Остров ужаса одиночества

13 июля 1804 года, где-то в южной части Атлантики


Элизабет боролась с волнами, теряя последнюю надежду. С совершенно черного неба лил дождь, течение казалось непреодолимым. И вот вдруг словно в ответ на её мольбы она почувствовала твердь под ногами. Едва не теряя сознание, она, борясь с течением двигалась к тёмно-серой стене, которая оказалась скалистым берегом. На четвереньках выйдя за полосу прибоя она рухнула на камни в глубокий обморок....
...
Шхуна “Санта Алевтина” направляющаяся из Буэнос-Айреса в Лондон потерпела крушение на пятый день плавания. Сильный ливень и шторм застигли их ночью и после непродолжительной борьбы с волнами судно подхватил “девятый вал”. И реи почти коснулись воды, настолько был силен крен, после чего морская стихия бросила их на скалы. Невесть откуда взявшиеся. Корпус тут же раскололся ниже ватерлинии, Элизабет ударом выбросило далеко за борт, а останки “Санты Алевтины” разлетелись под мощными ударами волн. Такой быстрой гибели судна не видывали еще морские воли, все это выглядело словно дьявольское возмездие за какие-то смертные грехи.
…
Очнулась она когда солнце палило уже совсем невыносимо. Она была в солнечных ожогах и первое, что сделала – убралась в тень скал.
Морской берег – узкая полоска покрытая валунами, скалами и галькой – клочок земли на который ей повезло взобраться, слева скалы, справа непроходимые скалы, позади – берег – возвышающееся нагромождение скал, а впереди море – всего в двух кабельтовых видна суша об которую разбилась “Санта Алевтина”... и море вокруг усеянное обломками судна.
Что-то подсказывало Элизабет, что этих обломков должно было быть много больше чем пара десятков досок. Но она не стала вдаваться в подробности, с неё было достаточно того, что море не было наполнено телами погибших.
Тщетно звала она выживших, час напрягая голосовые связки. Тщетно потому, что все её крики заглушал морской прибой, а еще и потому, что кроме неё никто не выжил.. Тем не менее она пыталась, наплевав на боль от ожогов, ходила по берегу и кричала, звала, размахивала одеждой... Спокойное море отвечало равнодушным блеском, а солнце все тем же яростным жаром.
И тогда она решила исследовать берег на который её выбросило.
Элизабет несказанно повезло, она нашла ручей – а точнее ключ бьющий у подножья скал, и она возблагодарила Деву Марию за такую удачу - найти пресную воду сразу же.
Однако дальше было сложнее. Скалистый берег возвышался должно быть на триста футов, и Элизабет потратила почти целый день карабкаясь вверх. Уставшая, на пределе сил она забралась на валун, который как оказалось был самой высокой точкой на … острове миль тринадцать в диаметре.
Острове!! Она оказалась на острове! И ясно видела это стоя на вершине скалы обозревая все окрестности.
Весь поросший лиственным лесом, с одной стороны он имел скалистый берег на который взобралась она, а с другой полого спускался вниз, туда где на горизонте небо почти сливалось с землей, но лишь почти, оставляя все же узкую и безжалостную полоску океана.
С противоположной стороны она не видела уже останков судна, удивлялась как столько всего могло пойти ко дну не оставив огромной груды обломков, и никого из людей. “Вероятно Нептун так пожелал”, - подумала Элизабет.
Она была в лохмотьях, так изорвалась одежда бывшая на ней в момент крушения, она была голодна и испытывала сильную жажду, а солнце уже клонилось к закату. Хуже того, начал накрапывать дождь. Хотя и был июль, она боялась промокнуть и простудиться. Кое как найдя полусырой грот, она на корточках продремала всю ночь, до восхода, стараясь не упасть в лужу наполнявшуюся в футе от неё.
Утром, едва соображая от усталости, она двинулась вниз – в лес. Её ноги были босы, но сама Элизабет – знатного происхождения - привыкла ходить обутой, поэтому нынешнее путешествие доставляло ей адские мучения. Тем не менее она двигалась. Шлёпая по промокшей, но стремительно поджариваемой полуденным солнцем земле.
Она шла через лес, не разбирая дороги, ведь ни тропинки ни указательного знака там не было. Удача ей сопутствовала, по дороге ей повезло нарвать съедобных ягод и фруктов. Поэтому она быстро утолила голод. Кричать она боялась, а вдруг остров населен свирепыми туземцами? Поэтому девушка шла молча.
Шла до тех пор пока нога её не ступила на некое подобие тропы, судя по всему звериной. Элизабет нагнулась и увидела следы копыт, и ей стало нехорошо. Дикие свиньи пугали её. А судя по всему именно они проторили эту тропу.
С другой стороны вероятно эта тропа приведет к водопою, - подумала она и пошла вперед.
Она ошиблась. Тропа привела девушку на огромную поляну ярдов 400 в длину и 200 в ширину, в противоположном конце которой стоял дом, а скорее избушка. Бревенчатое сооружение с покрытой мхом крышей. Этот дом был похож на те которые строят европейцы, поэтому Элизабет хоть и с некоторой опаской все же пошла вперед, а затем вовнутрь.
Все говорило о том что там никто не жил уже очень очень очень давно. Все было предельно ветхое и запущенное. Тем не менее внутри она обнаружила дощатый стол, стул, кровать и даже некоторое подобие полок для посуды. Также она обнаружила сундук, открытый и наполненный истлевшими вещами, а еще несколько совсем проржавевших металлических инструментов. Дверь запиралась изнутри на огромный металлический засов, и когда-то кем-то была укреплена так, словно человек собирался выдерживать там осаду. Крошечные оконца, без стёкол, кое где закрытые слюдой, были почти под потолком.
Кроме единственной комнаты в избушке не было ничего, кроме чердака. Путь к нему лежал через отверстие в дощатом потолке, но лестница которая вероятно была изготовлена специально для этого – лежала вся истлевшая и сломалась едва Элизабет попробовала перенести свой вес на первую её ступень.
Покопавшись в вещах сундука, она обнаружила много ветхого полотна, мужскую одежду медную столовую утварь. На одной тарелке был выбит год 1696 от рождества Христова. Также она нашла кресало, еще годное.
Кое что показалось Элизабет необычным - в хижине, напротив входа висела картина. Единственное украшение. Холст и масло, шириной чуть больше полутора футов. Приглядевшись она была поражена сколь хорошо сохранились краски. “Вероятно это потому, что она все время находилась в сухости и тени”. На картине была изображена только та самая поляна и избушка в которой сейчас и находилась Элизабет, дверь хижины была изображена приоткрытой. Рисунок был великолепный, мастерский, но вот сюжет... ”Кому это понадобилось рисовать такую скукотищу, неужели на острове нет ничего интереснее этой хижины?” - думала она.
После чего, завершив осмотр, отправилась искать воду.
Вскоре она нашла ручей, проследовав по той же тропе в противоположную сторону, напилась и вернулась в хижину, которую сочла своим новым домом, ведь судя по всему она была заброшена десятилетия назад. Зайдя в хижину и задвинув засов она улеглась на кровать и заснула.
….
Следующий день прошел в поисках людей. Элизабет обошла столько территории сколько могла. Она чуть не запаниковала когда поняла, что заблудилась и не может вернуться в хижину, но кое как нашла путь. Она влезала на высокое дерево, но не видела ничего кроме леса и моря на горизонте. Она задумала обойти остров по побережью если сможет отыскать флягу или хотя бы кувшин, но не смогла. Она вернулась к вечеру, когда небо громыхало молниями и стоило ей закрыть за собой дверь, как полил сильный дождь. Внутри девушка жгла лучину и ела собранные мимоходом ягоды и фрукты. Они все были зеленые, едва спелые, но кое как утоляли голод. Пообещав себе, что завтра же займется поиском кореньев для супа она легла спать.
Проснулась Элизабет от яркого света солнца, который сиял отражаясь от стены, а точнее от давешней картины. “Вот-так штука, - подумала Элизабет, а ведь свет-то на неё попадал, так почему же она не выцвела?" - так думала она вставая и подходя ближе и ближе... как вдруг отпрянула... и сердце её забилось так, что казалось готово было выскочить из груди. Она могла поклясться, что еще позавчерашним вечером на картине не было ничего кроме поляны, леса и хижины в дальнем конце поляны. Теперь же можно было отчетливо разглядеть то, что дверь в хижину была открыта, и серая тень в глубине проема не оставляла сомнений - кто-то там есть.
Элизабет с трудом взяла себя в руки и подумала о том какую катастрофу ей удалось пережить. Вероятно, что все она напутала от сильнейших переживаний который выпали на её долю. Она закрыла глаза и молилась Деве Марии около часа, моля о спокойствии и о душевном равновесии. И так до тех пор пока не успокоилась. Открыла глаза, и видела на картине все то же самое – открытый проем и серую тень в глубине. Но это перестало вызывать у неё панику, - “ну значит я позавчера что-то не разглядела”, подумала она и отправилась в лес , взяв с собой сохранившиеся куски полотна в надежде набрать в них кореньев.
В тот день она прошла совсем немного на восток, и через две мили увидела берег, гораздо более пологий чем южный – на который Элизабет вынесли волны. , она даже спустилась к воде и пристально оглядела горизонт в надежде увидеть парусь, но не увидела.
Вернувшись она решилась разжечь сигнальный костер.
"И если на острове есть злые туземцы, тогда я постараюсь внушить им христианскую любовь к ближнему", – думала она несколько сумбурно.
Ей удалось разжечь не просто костер, а маленький пожар на поляне, натащив хвороста столько, что тот горел почти всю ночь. При этом хворост был сырой и чадил так, что в закате дня небо наполнялось дымом, который невозможно было не заметить в радиусе десятка миль.
Утром проснувшись она ходила вокруг пепелища, и старалась раздуть пламя, но угли не тлели, и она вернулась к обычному поиску пропитания. В тот день она прошла далеко на запад, очень далеко, но наверное где-то заблудилась так как на берег не вышла. Она нашла еще одно свидетельство пребывания на острове людей – кто-то смастерил лестницу на огромное дерево, прибив доски гвоздями, но было это насколько давно, что уцелели лишь немногие гнилые “ступеньки” вскарабкаться по которым было совершенно невозможно.
Вернулась она уже после захода солнца, сориентировавшись по ручью. Закрыла за собой дверь, зажгла лучину и …. упала в обморок.
Картина висевшая прямо на дней была безжалостна: серая фигура прятавшаяся до этого в черном проеме сделала шаг наружу, и перед тем как свалиться без чувств Элизабет успела заметить крохотную стоящую фигуру. Сплошную серу, без одежды, с острыми ушами на макушке. Детальнее было разобрать ничего невозможно, так как эта фигура находилась в дальнем конце поляны.
Очнулась Элизабет когда лучина уже погасла. Сердце билось настолько отчаянно, что девушка боялась как бы оно не выпрыгнуло из груди. Руки дрожали и ходили ходуном, когда она добывала огонь. Свет принес некоторое облегчение, но лишь небольшое. Ведь теперь она ЗНАЛА, как обстоят дела.
Ох, что же она за беспечная дурёха, ведь это было ясно с самого начала!! Кто-то прячется на чердаке, и вывешивает эти новые картины. Ведь это должно быть единственное место на острове которое она не проверила. С такими мыслями и нервной дрожью она кралась к проему на чердаке.
Но нет, как же не осторожна она , надо взять медную вилку, а лучше две, по одной в каждую руку. "Уж я задам этому пройдохе, который вздумал так жестоко надо мной шутить," - думала Элизабет, пряча в карманы платья по медной вилке.
Она взяла стол, и поставила на него стул, а еще она взяла сундук. И хотя он был очень тяжелый, она поставила его на стул, после чего рискуя свалиться и разбиться она взобралась на все сооружение сама и светя себе лучиной, и держа в другой руке вилку она заглянула на чердак.....

пусто.
То есть совершенно пусто. Там не было даже хлама которым изобилуют чердаки европейских домов. Там было лишь влажное пятно от слегка протекшей крыши, и огромный слой пыли и больше ничего. Совершенно ничего. Никто не поднимался на этот чердак с полвека. Между тем ножка стула не выдержала и подломилась, все сооружение рухнуло, а Элизабет осталась висеть держась за края чердачного проема. Однако это окончилось благополучно, она спрыгнула на стол, тот выдержал, так как был сколочен из огромных досок очень плотной породы дерева.
Элизабет потушила упавшую лучину и на ощупь проверила засов, тот был закрыт.
Её колотил страх. Она не могла найти объяснения происходящему, но отчаянно пыталась. Однако ничего не могла поделать с собой. В оконных проемах были дыры, туда дул ветер, и она думала о том, что это ведь не настоящее жилище, а летняя хижина, ведь тут нет даже камина и ставней на окнах. Как тут можно было бы перезимовать?
"Перезимовать?? да я и недели тут не выдержу!!" - подумала она, и вновь разожгла лучину.
Весь остаток ночи она провела изучая картину, которую сняла с крюка. На холсте не было и следа свежей краски, все было словно нарисованное много лет назад. Никто ничего не наносил сверху Это словно была другая картина. Она вилкой нанесла несколько насечек по разным местам рамы с тем, чтобы обнаружить подмену если таковая случится в дальнейшем. Потом взяла и спрятала её в сундук под истлевшим полотном.
После чего легла спать ощущая как ужас вытесняется апатией и усталостью.
Проснулась она в полдень. Стена осиротела без картины, ничего не происходило. Она сняла засов и отправилась в лес.
В этот день она шла на север. Шла долго. Лил дождь. Но она не обращала на это внимания, так как было очень тепло. Разгар лета. Она прошла много миль и вышла к северному берегу. По пути найдя еще один ручеек и напившись воды всласть. Два раза она видела диких свиней, и забиралась на дерево, чтобы избежать встречи с ними. Это была одна самка с тремя детенышами. Они ушли, кается даже не заметив Элизабет. Северный берег был совсем пологий. И такой же каменистый и пустынный.
Спустилась ночь, а Элизабет была от хижины далеко, поэтому она взобралась на подходящее дерево и переночевала там.
- Больше нет смысла ходить по лесу. Нужно обойти остров по периметру, думала она засыпая.
Заснуть ей не удалось, лишь продремать несколько часов. Ночь выдалась неприятно холодной, а развилка дерева была все же совсем неудобной, едва солнце высветлило небо, как она дрожа от холода пустилась в путь и к полудню была уже возле хижины. Войдя вовнутрь она прислонилась к дверному косяку и начала по нему сползать – картина висела на прежнем месте, но это еще не все. Фигура на ней сделала несколько шагов вперед и стала больше. Теперь было видно, что это не человек, но существо на двух ногах и с двумя руками, серое и с волчьей головой...
Она сидела на полу хижины и не двигалась. По ней скакали насекомые, солнце припекало, где-то пела птица, карманы её платья исходили соком ягод которые она туда положила и про которые забыла, а её пальцы – мертвенно бледные сжимали из последних сил медную вилку.
Очнулась она не сразу. Придя в себя от боли в мышцах, которыми сжимала вилку. Потребовалось некоторое усилие, чтобы разжать руку, так сильна была её мертвая хватка.
Элизабет встала, и шатаясь подошла к картине, она сняла её с крюка и тщательно осмотрела, все метки которые она нанесла были на месте, в нетронутом состоянии. Она застонала и снова рухнула на пол.
Среди медной утвари был медный горшочек, сейчас он весело побулькивал на костре посреди поляны, варя в себе съедобные коренья которые заботливо собрала Элизабет, а рядом в том же костре потрескивала догорая картина.
- Хватит с меня художества, - думала девушка.
Веселая и счастливая она ела свой суп, впервые за много дней кушая горячее. Она ворошила палкой то, что осталось от картины и благодарила Деву Марию за очищающий огонь. После чего она изготовила импровизированное распятие из веточек и тесемок её платья, повесила его в хижине на том месте где висела картина, и полтора часа молилась перед ним тщательно заперев на засов дверь, а еще проверив кое как чердак (ножку стула удалось починить).
Она легла спать за полночь.
Ей снилось как она проснулась и к ней пришли её друзья и родители, что они подходили к неё кровати и спрашивали как проходит испытание в загробном мире, на что она сердилась и отвечала, что еще не умерла и, что еще находится в том самом мире в котором родилась.
Потом она несколько раз “просыпалась” обнаруживая себя то в одной позе то в другой, одно из “просыпаний” выпало на глухую ночь, но тем не менее она видела свои руки и все остальное отчетливо, и вот она проснулась по-настоящему.
Голова болела. Вероятно ночевка в лесу не прошла даром, не размыкая глаз она констатировала у себя жар от простуды. Элизабет первым делом захотела увидеть распятие, но вместо него на стене висела картина.
В этот раз сердце лишь несколько раз зловеще стукнуло, и голова предательски закружилась.
Встав она шатаясь подошла к картине и увидела, как вчерашняя фигура подошла еще ближе: покрытое коричнево-серой шерстью тело, и еще стали видны глаза. Это был очень странны взгляд не животного, но и не человека, за ним был виден разум несомненно. Это ни в коей мере не был взгляд и не были глаза волка, но человеческими эти глаза тоже было назвать нельзя. Она видела “Волчка” - так она окрестила существо. Взгляд его выражал дикий ужас. Ужас смерти. Это можно было понять даже не прибегая к человеческим аналогиям.
От этого взгляда ей стало нехорошо, голова закружилась сильнее и её вырвало на грунтовый пол хижины, картина выпала у неё из рук. Так она её и оставила.
В этот день начать поход не удалось. Элизабет то колотил озноб, то её бросало в жар. Она была сильно простужена. Кое как согрев себе воды в котелке, она поставила её у изголовья кровати. Заставив себя доесть все что оставалось от ягод и кореньев, она легла спать зная, что сон лучший доктор в данном случае. Но перед сном она по привычке убедилась в том, что дверь заперта на засов.
…
Утром ей стало хуже. Но этого она уже не замечала. Она видела картину висящую на стене и больше всего на свете её интересовало, что там изображено. Она подошла ближе и замерла – все пространство картины занимало лицо зверя. Если это можно было назвать лицом. Вытянутая морда, и совершенно волчьи уши, но при этом страшные не волчьи и не человеческие глаза. Они выражали все тот же беспредельный ужас преисподни, но еще и пустоту, словно где-то в глубине разум, который она распознала вчера уступал место бесконечности ада, и эта бесконечность выходила наружу при самом близком рассмотрении, и заполняла всё сознание Элизабет.
Это было ОДИНОЧЕСТВО. Эти глаза словно говорили: “ДА, Я РАЗУМ, И ТАКОЙ КАК Я - ЕДИНСТВЕННЫЙ ВО ВСЕМ МИРЕ И МНЕ ОЧЕНЬ ОЧЕНЬ ОДИНОКО”.
…
Следующи дни прошли в бреду. У Элизабет был жар, она валялась на кровати кутаясь в свои лохмотья, и остатки полотна, исходя потом. Она пила воду, пока та еще оставалась, а когда закончилась, то не стала выходить наружу а просто лежала и бредила.
Ей снилось, что она ходит по лесу, а может быть и не снилось. Она перестала отличать сон от яви, день от ночи и лишь иногда подходила к картине и наблюдала как фигура сначала развернулась затылком – мохнатым и серым звериным загривком, а затем с каждым днем отходила все дальше и дальше к хижине, день за днем, утро за утром..
Пока однажды Элизабет не почувствовала себя значительно лучше, и утром встав с постели и подойдя к картине она увидела поляну, лес, хижину с закрытой дверью и возле этой самой двери – Волчка стоявшего к ней спиной, видела это устало стирая со лба холодный пот, девушка чувствовала невероятную усталость, её веки распухли, горло пересохло, она не пила воды уже должно быть четвертый день, руки едва поднимались. Последний раз вглядевшись в картину она отчетливо поняла, что на ней изображено и в тот же момент услышала за спиной два глухих, но мощных удара во входную дверь - “тук-тук” … Сердце Элизабет остановилось и она замертво рухнула на пол.


КОНЕЦ!