Hate

Hate,
Сука…
Hate.



 
Без Глав.

Когда пишешь, задумываешься, с чего бы начать?
Любая история начинается с родителей. С того, как ты родился. И этот промежуток, пожалуй, я бы с удовольствием пропустил. Право же, какой ненормальный захочет рассказывать о матери - алкоголичке, о сестре - суке, об отце - жирном куске мяса? Я хочу. Ибо я их всех ненавижу.
У каждого в детстве есть как хорошие, так и плохие воспоминания. Из них мы пытаемся осознать, кем мы являемся для наших родителей. Я – для своих – какая-то херня с ногами. Грубо? Но это так.
Мой отец не хотел меня. Мой отец, на мой взгляд, не умел меня любить.
Когда я был маленьким, я разобрал сломанный аудиоплеер моей сестры на запчасти. Я был мелким шкетом, не особо понимавшим, что это плохо, особенно, когда мой отец ходил мимо меня и ничего  не говорил по этому поводу. На самом деле оказалось, что он не знал, чем я занимался. А когда узнал - он отбил мне руки со словами « ты баран, что ли?», а затем поставил меня в угол. Обида до сих пор горит где-то в глубине меня. Я никогда ему этого не прощу. Никогда не признаю свою вину. Даже если я сдохну, я все равно останусь полным ненависти и обиды. Часть обиды заключается в том, что я его люблю. И за эту любовь я его ненавижу еще сильнее.
Мой отец всегда считал меня дураком, мягко говоря, и бараном, если грубо. Я был тем, кто не оправдал его надежд, тем, кто не исправил его ошибок.
Когда же в моем доме началась «Гражданская Война», я думал, что он примкнет к оппозиции против меня, однако он, к моему удивлению, остался на нейтральной стороне.
Я часто сравнивал его со своим дедом по материнской линии. Я знал, что мой дед, не смотря на всю свою строгость, любил меня больше чем мой отец. От этого мне было еще обиднее – пацану нужен отец на которого он мог бы равняться… а у меня его не было, лишь упреки со стороны, которые становились все более редкими – чем больше я взрослел, тем меньше я их слышал от отца. Тем больше он оставался в стороне.
Что на счет моей матери? Хм… это особый случай. Представьте, что в конфликте двух детей – своего и чужого – мать защищает чужого ребенка.
Еще с самого моего детства моя мать разрешала вершить правосудие надо мной. Если воспитатель в детском саде считал, что я виновен – он имел право наказать меня. Если учитель в школе считал, что я виновен – он мог наказать меня. Я всего лишь мелкий вы****ок, которому неизвестно, что для меня лучше, которому неизвестно, что взрослые все знают намного лучше, чем мелкие детишки вроде меня.
Я помню, как к нам пришли гости. У «гостей» был ребенок, которому было всего несколько лет. Этот ребенок находил забавным делом кусать меня. Это же забавным находили и взрослые. В то время, как мне было больно – взрослым было весело. Я закрылся в туалете. Тогда никто за меня не вступился. Никто, даже моя мать.
Она никогда не заступалась за меня. Я не помню ни одного чертово случая, когда моя мать за меня заступилась. Ни одного, черт побери. Но это моя вина, ведь это я был тем херовым ребенком.
Я не был первым дитем - моя сестра родилась раньше меня. Ее родители любили больше, чем меня. Они это отрицали, но это было так. Ей прощали почти всё. Чем больше я взрослел, тем больше я это замечал.
Когда сестра училась в колледже, ей нужно было рано ложиться спать и рано просыпаться. Я хотел посмотреть телевизор вечером? Хер мне! Сестре рано вставать – я не должен ей мешать. Когда я поступил в колледж, и наступила моя пора рано ложиться и рано вставать – никого не волновало, что я хочу спать, а сестра смотрит гребаные передачи про животных до трех часов ночи или трахается с мужем, сотрясая кровать так, словно где-то скачет бегемот.
Я помню, моменты, когда я был маленьким, тогда у нас была двухэтажная кровать, я спал наверху, а сестра внизу. Я пытался уснуть, а эта сука внизу драчила себе преспокойно. Занималась рукоблудием, шатая кровать до такой степени, что землетрясение у острова Хонсю кажется пустяком при таких масштабах. Это походу было нормой…
Если наши грехи с ней были одинаковы, то очищению от скверны путем гнобления подвергался один я. При этом меня гнобили и за провинности сестры. Говорили какие Мы плохие мне, а не Нам, не ей и мне, а просто Мне.
Нормой было всё, что имело меня в задницу, всё, что не считалось со мной. Боже, да ведь никто даже не знает, что именно со мной вытворяла моя сестра… А что моя мать? Она ничего не подозревала, а если бы и узнала что-то, то ни за что не поверила бы мне…
Да, такой была моя мать. А потом эта женщина разбила мне сердце. В один прекрасный момент она разбила весь мой хрупкий мир, заявив, что мой дед никогда меня не любил. Только представьте! Сказать такое своему сыну!  У меня случилась истерика. Я думал, что сойду с ума… Единственная догма, опора под моими ногами, и то выбита, и не кем-нибудь, а моей матерью. Вы, суки, только представьте это!
Не смотря на это, я всегда любил свою мать, которая не считалась с моим мнением. У меня никогда не поворачивался язык назвать ее сукой. Хотя, порой хотелось.
Бог велел любить родителей своих. И я всегда любил их. Не хотел, но любил. Ненавидел, но любил. И так же я ненавидел Бога, ибо если был Господь, то он забрал моего единственного кровного брата, моего защитника… но об этом я не хочу говорить. Не с вами, и уж точно не со своей семьей, которой нет дела до этого. Я не строг к семье, я следствие ее воздействия на меня.
Неугодный сын? Да, эта я. Можете звать меня именно так. Таких, как я много, но кто из нас пожалуется на свою жизнь? Лучший вопрос звучит так: как при таких условиях не стать мизантропом и социопатом? Как им не стать, когда жизнь учит именно этому? Когда жизнь учит ненавидеть ближнего своего.
В этом нет проделок Сатаны. В этом нет вины Господа. Не виноват тот, кто не существует. В этом не виноваты мои родители, ведь разве могут быть виноваты взрослые? Конечно же, нет, эти суки не могут быть в этом виноваты.
И так, я мизантроп, социопат, реалист, нугодный сын, а так же патлатый долбоеб. Я сижу и болтаю со своей подругой Валей. Я люблю разговаривать, люблю хотя бы, потому что могу. Я не боюсь говорить, что думаю. Не боюсь потому что не важно – молчу я или говорю – я все равно остаюсь неугодным, остаюсь неугодным этому миру, этим окружающим лицам, которые меня так бесят. Как ни старайся – всем не угодишь, да я и не хочу им угождать.
И вот мы сидим на бетонных плитах где-то на краю города, где-то на окраине. Я люблю окраины, потому что это места такие же, как и я – забытые Богом. Окраина – это трущеба, это пережиток моды, пережиток прежних времен. Я люблю места, где всё начиналось, ибо со временем они перестают быть модными, а моду я тоже ненавижу.
Я смотрю на Валю, и думаю, что она человек.
-Приди домой и включи музыку погромче. Желательнее пост-хардкор,- говорю я. Моя жизнь в последнее время начала рушится на глазах. Как песчаный замок, смываемый приливом.- Жизнь говно? Осень? Проблемы? Да пусть все это сосет.
Валя пожимает плечами, усмехается:
-Да нет всего лишь одна чертова проблема. Хм… Ладно, включу.
-Блять, ты их послушай! Это ж капец! Вот послушаешь и согласишься - все вы уебаны! И ты так же скажешь. И поржешь, ибо нахер все! Нахер! В жору всё! Жизнь кончается, а эти мудни этого не понимают! - говорю я о людях, что окружают меня. Я говорю, а у самого в одном ухе наушник с музыкой.- Ахаха!- смеюсь я, и мне действительно смешно. Это то чувство, когда ты видишь какую-то роковую ошибку, жизненный ляп, как в кино, ты видишь, а другие нет. Другие смотрят так серьезно. Как дети, смотрящие на диковинную штуку, о которой им не рассказывали.- Мы умираем! Да, детка! А они все мудаки! И я надеюсь, что они передохнут все!- опять я начинаю смеяться, а Валя улыбаеться.
-Ты сумашедший! В хорошем смысле. И это чертовски здорово!
Вздор! Но мне нравитсчя, когда меня называют психом, шизо или сумасшедшим, это все больше отдаляет меня от чертовых людей. От семьи, где все хорошие, а я говно. Но я не хочу переводить тему на это, я хочу посмеяться дальше.
-Ахахаха! Ты любишь кого-то?- спрашиваю я у нее серьезно, а затем, не дожидаясь ответа, блюю словами.- В жору его и нахер! Нравится кто-то? И его туда же, в жопу! Она широкая – все влезут, все поместятся! Что, отношения?- на миг я делаю озабоченное лицо, далее изображаю аристократический смех.-  Хохохо! О чем это ты? Вся суть в том, что ты, сука, смиришься с этой блевотней, ибо особого выбора у нас нет – либо это днище, либо ничего – так люди и встречаются!
Валя щуриться, как дикая, голодная кошка:
-Я просто хочу кому-нибудь разбить сердце,- молвит она, но, интересно, знает ли она, о чем ее молва?
И вновь из меня гномом вылезает смех:
-Ахаха, щито, прости? Легче себе голову разбить или кулаки, вазу там, блять, китайскую, но, блять, не то, что разбить нельзя. Ты правда думаешь, что в этом мире до нас действительно есть кому-то дело? Ахахахаха!- не думаю, что Валя на столько наивная, но мне все равно смешно. Смешно от правды.- Да ты лжешь! Лжешь, блять! Да мы ж, блять, всю жизнь одни! Как ни крути!
Валя встает. Не знаю, что ею движет.  С одной стороны мне интересно, с другой – мне нет до этого дела.
-СТОП!!!- произносит она так мило. Я и вправду готов остановиться.- ОСТАНОВИСЬ! Дай мне объяснить!
-Объясняй!- пожимаю я плечами. На лице моем улыбка.- Налги мне! Ахаха. Налги мне, как я лгу себе.
Валю это задевает. Она не слишком уж и согласна со мной, но все же слушает меня, хочет поддержать диалог, но я резок, я неугоден, и желание говорить у нее пропадает.
-Не хочу. Всё.
Я смеюсь. Может, смеюсь в душе, а может в жизни.
-Эй, я специально для тебя свой поток слов прервал – лгать перестал, чтоб ты смогла. Кого в этом мире правда интересует? Да никого, все Лгут, врут! Бляяяяяяяяяяяяяяяя, люди такие мудаки! Кругом мудаки! Мудилы! И я мудила! Ахахаха! Хочется пустить в утиль их всех! Особенно как в торговый центр придешь! Все такие… ну просто… ну капец! Говно говном, а люди! Некоторые такие няшненькие, а все равно говно! Ахахаха! И жалко их и сам ведь такой!
-Ты отличаешься тем, что признаёшь это.
Что? О чем это она говорит? Как я могу отличаться от них? Как человек отличается от человека? Никак. Человек есть человек, хоть розой назови его, хоть нет – все равно он останется грязью на сапоге природы, ее ошибкой.
-Я принял это, - признаюсь я. Я прошел стадию отрицания, на которой зависла одна половина человечества, я прошел стадию гнева и принятия, между которыми застряла другая половина.- И с этого мне смешно. Это замкнутый круг! Этот Круг! Ты только подумай! Все что-то там придумали, мол, жизнь полна смысла,  мол, в ней что-то есть, что так и должно быть, что всё это не напрасно, а это всего лишь как радуга – в мире дохера цветов, а мы видим всего семь, не считая оттенки. Но ведь это норма, и так нужно. И так же с этой гребанной жизнью – мы УМИРАЕМ! А это никого не заботит! И это никого не ****! Ведь они думают, что это не так. Все наши поступки, всё, что мы делаем - это всего лишь наши мелкие цели и стремления со смыслом удовлетворить себя. Ахахахаха! И в этом и есть весть нынешний смысл? Ахаха, чтобы потом умереть? Ахаха! Да вы, ребят, ебнулись! Ахаха, нет, ну правда! Ходить по краю.... Это как смотреть через прозрачный забор, как кто-то ест ягоды. Понимаешь? И ты хочешь эти ягоды. И что с этого? Это не твои ягоды. В чем смысл этого? А в том, что мы хотим наше, и мы хотим не наше. Хотим то, чего у нас нет, то, к чему мы привыкли и то, к чему не привыкли. Смотря прямо, не видя того, что по бокам, не считаясь с этим – и в этом часть этой огромной проблемы. Другая часть проблемы - это мы сами, сами люди - все такие ути-пути – ты влюбилась, я влюбился, вооон тот человек влюбился… открываешь глаза, а с тобой огроменный кусок дерьмища, который ты на самом деле ненавидишь, но ты только представь, ахахаха, кто-то не может открыть глаза! Это и пичально и смищно! Ахаха! Он не может! Блять, не может! Не может! И нихера не видит! Любит и ненавидит! ЛЮБИТ И НЕНАВИДИТ! Ахаха, что может быть ужаснее? Только то, что он в конце сдохнет, и, хер его знает, умрет он, осознав все это или нет. А ты прикинь, когда этот кусок дерьмища тебя любит!- Тут я начинаю говорить с сарказмом. Догадается об этом Валя или нет – я не знаю. Тем не менее я морщусь: -Фуууу!!!! МЕРЗКО! Это дерьмо плетется за тобой. Образно. Оно любит тебя, рисует тебя в мечтах! – как это противно.- Представь свое фото, где ты стоишь рядом с огроменной какахой! И хер ты ему объяснишь, что оно всего лишь дерьмо и тебе до него нет дела! В самом же деле! Какое лично мне дело до него?! Ахаха, оно этого не понимает! Кусок отстоя со своими чувствами! У меня своим голова забита! И так довольно часто... так происходит. Но знаешь, что смищнее? Хохохо ! Пока это говно любит тебя, ты любишь другого, не подозревая, что ты и сам гребанный кусок дерьма! Ахахахахахахахахахахахаха! Вот так-то.
В ответ на всю эту длинную тираду Валя лишь мотает головой.
-Мдаааа,- изрекает она после нескольких минут молчанья. Я смотрю на нее, как Петрушка смотрит в камеру, на зрителя, со своей обыденной улыбкой. Он всего лишь игрушка, Петрушка. И я улыбаюсь, пусть немного странно и истерично, но такова сейчас моя улыбка.
-Щито? Не радужно? Максимально? Не по-взрослому? А знаешь что?
-Ммм?- Валя приподнимает вопросительно бровь. Это идеальная пауза.
-Да никому нахер нет дела на мнение взрослых людей! Ты думаешь, почему они такие все груженые, унылые, серые и однотипные? Нельзя же изъясняться, как хочешь в этом мире! Ибо все хер поклали на тебя! И только зависть осталась в их сердцах! Кто ты такой, когда смотришь на дерьмовый мир, своим дерьмовым взглядом, в котором все дерьмо? Не повзрослевший, зеленый гавнюк и молокосос, нихера в нем не понимающий! Считая всех дерьмом, ты не замечаешь, что проблема в тебе, а не в том, что люди дерьмо! Так говорят они. Ахаха!- что люди знают обо мне? Что знаю я о людях? Ничего!- Да, проблема во мне, а не вас, от этого я и смеюсь, жалкие вы****ки! Я не развиваюсь, не стремлюсь к лучшему, к благому и к великому! Вот, - закончил я.
-Вот это тебя несет,- улыбается Валя. Я не знаю, какие у нее глаза, ибо никогда их не видел.
-Ахаха… Я принял пост-хардкорчик внутриушечно,- отвечаю я, смеясь. Все что я сказал – бред и пустяк, до которого никому нет дела.
Теперь смеется и Валя.
-Ахахаха. Забавно.
-Просто ты умрешь - исходи из этой проблемы. Ибо другой у тебя нет - это и верхушка и конец пирамиды всех проблем, которые есть у человека. В конце концов, я всего лишь хочу сказать, что ты можешь желать многое, но получишь только то, что разрешено,- на этом наша с ней беседа заканчивается. Я знаю, что скоро мой мир рухнет. Скорее всего, рухнет окончательно. Он закончится так же, как и эта беседа. Останется после него лишь серая пустота.
 Мир мой рухнет, а «Гражданская Война» в семье не окончится. И я не боюсь этого… Ибо я устал бояться этого. Я не привык жить без этого, хотя и мог бы…
Тут может быть две вехи – одна, в которой я сразу становлюсь говном в чьей-то жизни, той какахой, которая плетется за человеком, и другая – которая не существует, которая не может существовать, которая все равно остается реальной.
Каждый человек, наверно, пытается что-то донести в этом мире до других. Я, например, пытаюсь донести в своих руках горсть фекалий и размазать ее по лицу человечества, попутно и самому в ней умывшись. Ибо нехер мне выделяться из толпы.
После диалога с Валей я иду домой. Перебираю своими кривыми ногами, как говорят сестра с тетей, по серому мокрому асфальту.
Осенние дожди смывают с жизни частичку лета, частичку радости и беззаботности. Но только не для тех людей у кого есть дети. У них вообще свои законы. Всё, в жопу таких людей, про них можно забыть. Они, блять, закончили эру своей прежней жизни. Они в этом Кругу. В том Кругу, в который вступают почти все.
И вот я иду. Не вперед, а назад. Иду домой, туда, куда не хочу идти, туда, где меня ждет оппозиция. Иду и смотрю себе под ноги, и то, даже не вникая в суть мелькающей под ними асфальтированной дорожки.
И тут происходит то, что не может произойти ни только в моей жизни, да и вообще во всем мире – я налетаю на девушку. Я врезаюсь в нее, чуть не сбивая ее с ног. Для смертника вроде меня – это не столь страшно, однако, когда я поднимаю на нее глаза, я понимаю, что всё! ПИЗ*ДА МНЕ! Я влюбился. Это чертов «кокаиновый бум!».
Я вижу ее большие светло-зеленые глаза, которые можно легко спутать с голубыми при должном освещении. Вижу ее высокие скулы на четком овале головы, обрамляемого светлыми волосами. Ее пухлые чувственные губы, которые из-за гигиенической помады, кажутся более темными. Ее взгляд, смысл которого я так и не понял.
Она чуть ниже меня, и смотрит снизу вверх, именно мне в глаза. Мне стоит дать себе по морде, дабы убедиться, что это всё всерьез, но вместо этого я неотрывно смотрю ей в глаза, все больше и больше привязываясь к ней своим сердцем, своим жалким органом, гоняющим кровь, по моему жалкому телу. Нет, я не жалею себя, это меня жалели другие, и теперь я просто считаюсь с их мнением. Я свыкся со своей ничтожностью, ибо с волками жить – по волчьи выть… однако люди забыли, что волчья голова и без тела укусит. Не знаю, что это значит в моем случае, но думаю, скоро узнаю. Тем не менее, я погряз в глазах этой милой девушки, именно милой, ибо срать я хотел на ваше мнение о ее симпатичности. Ваш вкус и цвет меня совсем не волнует, так же как и вас не волнуют мои предпочтения и мысли.
Рядом с ней, я подумал, что мне уже можно идти прыгать под колеса, так как вся эта ситуация явно грезила безысходностью, в которой я остаюсь один на этой дорожке, ведь такова суть этой вехи, как в принципе, и другой.
Чуя как время, вернее его остаток, в виде песка проскальзывает сквозь мои пальцы, я решаюсь на пустяк, на мелочь, на всего лишь обыкновенную мелочь, которая в этот момент меня не по-детски волнует, которая дико выносит мой мозг за пределы спокойствия.  Легко сохранить спокойствие, когда тебе нет дела до ситуации, но не тогда, когда ты кладешь свою голову на плаху.
-Ой, прошу прощения,- извиняюсь я, как зачарованный змий, глядя сказочной девушке в глаза. Возможно, когда я моргну, а затем выморгну, ее уже не будет здесь, рядом со мной.
-Да ничего… - после этих слов всё затягивается в спираль, которая не должна вас волновать.
Время, как перемотанная песня, стремительно выстраивает наши с девушкой отношения, которую, кстати, зовут… хер вам, а не ее имя. Для вас она просто Девушка.
Из разных слов формируемся Мы, оставляя позади Я и Девушка, как отдельные части.
В память четко и навсегда врезается вкус ее губ, взгляд ее больших и красивых глаз, запах волос, ее нос, который я считаю милым, и который так забавно вкупе с ее горячим дыханием щекочет мне шею. В моей голове как картина из несмываемых чернил вырисовывается Девушка, тонущая в моих объятиях, на чьем животе, как венец чего-то чистого и наивного, неиспорченного и идеального остается мой поцелуй. Эта картина только для меня, такой больше не будет ни у кого. Никто, даже я, не оставит на ней ни единого темного пятна, ни единой царапины, потому что ее я берегу, как единственную в мире жемчужину, как кристаллик льда, который может растаять от слишком горячего прикосновения любящих рук.
Ее лицо, с выразительными бровями, которые словно отображают настроение ее души… ее смех, который заставляет мое сердце биться чаще… Ее изгибы и контура, ее родинка справа, которая немного выше уголка ее губ… все это, как частички невиданной мозаики, такой грандиозной и доступной только мне одному. Эти листы нашей жизни, которые я на ночь прячу под подушкой в укромном месте, от чужих рук. Эти листы даже я боюсь перечитывать, каждый раз завораживаясь от каждого написанного на них слова, ведь это слишком идеально, чтобы быть правдой.
Девушка стала моим сном, который я так боялся развеять. Она в тоже время стала и страхом, который сформировался в четкий вопрос: «что, если однажды я проснусь, и пойму, что зря это сделал, что зря не умер, оставшись в этой идиллии?».
Она как ангел милосердия, своей легкой поступью ступила на землю пропахшую жаждой моей крови, она вступила на территорию «гражданской войны» моего дома. С ее появлением в доме Дэлакруа, все пули, выпущенные в меня, разбивались об невидимый заслон сотворенной Ее дланью. Девушка легко вошла в этот дом, став намного любимее, чем я. И я был рад этому, хотя бы потому, что она была в безопасности. Все попытки оппозиции против меня завербовать Ее к себе в ряды рушились, как карточные домики, летящие на пол под силой Ее ветра.
Девушка вошла в мой дом новой любимой дочерью, в то время, как в ее дом, вошел неким проходимцем. Казалось бы, к «гражданской войне» присоединилась третья сторона, и теперь мне приходилось воевать на два фронта. И если дом Далакруа, вернее его оппозиция  не имела влияния на Девушку, то оппозиция дома Девушки всячески старалось направить Ее на путь избранный ее семьей. Здесь идиллия давала весомую трещину. А любая трещина, будь она на стекле или в жизни пускала «паутину», за которой, несомненно, шла разруха. Не знаю, кто убил Нас – Я, Она или Они. Но, в конце концов, я остался один. Один везде. Ослабленный и разбитый, я принял последний бой в этой «гражданской войне», но так, как я остался без вез великого Щита, когда-то построенного Ею, меня просто-напросто морально сломили и словесно отмудохали по почкам. Так, в силу своей ничтожности я покинул свой дом на несколько суток. На звонки я отвечал примерно так: « На ночь не ждите», после этого трубка с моей стороны «вешалась», вызывая эпичные приступы ярости у моих любимых домочадцев.
На эти пару дней я стал призраком. Хером скитающимся по городу. Я все более и более понимал слова из песни Виктора Цоя – «песня без слов, ночь без сна, все в свое время – зима и весна…». Для меня, однако, была осень. Девушка, казалась весной, так рано кончившейся и до которой еще так долго. Где-то там, за потерянным горизонтом, далеко-далеко от Шангри-Ла приближалась зимовка, которую я боялся не пережить.
Склонность к саморазрушению и деструктивное поведение всегда приносят свои плоды. Мне в виде ягод досталось мое одиночество. И осознание незаконченности этой истории. И как, я ожидал, мой мир рухнул. «Кокаиновый бум» сменился болезненной «ломкой».
Я так и не понял, что же все-таки случилось. Может, покуда нос в «пудре» был – ложью жил, и все, что было между мной и девушкой было лишь галлюцинацией на почве безумной и радостной любви?
Так или иначе я потерялся, не понимая, что происходит. 
А потом я просто огрубел. Когда ты мертв, ты не боишься смерти. Когда ты не веришь в Бога, ты не привязываешься к земле и не дрожишь перед собственными пороками.
Я перестал быть человеком, но и не быть им я просто не мог.
Я начал встречать старых друзей. И не знаю, что больше выдавало мой истеричный смех – мои глаза или же мой рот, блюющий колкими словами. Я не стремился кого-либо задеть – они задевались сами.
Я видел своих бывших. Видел девушек так и не давших мне шанса. И с каждым «новым» старым лицом я смеялся все сильнее и сильнее. Взгляды на этих шалав, так помешанных на чём-то неизвестном, вроде моды, опыта, статуса, лжеморали, и никому ненужной гордости. Я упивался их никчемностью, наблюдая за их жизнью в этом Кругу. Я видел, как этот Круг забирал каждую из них, как Он их в каком-то роде пожирал. И смеялся, держась за живот, потому что эти твари могли и меня затащить в этот Круг.
Я видел друзей своих. Видел, как они ошивались возле грани этого Круга и я вновь смеялся. Каждый из них уже одной ногой стоял в этом Кругу, они пытались обойти Его, но Он так упорно и неспешно засасывал их, расширяя свой диаметр, что оставаться вне Его ребята уже просто не могли. На них можно было ставить крест. Я подарил им любовь свою, настоящую, а не Иисусью, не Божечкину! А они так медленно развеяли ее по ветру. Теперь им нужна рука помощи, но кто протянет ее им? Я? Ахахаха! Я не исправлю своих ошибок, не исправлю и их.
Так исчезали друзья мои. Кто они? Боль моя. Я провожал их взглядом и смеялся им вслед, желая удачного пути. Как и этот Круг их настигла пирамида двух коренных проблем, и этого мои друзья уже не могли понять.

И вот я сижу на кровати, смотрю на всю эту так называемую «оппозицию», которая так усиленно пытается меня завербовать, сделать таким же, как и они, втянуть в порочный этот Круг.
Я смотрю и в душе смеюсь, оставаясь серьезным на лицо. Они разрушили меня за все эти годы. Но я смеюсь в душе. Мой выбор таков: для них и для вас я умер… для них я теперь мертв… так же как и брат мой.
Что будет со мной дальше, как я буду жить – меня, увы, это больше не волнует. Но до тех пор, пока этот Круг не пожрал меня, не испил моей крови и не лишил меня души, я буду идти по этой жизни жалким подобием несмертного лица, человека с одной лишь целью – не умереть…
И я бы давно уже сошел с ума и к ногам господ своих припал губами, но только память о той картине светлой с Девушкой на полтоне, что спрятана в руинах души моей больной, мне придает немного сил, для слов последних, как щелочь едких и острых, как сам язык...


В конце концов, это всего лишь история на клочках бумаги… и многого я так и не рассказал.


И нет, что вы, это не история о любви! Это история о том, что мир – дерьмо! Не более.






Чёрд,
   ну, конечно же,
      я всё это выдумал!
У меня же
     офигенные родители!
И девушка тоже
 просто охереть можно!



Сентябрь
2013 г.