Дождь

      
       Всю ночь шёл дождь.
       Мне не спалось...

       С молчаливой покорностью прислушивался я к разноголосым созвучиям за полусонным окном. А мой ночной приятель — дождь — как виртуозный музыкант играл, играл на чародейных инструментах. И музыка его прекрасная, моим сознаньем овладевшая, лилась, лилась отрадой неземной. Струилась величаво. И дивною гармонией звуков дух возвышала до небес. В ней слышалось то перекатный шум леса, то тихий всплеск волны, то щебетанье птиц весною, то сладкий шёпот девушки влюблённой, то робкое моленье старика, то поцелуй невесты непорочный, то чистый детский смех.

       И падали в ночной покой капельками света золотого звуки дождевые — падали так безмятежно, что я, забыв про всё на свете, вслушивался в музыку волшебную, через себя её пропускал, и мнилось мне, что, может быть, и у дождя, всё так же, как у человека, есть душа, а значит, есть и радости, и горести, и есть свой... возраст. А почему б и нет? Раз возраст есть у нас, людей, то и у дождей он быть обязан...

       Да вот возьмите и окунитесь сами с фантазией в ту музыку маэстро! По нитям дождевым в его ночное царство отыщите путь — тогда вы и поймёте всю до капельки его суть.

       Слышите?.. Сейчас вот за окном легко и беззаботно, весёлым перезвоном, как будто бы по клавишам шального клавесина, дождь храбро тарабанит в жестяный подоконник: три, четыре, пять... Скорей всего, то неугомонный дождика сынок, дождёнок-малыш, на музыкальном инструменте так учится играть...

       А вот вдруг ни с того ни с сего слезинки-горошинки, переливаясь, всхлипывая, струей жемчужною закапали с ресниц обиженно — и следом пролились легчайшей трелью флейты на тонкое оконное стекло. А это кто, вы спросите? То, видимо, чего-то испугавшись, захныкала, закапала, заплакала дождинушка — дождя дочурка, милая кровинушка.

       Но вслед за этим капли крупные шутливою и громкой увертюрой грянули по крыше, мостовой... А это означает, что дождик-папа, деток усмиряя, скомандовал идти им отдыхать в воздушный замок свой. И дети малость поворчали, ещё немного пожурчали, да мирной пылью водяною заструились и разлились — смиренно, не мешкотно и тихо улеглись.

       И всё ж им хочется резвиться! Один другого догонять, плясать, смеяться, веселиться, под звуки зажигательного вальса по лужам собственным скакать.

       И вот они с желаньем юным выходят снова погулять, чтоб свежею проделкою ночь снова удивлять: алмазной пылью капли водяные повсюду рассыпать. Вот так потеха — лопнуть со смеха! Да чтоб проказам милым детей не потакать, уж время вновь отцовской лире повелевать да свой отцовский нрав им показать.

       И помаленечку утихли, замерли дождишки — детишки-шалунишки. Мелодией разноголосою они, послушные, скатились в колыбельку отдыхать.

       И вот уже мотивом ласковым, мягко и строго, скупо и сладостно, сквозь пустоту времени и бренности, певучим скрипки голосом самозабвенно дождь за окном струит. То в думу погружённая застенчиво и нежно, над безмятежной колыбелью красавица дождинка-мама песнь светлую, веками выстраданную, своим младенцам милым напевно шелестит. Совсем она тихонечко поёт свою из песен лучшую, но слышит её голос чистый и разумеет всё до капельки не только дети малые — и звёзды во Вселенной, за облаками вдалеке. Ведь поёт она её на всем, везде понятном языке... 

       И у меня от многоточия той песенки дождя прелестного сердечко неожиданно в груди то затрепещет птицею, забьётся светлой радостью, то вдруг в воспоминаниях потонет безвозвратно — в безоблачных своих. И я тогда под песни покорные смыкаю веки плавно и окунаюсь счастливо в раздумия блаженные свои, чтоб их испить до капли... 

       О чём они, раздумия мои? Об этом достоверно знает ночь. И мой приятель — дождь.

       — Не так ли?

       — Кап-кап, кап-кап. Всё так-так, так-так... — в ответ, я слышу, шелестят мне дождевые капли.