршалов, адмиралов и генералов в прекрасном оформлении смотрели на нас как живая история боевой славы России. Здесь не был забыт и Сталин!
Что сказать в заключение?
К чести министерства обороны нужно сказать, что, при отсут-ствии набора в военные вузы, были сохранены кадры профессорско-преподавательского состава, и ныне нами командует генерал армии – Сергей Шойгу, а его предшественник (человек штатский во всех отношениях) освобожден и ждет своей участи. А соратники его не сдают, подследственные живут под  домашним арестом, да еще и с прислугой.
При всех неприятностях, недостатках и трудностях наша ка-федра растет и числом, и умением, а ВУЗ планируют как базовый учебный пункт по подготовке кадров. (Новый министр обороны делает новую реформу в обратном направлении).  Только нет пока на наших полковниках военной формы, а курсанты – либо не знают, как обращаться, либо пытаются, как прежде, говорить «товарищ полковник».
 
Сверху: В.Н.Бойцов – кандидат исторических наук, полковник; С.Б.Данильян – кандидат экономических наук, доцент; рядом - доцент; Н.А.Тарасенко – кандидат-педагогических наук, полковник; В.Н.Савченко – доктор философских наук, профессор, полковник (в отставке); В.А.Акиндинов – кандидат философских наук, доктор педагогических наук, профессор и полковник (тоже в отставке)
Снизу: Е.А.Кузнецова – преподаватель; О.М Тихомирова-кандидат философских наук, доцент ; Н.И.Семизоров – кандидат философских наук, ныне – профессор,  полковник и заведующий кафедрой; Т .П. Леус – преподаватель и зав.  методическим кабинетом; Елена Викторовна Толстопятова - лаборант кафедры.

Жизнь продолжается.
Недавно мне случилось заглянуть в Интернет, и я увидела, что книгу мою по теории Культуры ищут и авторы ссылаются на нее в своих работах.
А  моя  кафедра  военного  института  (ныне – Академии),   вручила мне диплом Доцента, считая, что «лучше поздно, чем никогда». В ответ на такое изречение за столом на «празднике доцентов», я ответила, что в моем понимании и моем положении эта народная мудрость получает другую редакцию. Мое душевное состояние в ответ на это событие говорит о том, что «лучше ни-когда, чем поздно».
И в заключение остается подвести итоги нашего семейного и личного бытия:
1. Я люблю тебя, Жизнь,
И хочу, чтобы лучше ты стала.
2. Я жалею людей, горящих в аду
накопления капитала.
3. Я сочувствую тем, кто сгорает
в муках бессильной зависти к
товарищам, выполняющим свой долг.
4. Я восхищаюсь теми, кто, наконец,
находит смысл бытия.

Удивительно! Но именно дети нашли и принесли мне притчу, говорящую о том, что нет предела проникновения в мудрость, хра-нящуюся во Вселенной.  А  наука  все  чаще  обнаруживает,  что  попадает  на территорию заблуждений. Религия и вера все больше завлвдевают умами людей.  Люди разговаривают с Богом, и, не получая ответа на просьбы о благах бытия, находят их самостоятельно и, возможно, не без помощи Мирового - Космического разума, но и не без своих усилий, не без труда. Вот какова эта мудрая притча:

« Я просил у Бога забрать мою гордыню, но Бог ответил мне «Нет». Он сказал, что гордыню не забирают, от нее отказываются.
Я просил у Бога вылечить мою прикованную к постели дочь. Но Бог сказал мне «Нет». Он сказал, что ее душа в сохранности, а тело все равно умрет.
Я просил у Бога даровать мне терпение, но Бог сказал мне «Нет». Он сказал, что терпение появляется в результате испытаний. Его не дают, ему нужно учиться.
Я попросил у Бога подарить мне счастье, но Бог сказал мне «Нет». Он сказал мне, что дает благословение, а буду ли я счастлив, - зависит от меня.
Я попросил Бога уберечь меня от боли, но Бог сказал мне «Нет». Он сказал мне, что страдания отдаляют человека от мирских забот и приближают к нему.
Я попросил Бога, чтобы Он дал мне духовный рост, но Бог сказал мне «Нет». Он сказал мне, что я должен вырасти сам, а Он лишь будет подрезать меня, чтобы я плодоносил.
Я просил у Бога дать мне все, чтобы я наслаждался жизнью. Но Бог сказал мне «Нет». Он сказал, что дал мне жизнь, чтобы я наслаждался всем.
Я просил у Бога помочь мне любить других так же, как они любят меня. Но Бог сказал: «Наконец то ты понял, о чем надо про-сить!»
И Бог послал мне испытания, чтобы закалить меня.
Я просил мудрости, и Бог послал мне проблемы, над которыми нужно ломать голову.
Я просил мужества, и Бог послал мне опасности.
Я просил любви, и Бог послал мне несчастных, нуждающихся в моей помощи.
Я просил благ, и Бог дал мне возможности.
Я не получил ничего, из того, что просил, но я получил все, что мне было нужно».
                С дополнениями - декабрь 2014 г.